Вы зашли на сайт (стр. 5 )

С Вернером Хеллером, подданным ФРГ, я познакомился в 1975 году во время разбора Библии на одной частной квартире верующего. Он представился коммивояжером фирмы "Мерседес-Бенц", приехавшим в Москву на международную автомобильную выставку. Спустя несколько месяцев Вернер снова появился в Ленинграде, но уже как турист, а годом позднее поводом для его поездки в СССР была встреча с дальними родственниками — обрусевшими немцами. Обычно в Ленинграде он бывал несколько дней, затем куда-то исчезал и опять возвращался.

Хеллер довольно сносно говорит по-русски и вполне может сойти за жителя Прибалтики, но его манера беседы производит неприятное впечатление: обращаясь к собеседнику, он заискивающе заглядывает ему в глаза, хотя, по-моему, эта робость показная. Посещая наши молитвенные собрания, Вернер одевался очень скромно, на грани бедности, ходил в поношенном костюме и носил рубашки с сильно застиранными воротничками — ни дать ни взять отрешенный от мира сего верующий.

О настоящей сути его поездок я узнал от Аиды Скрипниковой, рассказавшей мне, как её и Катю Бойко задержали, когда они передавали Хеллеру номера "бюллетеней", содержавшие очередное измышление об "убийстве верующего атеистами".

— Он наш брат по вере, — возмущалась Аида, и его, конечно, не могла не взволновать трагическая судьба единоверца. Что ж такого в том, что Вернер хотел прочесть эти "бюллетени"?

Отголоски этого "беспокойства за судьбы единоверцев" явственно прозвучали из Кельна в передаче радиостанции "Немецкая волна", сообщившей радиослушателям о "кампании расправ над верующими в Советском Союзе". Среди жертв "атеистического террора" называлось и лицо, о котором писал "бюллетень", внимательно прочитанный Хеллером.

— Дошел голос правды до христиан мира,— поделилась со мной новостью о передаче одна "сестра". — Бог не оставляет нас своей поддержкой.

Сопоставив день отъезда Хеллера из СССР с датой, когда прозвучала в эфире информация, я понял, кто передал ее на радиостанцию. Это побудило меня внимательнее присмотреться и к другим "западным друзьям" нашей общины.

Духовное родство лидеров СЦЕХБ с такими злостными антисоветчиками, как автор клеветнической книжки "Мучение за Христа" Вурмбранд, подозрительные визиты некоторых зарубежных единоверцев во многом предопределили мой окончательный разрыв с общиной. А затем в конце концов и с религией.

Казалось бы, ничто в тот момент не могло больше связывать меня с религией и общиной, что до разрыва с ней осталось сделать всего полшага. Увы, эти полшага были слишком длинными. Убедить верующего в ошибочности его мировоззренческих взглядов могут не эмоции, а убеждения. Если к вере в бога приходят через страдания и горе, то жизнь наиболее полно зовет к себе ощущением радости, радости земного бытия. У меня же было всё: сомнения, разочарование, обида на единоверцев, боль — всё, кроме главного — радости.

Нелегко было покинуть общину. Слишком глубоко укоренилось ощущение, что за пределами общины — чужой мир, в котором ты можешь оказаться инородный телом. Кроме того, были соображения и этического характера — дескать, я не могу "перенести тернии", которые по плечу людям и слабее меня. Было и самолюбие, мешавшее признать собственные заблуждения и ошибки.

Мое здоровье опять резко ухудшилось, я попал в больницу и склонен был считать это божьим наказанием. То была последняя вспышка религиозных чувств. Меня охватило беспокойство, что, конфликтуя с "миром", мы теряем мир с богом, что действия "старших братьев" могут лишить всех верующих СЦЕХБ божьего благословения. Из этих благих побуждений я обратился с письмом-обращением к верующим, членам ленинградской поместной церкви баптистов-"инициативников". Письмо я послал Маховицкому, Азарову, Везикову, Бойко и Малышеву с настоятельной просьбой зачитать и обсудить его на собрании общины.

Письмо отняло у меня много душевных сил. Постоянные молитвы и длительные посты подорвали мое здоровье, усугубив процесс болезни. У меня появились тяжелые приступы головной боли, несколько раз со мной случались глубокие обмороки...

В больнице моим соседом по койке оказался мужчина лет тридцати трех — тридцати пяти. Все обращались к нему по имени — Герман. Он был тяжело, безнадежно болен — лучше любого диагноза об этом говорило по-матерински заботливое отношение к нему медперсонала, проникнутое бессильным состраданием к неизлечимо больному человеку. Я наблюдал, как иной раз сестры и санитарки, глядя на Германа, когда он не видел их, украдкой смахивали слезы. Знал ли он о том, что обречен? Думаю, знал, хотя держался с большим самообладанием.

Помня о долге христианина, я решил во что бы то ни стало "спасти" душу Германа, примирив его с богом.

Я не жалел красок, описывая, какое блаженство в вечности испытывают те, кто принял в сердце Христа. И наоборот: какие адовы муки ожидают людей, отвергнувших божественную благодать. Наверное, никогда я не был таким страстным, красноречивым, как тогда.

Герман слушал внимательно, не перебивая. Иногда в его глазах мелькали едва заметная ирония и нескрываемое удивление, но вслух он не высказывал своего отношения, лишь изредка улыбался. Улыбка у него была не обидная, располагала к беседе по душам.

— А знаешь, то, что ты говорил о загробной жизни, здорово смахивает на трусость, — однажды нарушил он молчание. — Больше того, на животный страх перед будущим...

Я ожидал всего и был готов к любым обвинениям, но только не к обвинению в трусости, которая никак, по моему мнению, не вязалась с верой в бога.

— Из твоих слов понятно, что ты веришь в бога не потому, что он существует на самом деле, — продолжал Герман, как бы не замечая моего замешательства, — а потому, что страшишься неизвестности и мучений, которые, как ты считаешь, ожидают тебя в вечности. Твоя вера, как, впрочем, и вера твоих братьев и сестер, легко может быть сформулирована так: "Чем черт не шутит, а вдруг бог есть!". Но в этом ни ты, ни они никогда не сознаетесь. Даже самим себе! Страх отнял у тебя разум, потому-то ты и ударился в религию...

Не могу объяснить почему, но после этих слов я сник и ничего не ответил. Молчал и Герман, посматривая в мою сторону. Молчание становилось неловким, и, чтобы его разрядить, я невпопад сказал:

— Что ж, по-твоему, ни бога, ни бессмертия нет?

— Бога нет, а бессмертие есть! Только смотря как его понимать, — воодушевился он. — К примеру, существует понятие: бессмертие подвига. Конечно, ты слышал про Александра Матросова?

Я утвердительно кивнул головой.

— Одна из любимых игр моего поколения — игра в Александра Матросова, — продолжал Герман. — В послевоенные годы паровое отопление было редкостью, и почти все дворы к зиме заполнялись поленницами дров, которые наша фантазия переделывала во вражеские дзоты. Мы, семи-восьмилетние пацаны, азартно штурмовали их, закрывая телом воображаемые амбразуры. Но нам не хотелось, чтобы игра кончалась гибелью героя. И мы снова и снова падали на "пулемет". В этих играх мы погибали и воскресали, повторяя подвиг героя, проникаясь в мальчишеском сознании его величием. Я — не любитель громких фраз и рассказываю тебе не для красного словца. И вспомнил об этой игре, кстати, совсем недавно, когда услышал спор своего сынишки и его приятелей о том, кому быть Матросовым. Как видишь, бессмертие Матросова проявилось и в этом — в сознании нынешнего поколения ребят.

Говоря, Герман даже раскраснелся от возбуждения. Однако вот что интересно: насколько ловко подстраивается к обстоятельствам мышление религиозного человека. В считанные секунды память услужливо подсказала мне стих из иоанновского евангелия: "Нет больше той любви, как если кто душу положит свою за друзей своих". Я не сказал про этот стих Герману, а привычно подумал: "И подвиги-то тоже от бога". Сработала привычка!

Какое-то время я не вел разговоров с Германом. Мне было обидно, что он заподозрил меня в трусости, а трусом я себя никогда не считал. Но в больнице дни текут монотонно, однообразно, и вскоре наши беседы возобновились. Мы не навязывали друг другу своих мнений, однако внимательно и я бы сказал уважительно прислушивались к доводам. Я к его, он — к моим.

Спустя две-три недели я с удивлением обнаружил, что в разговорах с Германом моя точка зрения всё больше стала склоняться к его взглядам. Не без внутренней досады на себя я вынужден был признавать свою мировоззренческую несостоятельность и житейскую неправоту.

Правда, вначале мы почти не касались вопросов религиозной догматики. Тем более, что Герман, несмотря на эрудицию, не был подготовлен к этому. Меня волновало — и в этом он шел мне навстречу, какими должны быть отношения между людьми независимо от того, исповедуют они религию или нет. Много мы говорили о том, что каждый человек должен иметь убеждения и идеалы, а также стремиться к познанию истины. Наши долгие беседы мало чем напоминали полемику людей с разной идеологией.

В те дни меня навестил "брат" Володя, и в разговоре с ним я посетовал на то, что единоверцы опять не приходят ко мне в больницу. По натуре своей мягкий и добрый человек, он неожиданно резко заявил:

— По-видимому, никто и не придет. Братья и сестры очень рассержены на тебя. И кто тебя надоумил письмо написать? — Он подозрительно оглядел палату, словно выискивая возможного подсказчика.

— Я написал правду про старших братьев, — как можно спокойнее ответил я. — Единственное, о чем теперь жалею, — не всю правду...

— Твои мысли не от бога, от — человеков,— вспыхнув, сказал "брат" Володя. — А раз так — значит, ты заблуждаешься.

— Но в чем? Что бог сносит ложь? Что люди, называющие себя детьми божьими, обманывают не только себя, но и других? — вырвалось у меня неожиданно для самого себя.

— О как ты заговорил! Покайся! Спасения тебе не будет. Покайся сейчас же!

"Брат", не поднимаясь со стула, резко отодвинулся от койки. Наступила тишина. Наши глаза встретились. Я не отвел взгляда и с койки не встал.

Впервые за время пребывания в секте я нарушил один из самых важных догматов — не откликнулся на молитвенный призыв единоверца.

Я оглянулся на койку, где лежал Герман. Бледный, белее подушки, он тихо сказал:

— Твои братья показывают зубы. От бога ли это?

Пробыл я в больнице еще недели три. Никто из единоверцев не приходил. Впрочем, ничего хорошего от их визитов я и не ждал. Знал: если и придут, будут призывать к покаянию или упрекать в вероотступничестве.

Последние дни перед выпиской из больницы я проводил у постели Германа. Он был плох. Люди, лежащие в палате не один месяц, не хуже врачей чувствуют состояние соседей-больных. Я понимал, что с уходом из больницы теряю очень мне нужного человека и, по всему видно, теряю навсегда...

Когда медсестра напомнила мне, что надо уходить, у Германа хватило сил приподняться в постели. У меня на глазах выступили слезы — последний раз Герман так поднимался, когда к нему приходил восьмилетний сын. — Прости меня, — сказал он. — Жаль, что не доспорили. Ты счастливее меня... Выходишь... Верю, что выходишь не только из больницы... И будешь здоровым не только физически. Мой тебе совет — найди в себе силы не останавливаться на полпути. Половинка всегда хуже целого, — пытался он улыбнуться.

Я осторожно обнял его...

Не останавливаться на полпути! С этой мыслью, еще четко не представляя, что буду делать, я пришел на молитвенное собрание. Больше всего меня волновала тогда судьба моего письма-обращения к верующим. Я уже не думал о том, почему "старшие братья" не ответили на него. Их молчание было понятно: в письме обличалось лжепастырское служение как пресвитеров и проповедников ленинградской общины, так и служителей СЦЕХБ. Но знают ли об этом рядовые верующие? И что они скажут, прочтя письмо? Конечно же, сейчас бы я написал его иначе, но и сегодня готов был подписаться под каждой его строкой.

Началось молитвенное собрание, ничем не отличавшееся от сотен других, на которых я бывал раньше. С кафедры звучали проповеди, в молитвенном зале пели гимны, читали духовные стихи.

Богослужение подходило к концу, и его руководящий — диакон Иван Адамович призвал всех к заключительной молитве. "Аминь!" — закончили молящиеся. Стоявший рядом со мной "брат" Павел подтолкнул меня в бок.

— Руководящий-то не вознес хвалы господу за твое исцеление.

Я и сам уже подумал об этом. Такое было впервые — чтоб о выздоровевшем единоверце не прозвучала благодарственная молитва.

Я подошел к Ивану Адамовичу, спросил, почему же он не упомянул обо мне.

— Прости, ради господа, — не добавляя слова "брат", сказал он. — Забыл как-то. Ну, ничего, сам помолись.

Всё это — и подчеркнутая сдержанность в обращении ко мне некоторых "братьев" и "сестер", и "забывчивость" диакона, и шепоток за моей спиной — свидетельствовало о том, что пастыри начали планомерно настраивать членов церкви против меня. Они не останавливались ни перед чем, всячески распространяя обо мне самые нелепые измышления, из которых, наиболее безобидным было обвинение в том, что я являюсь "орудием дьявола".

Прием был не нов для меня. "Старшие" применяли его всякий раз и зачастую не без успеха, когда нужно скомпрометировать неугодных им верующих. Так было во время ухода из общины группы Филиппова — Михайлова, так случилось и со мной.

Особо обидной для меня была внезапная перемена в отношении ко мне Александра Везикова и еще недавно считавшихся моими близкими друзьями. Под влиянием "старших" они стали избегать встреч со мной, чтобы даже ненароком не затрагивать вопрос о письме. Лишь спустя месяца три, оставшись наедине с Сашей, я спросил его:

— Почему ты уходишь от разговора, тебе разве нечего сказать мне?

— Я не знаю, что и ответить. — Он смущенно отвел взгляд. — Ты за последнее время резко изменился.

— Но это же — малодушие, трусость. Ты молчишь потому, что у тебя нет и не может быть возражений. Я написал правду.

Везиков, по-прежнему избегая смотреть мне в лицо, засуетился и стал торопливо прощаться.

Некоторым утешением для меня было сочувствие тех членов церкви, которые после моего выхода из больницы и появления на молитвенных собраниях, опасливо озираясь, подходили ко мне и тихо высказывали слова одобрения. На их лицах — растерянность, смущение и одновременно молчаливое согласие со мной.

Мое присутствие в общине невозможно было игнорировать, но "старшие братья" отнюдь не стремились открыто обсуждать письмо. Когда же я заводил разговор об этом, мне говорили, а точнее указывали: "Думай, что хочешь. Но мысли свои держи при себе".

Тем временем в общине шло дотошное "расследование": под чью диктовку я писал письмо-обращение? "Старшим" никак не хотелось признавать его просто голосом совести человеческой. Едва сдерживаясь от злости, они оскорбляли меня: "Ты предаешь Христа и церковь, обнажая ее наготу как невесты Христовой! Господь покарает тебя за это преступление! Ты продался атеистам!"

Особенно изощрялись в нападках пастыри и их друзья, потому что именно их поступки я разоблачал в письме как неблаговидные. Слушая их, мне было больно видеть, как, подобно карточному домику, рассыпаются в прах мои прежние представления о людях, лицемерно называвших меня своим "братом"'.

И все же, скрепя сердце, "старшие братья" были вынуждены огласить письмо на членском собрании. Маховицкий в мое отсутствие зачитал его, утаив самые разоблачительные места. Ни у кого — даже у самых фанатичных верующих — не хватило духу опровергнуть мои обвинения, высказанные в адрес совета церквей ЕХБ, "старших братьев" ленинградской общины баптистов-"инициативников".

Я твердо решил уйти из секты. Но ее руководство, зная мое настроение, поспешило "опередить" меня и объявило о моем отлучении. Отлучение "объяснили" тем, что я нарушил догматические правила "обличения" старших служителей, сделав это не по евангелиям. Такой формулировкой по существу маскировалась расправа за то, что я посмел рассказать правду, которую пастыри скрывали и продолжают скрывать от рядовых членов общины баптистов-"инициативников".

Тот октябрьский день 1977 года был последним днем моего пребывания в рядах баптистов-"инициативников". С каким-то новым, необычным чувством я возвращался после собрания домой. Под ногами хрустели ледяные панцири лужиц, ветерок взъерошивал желтый ковер опавших листьев — сама природа отвлекала меня от тяжелых дум... В тот вечер, бродя без всякой цели по вечернему городу, я понял, что больше никогда не переступлю порог молитвенного дома.

...Слишком долгим было мое пробуждение от религиозных предрассудков. Оно проходило тяжело и мучительно, но тем радостней было возвращение к настоящей жизни. Я не устаю радоваться окружающему миру, улыбаться людям с открытым сердцем, быть им нужным так же, как они мне.

Но иногда тени прошлого омрачают мое настроение. В такие минуты вспоминаю людей, к которым отношусь с искренним дружелюбием и которым страстно желаю обрести себя для настоящей жизни. Мне грустно думать об Александре и Вере Везиковых, Ольге и Галине Куявских, Ольге Русаковой, Геннадии Ефремове и о многих других верующих, обрекших себя на духовное рабство в юдоли религиозной печали. Мне больно за них.

См. и http://*****/doc/klir-1951.doc 1951 год: Клир от пят, до макушки.

--

Любовь и семья М.1966 РНБ 66-2/1Немало пережитков прошлого в отношении женщин и детей бытует в советских республиках.. Здесь браки в ряде случаев заключаются по воле родителей, за невесту берут (правда, тайно) калым, похищают девушек, выдают замуж несовершеннолетних. Причем несовершеннолетию выходят замуж не только по воле родителей, но и по своему желанию, подчиняясь старым моральным предрассудкам, когда, девушка в 20 лет считается уже "перестарком". Это приводит к тому, что девушки бросают учиться в старших классах школы, неохотно идут в техникумы, в высшие учебные заведения. Например, в Казахстане в седьмых классах остается немногим больше половины девочек, начинавших обучение.

Наиболее отвратительный пережиток прошлого — встречающиеся еще случаи многоженства, которое обычно бывает замаскированным (например, в Азербайджане и Туркмении). Обычно делается так: первый брак оформляется в загсе, а последующие санкционируются муллой. Чтобы дети от всех жен считались "законными", их приписывают той жене, брак с которой зарегистрирован. И она скоро становится многодетной матерью и получает пособие от государства.

К феодально-байским пережиткам относится затворничество женщин, лишение ее возможности получить среднее или высшее образование и т. п. Остатки гаремно-домостроевского отношения к замужней женщине иногда наблюдаются и среди русского населения. Они выражаются в том, что муж запрещает жене ходить в клуб, участвовать в художественной самодеятельности, учиться и т. п.

В среднеазиатских и закавказских республиках ведется активная борьба за равноправие женщин в семье, против многоженства, грубого отношения к женщине, против попыток ограничить ее жизнь рамками семьи.

Тяжелым наследием прошлого являются религиозные предрассудки, задерживающие развитие новых отношений в браке и семье. Подобные предрассудки вредны тем, что они мешают вступлению в брак атеиста с верующей, разъединяют людей разной веры, способствуют уродливому воспитанию детей, благословляют порабощение женщины мужчиной и семьей, вызывают конфликты между родителями и детьми.

Автору лично известен случай с девушкой Н. (из Репьевского района Воронежской области). Вскоре после окончания Великой Отечественной войны Н., участница войны, веселая и боевая, вышла замуж за парня, состоявшего в секте "истинно православных христиан". Сколько было в ней силы, она боролась против влияния сектантов, старалась вырвать мужа из пут религии, но все ее усилия оказались безуспешными. Через три года она попала в психиатрическую больницу, оставив в изуверской среде двоих детей.

Верующие старики обычно навязывают молодым, вступающим в брак, свои обряды, свой строй семейных отношений, нередко обманным путем, без ведома родителей, совершают религиозные обряды над внуками. После поступления детей в школу из семей, где господствует религия, в неокрепшем сознании ребенка возникает конфликт двух мировоззрений — научного, которое дает школа, и ненаучного, которое внушается взрослыми членами семьи. Чтобы угодить родителям, дети послушно выполняют те или иные религиозные обряды даже тогда, когда сами внутренне чувствуют их бессмысленность. В школе же они подчиняются требованиям учителя. И эта борьба вызывает раздвоение сознания ребенка, способствует выработке лицемерных черт характера, а иногда приводит к трагическому концу.

Кроме того, религия, отравляя сознание детей верой в загробную жизнь, в сверхъестественные силы, в "божью кару" и в "божью помощь", ослабляет их веру в собственные силы, в неограниченные возможности человеческого разума, снижает чувство ответственности за свои поступки перед своими товарищами, перед обществом. Верующие родители, прививая детям религиозные воззрения, сами того не понимая, лишают их возможности испытать многие радости жизни, познать счастье свободного труда..

Кое-где можно столкнуться с остатками первобытной "любовной магии", которая выражается в "присушках", "наговорах", "заговорах" и т. п. Группа студентов работала в одном из колхозов Анненского района Воронежской области. После рабочего дня ребята пришли в красный уголок фермы, где были девушки - доярки. Зашел туда и преподаватель. Доярка угостила его семечками, а потом вдруг покраснела и сказала: "Я прошу вас, отдайте мне эти семечки, я вам дам другие". Позднее стало известно, что Таня ходила с семечками к бабке — "специалисту" по "присушкам", и та "заговорила" их на студента чтобы он "присох" к Тане и остался в селе. Подобные "эксперименты" тоже не безвредны: они мешают человеку рассчитывать на собственные способности, на силу личного обаяния и порождают ложные надежды найти помощь в неких сверхъестественных силах.

В тесной связи с религиозными предрассудками находятся националистические пережитки, которые тоже разрушительно действуют на брачно-семейные отношения. Укрепление уз дружбы между всеми нациями Советского Союза, подвижность населения, вызванная развитием новых районов страны, служба в армии, обучение в специальных средних и высших учебных заведениях, расположенных в разных городах, способствуют возникновению межнациональных браков. Как показывают выборочные статистические данные, учитывающие лишь детей, у которых отец другой национальности, и, следовательно, не включающих бездетные брачные союзы между людьми разных наций, межнациональные и межрасовые браки составляют свыше 11 процентов (подсчеты автора).

Для большинства советских людей, вступающих в брак, национальность невесты или жениха не играет никакой роли. Характерный факт: С., по национальности русский, лишь через год после женитьбы (при рождении ребенка) узнал, что его жена — коми.

Но бывают еще факты, когда молодые люди подвергаются грубому нажиму со стороны родителей мужа или жены. И национализм в своеобразной форме возрождает в новых условиях старую трагедию Монтекки н Капулетти.

"Я познакомилась с парнем-осетином, — пишет читательница Лилия Константиновна Евдокимова из Бухары, — и мы полюбили друг друга. Несколько раз мы приходили к выводу, что нам нужно расстаться, так как его родители запрещали ему жениться на русской. Но разлучиться у нас не хватило сил, и я стала матерью. Теперь, думаю, родители не посмеют отнять у ребенка отца. Но я ошиблась: отец и мать настойчиво звали его к себе в Северную Осетию. Уезжая, он обещал сделать все, чтобы возвратиться. Но не приехал. Я написала письмо родным отца моего ребенка. Они ответили. Но сколько жестокости и бесчеловечности было в этом письме! "Устраивай свою жизнь без нашего сына и будь счастлива", — писали они. — Сын, по нашему обычаю, должен жить с родителями. Ты же с нами жить не можешь — у тебя другая вера. Но я не знаю никакой веры. Единственная вера у меня — моя любовь. Все это выглядело бы смешно, если бы не было очень грустно. Муж пишет: "Кроме тебя мне никакой другой женщины не нужно, скучаю по сыну, но... не могу пойти против воли родителей".

Некоторые мужчины и женщины все же идут наперекор воле родных и приезжают к ним с женой или мужем другой национальности. Тогда разгорается борьба между молодой семьей и стариками, настойчиво пытающимися расторгнуть неугодный им брак. Немало требуется сил и мужества молодоженам, чтобы сохранить свой союз.

К нам обратилась девушка-татарка с просьбой разрешить ее сомнения: "Я учусь в институте и полюбила здесь русского парня. Он очень хороший. Мы решили вступить в брак. Но об этом узнали мои родители и вызвали меня домой. Отец, мать, братья, многочисленные родственники стали меня убеждать и стыдить: "У тебя нет национальной гордости. Татарка, у которой есть национальная гордость, выходит замуж за татарина".

--

С: http://fr-noctis. /

20 Август 2007 @ 09:48

Nikon71 // Православное сектантство  

Меня давно волнует тема сектантства в нашей православной церкви. Может ли обычный приход стать сектой? Из моих наблюдений, это одна из самых животрепещущих проблем. Часто можно слышать мнения о том, что наша церковь находится на гране раскола. Почему? Почему вообще возможен раскол в нашей церкви? Наверное, потому что между православными нет единства.
Я опубликовал кляузу не для того, что бы приколоться над этими несчастными тетушками и алтарниками, а для того, что б хоть кто-то обратил внимание на то, что творится внутри наших приходов. Всё ли там нормально, и самое главное православно? На каких принципах строятся наши приходы? Я очень удивился, что эта публикация вызвала такой резонанс. Очень интересно изучать религиозность прихожан. Много станет понятно, о состоянии нашей современной церковности, если внимательно вглядеться во что верят наши прихожане и как реализуются наши религиозные потребности?
Я проводил социальные опросы в своем приходе результаты которых меня просто поразили. Евангелие читают только те кто постоянно ходит в храм и то читают потому что надо читать, а не потому что это интересует. Крайне редко задаются вопросы по текстам Евангелия, но почти постоянно спрашивают что можно есть в пост, а что нет. Такое впечатление создается, что христианство - это религия еды. Как бы не оскоромится в пост - вот в чем столп и утверждение истины. Среди так называемых воцерковленных прихожан мало кто вообще верит в Вечную Жизнь, но практически все верят в колдунов, сглаз и порчу. Постоянно подозревают друг друга в колдовстве. Меня порой поражает, когда на вид образованные люди, много лет посещающие храм вполне серьёзно подозревают в колдовстве своих собратьев с которыми они причащаются из одной чаши.
Пост стал добродетелью и надо умереть, но устав соблюсти, когда как это во все времена пост был средством для достижения добродетели. Произошла подмена понятий. Еда у нас становится камнем, на котором мы строим свою духовную жизнь. Поэтому как это так попы обновленцы благословляют поститься по мере своего здоровья. И не важно, что Игнатий Бринчанинов благословлял в пост больных пить даже мясной бульон. В уставе написано сухоядение, значит сухоядение.
Я сам лично слышал, как один поп типиконщик не разрешил беременной женщине во время Великого поста кушать постное масло среди недели. Я был просто в шоке, где же Любовь как главный принцип христианства. Любовь как и святость представляется как недосигаемые понятия и поэтому о них не надо беспокоится и можно продолжать барахтаться в обрядоверии и фарисействе как в болоте. Такой поп точно наверное на месте Христа не стал бы исцелять несчастных в субботу. Ведь закон не велит, потерпит до понедельника ничего страшного, зато всё будет по типикону. И если бы это было бы каким то исключением, а то это распространено повсеместно.
А радость от жизни в нашей современной православной религиозности вообще стоит на особом месте. Смех, шутки, приличные танцы типа вальса и другие невинные удовольствия в ультроправославной среде считаются величайшим грехом, хотя быть стукачом, двуличным, заискивать перед священником, а за его спиной бесстыдно осуждать его, плести приходские интриги вообще грехом не считаются. Лицо у православного человека должно быть уныло-умиленно-идиотским. Вот тогда это действительно лицо православно верующего человека.
И весь этот кошмар, который очень часто путают с православием созидается так называемыми пастырями, такие группировки православнутых, которые сами вводят священника в состояние глубокой прелести своей лестью пресмыкательством и двуличием перед священником. Эта банда деградированных баранов заставляет говорить пастыря не то что приближает их к подленному пониманию Евангелия а то что может вместится в их скудные коробочки. И то, что соответствует их пониманию. А что не вмещается, то является высокоумием и гордыней ума. Когда бараны встречаются с тем, что им не понятно, то это уныло-умиленно - идиотское лицо превращается в злобную гримасу источающую ненавесть. И батюшка конечно боится своих овечек, но постепенно пастырю это начинает нравится. Ведь само ощущение власти приятно щекотит внутри, но под толстым, толстым слоем лжи и лести очень трудно понять, что на самом деле то, властвуют они над священником, то тогда уже как говорится поздно. Таким образом формируется секта, но вид у неё вполне православный и юбки длинные и бороды и службы по типикону и т. д.
А некоторые попы сами, вкусивши пьянящий дух власти над людьми сознательно превращают людей в баранов что бы в конечном итоге стричь с них купоны, а они перед стрегущими были безгласны.
Удивительно, что даже сами люди называют себя овцами и в своем поведении в церкви уподобляются бессловесным. Легко меняют свое человеческое достоинство с ответственностью за свою жизнь на овечье животное состояние, которое лицемерно вручают как бы пастырю, но на самом деле это происходит до определенного момента. Покуда пастырь идет на поводу у своего стада, а как только овцы что то заподозрят, они тут же превращаются в волков и от пастыря даже тапочек не останется.
Для превращения людей в баранов годны все средства, но самое эффективное это страх. Построенное религиозное мировоззрение на страхе поработит волю и самого человека. Здесь самая благодатная среда для мифотворчества. Типа ИНН как печать антихриста, злобные масоны, приближающиеся гонения, скорый конец света, телевизор и компьютер как глаз антихриста и т. д. Человек теряется, он не знает как дальше существовать, в голове всё смешалось и страх леденящей рукой сковал всю душу человека. Вот тогда батюшка как оракул становится поводырем и старцем и человек становится бараном или овцой. Он входит в так называемую систему послушаний и благословлений. Но одно дело послушание монашеское, а другое дело послушание на приходе – это огромная разница. На приходе система послушаний формирует секту, а в монастыре послушание - как способ функционирования монастыря.
Зависимость тоталитарного батюшки и его овец взаимная так как над всем этом стоит миф и страх, а совсем не Евангелие. Если Евангелие освобождает человека и приносит радость, то религия построенная на мифах и страхах порабощает и уничтожает человека постепенно превращая его в животное. Между сектами невозможно единства, потому что место Христа в православной секте занимает старец. И если не обращать на это внимание, то и от РПЦ от нашей скоро ничего не останется. Аминь, как говорится. )

by nikon71

РПЦ стремится сохранить совой контроль на подвластной им "канонической территории". Хотя понятие "каноническая территория" является абсурдом. Как и название - Русская Православная Церковь, это на территории-то многонационального государства. Выходит, если ты не русский - то не православный.
Власть и РПЦ вскормила такие псевдоправославные фашизоидные группы, как "Черная сотня", "Союз православных граждан", "хоругвеносцы" и тп, желая использовать их для своих целей: расправой с оппозиций, погромов, что мы и наблюдали два года подряд на гей-прайдах, протеста против концерта Мадонны, пикетирования выставки "Осторожно, религия", список можно продолжать.
Теперь это чудовище вырвалось на свободу, и готово пожрать собственных создателей. И это еще одна причина протестовать против вмешательства РПЦ в сферу светского образования. Когда вера используется как орудие идеологической обработки для нужд государства - воспитываться будут только фанатики.

Хотим ли мы жить в православном талибане? Если нет - нужно дать решительный отпор наступлению клерикалов на светское государство!!!

Эти господа (РПЦ), прикрываясь "традиционными ценностями", проповедуя евангельскую любовь на словах, а на деле призывая к насилию, раздувая вражду к геям, атеистам, ко всякому, несогласному с мнением РПЦ, являются просто лицемерами.

"...приближаются ко Мне люди сии устами своими, и чтут Меня языком, сердце же их далеко отстоит от Меня..." (Мф.15:8)

Слова, сказанные одним из священнослужителей в адрес Московской Патриархии бьют прямо в точку: "С высоты последнего прибежища отвергнутой миром правды, с высоты амвона зазвучат слова лицемерия, человекоугодничества, и клеветы… и там, где мерцал светом невечерним Образ воплощенной истины, смеется в отвратительной гримасе личина отца лжи…все ложь: ложь каждое слово, каждая молитва, каждое таинство…"
Новосвященномученик Дамаскин, епископ Глуховский.

Не апостол ли Матфей сказал:

Наставление Иисуса о фарисеях; 

Тогда Иисус начал говорить народу и ученикам Своим
3 Итак все, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте; по делам же их не поступайте, ибо они говорят, И не делают:
4 Связывают бремена тяжелые и неудобоносимые и возлагают на плеча людям, а сами не хотят и перстом двинуть их;
7 И приветствия в народных собраниях, и чтобы люди звали их: "учитель! учитель!"
8 А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель— Христос, все же вы—братья;
9 И отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах;
10 И не называйтесь наставниками, ибо один у вас Наставник
—Христос.
12 Ибо кто возвышает себя, тот унижен будет; а кто унижает себя, тот возвысится.
13 Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам; ибо сами не входите и хотящих войти не допускаете.
25 Горе вам, книжники и фарисеи. лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда, между тем как внутри они полны хищения и неправды.
26 Фарисей слепой! очисти прежде внутренность чаши и блюда, чтобы чиста была и внешность их.
27 Горе вам, книжники в фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты;
28. Так и вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония.
34 Посему, вот, Я посылаю к вам пророков, и мудрых, и книжников; и вы иных убьете и распнете, а иных будете бить в синагогах ваших и гнать из города в город;
36 Истинно говорю вам, что все сие придет на род сей. 

1 Не судите, да не судимы будете
2 ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить.
3 И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?
4 Или как скажешь брату твоему: "дай, я выну сучок из глаза твоего", а вот, в твоем глазе бревно?
5 Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего. (Мтф. 7,1-5)

 

Август, 23, 2007 05:48 (UTC)
вначале было не слово, а вульгарные сплетения слов

Маарри Абу-ль Ала . - Твердят христиане: "Всесилен Христос" / Ну, как не дивиться той силе! / Какой бы всесильный безропотно снес, / Когда его смертные били! / Нам хвалят евреи свое божество / О добром твердят Иегове / Он добрый? Как странно! Тогда отчего / Он требует жертвенной крови?! / Разумностью, логикой веры своей / И ты не хвались, мусульманин! / В дороге пройдя мимо _сотен_ камней, / Лишь в Мекке целуешь ты камень. РЕЛИГИИ ХИТРЫМ СПЛЕТЕНИЕМ СЛОВ / СИЛКИ ДЛЯ ЛЮДЕЙ РАССТАВЛЯЮТ / РАЗЛИЧНЫ СИЛКИ - НЕИЗМЕНЕН УЛОВ: / ГЛУПЦЫ В НИХ ВСЕГДА ПОПАДАЮТ (перевод В. Демидчика).

Она> .. дело ведь не в том, умны или глупы верующие (хотя, можете мне поверить на слово, не глупы, среди нас был, например, такой неглупый человек, как Исаак Ньютон), а в том, что государственная установка на подавление любых форм теизма противоречит демократическим институтам. Если Вы лично считаете, что "религия - опиум для народа" (с) и отстаиваете эту точку зрения - это одно, если на защиту данного положения свои силы бросает государство - это совсем другое.

Мой, ZT, ответ. - Не онтологический, а эстетико-интеллектуальный подход. К вопросу надо подходить не в связи с политикой и не в аспекте "опиум или не опиум для народа", а в аспекте интеллектуально-эстетического вкуса. Например, интеллектуально-эстетический вкус оскорбляет не идея Бога, а, - во всех без исключения так называемых "священных (ух ты!) писаниях", - вульгарные об этом самом Боге россказни. Например, в своем файле http://*****/ray_jdet. htm я насмехаюсь над примитивностью конструкции рая в Коране. Меня не интересует онтология: есть ли рай действительно, или его (рая) онтологически нет. И меня, и Марка Твена, и Бертрана Рассела интересуют: насколько художественно и насколько интеллектуально интересно в романах серии "священные писания" описан (на фэнтази рован) тот свет. Ни меня, ни Марка Твена, ни Бертрана Рассела в этом аспекте романы серии "священные писания" не только не удовлетворяют, но даже крайне возмущают. В этом же аспекте всю нашу троицу (меня, ZT, М. Твена и Б. Рассела) также возмущают : 1) роман "Четыре Евангелия" и 2) повесть "Деяния апостолов".

Она> {...}

Речь идет о таких файлах.

http://*****/antirel0.htm

http://*****/maldosye. htm Образ Иисуса Христа в романе "4-ре Евангелия". ; а лучше см. : http://*****/doc/o-Petyke-i-Hriste. doc

http://*****/petr_plx. htm Образ апостола Петра в повести "Деяния апостолов".

ZT. Зачем Вы меня куда-то отсылаете? в "Горе от ума": "Помилуйте, мы ж не ребяты / Почто чужие мненья только святы?". Почему нельзя читать роман "4 Евангелия" и повесть "Деяния апостолов" просто как некое чтиво в дальней дороге когда ничего более стоящего под рукой нет? Меня совершенно не интересует, что там по поводу этих произведений и что вообще по поводу всех опусов из книжной серии "священные (ух ты!) писания" нафантазировали верующие. Какое мне, и Марку Твену, и Бертрану Расселу до них дело? ..

Она> {...}

ZT. Дискуссию заканчиваем. Только я категорически не согласен, что наша блистательная троица : Марк Твен, Бертран Рассел и я лишь, мол, повторяет зады антиклерикалов вв. Наша блистательная троица сделала замечательный, блистательный прорыв вперед.

Она> Ну что ж, каждый остается при своем мнении.

--

Лев ТолстойЯ убедился, что учение церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически же собрание самых грубых суеверий и колдовства, скрывающее совершенно весь смысл христианского учения. Стоит только прочитать требник и проследить за теми обрядами, которые не переставая совершаются православным духовенством и считаются христианским богослужением, чтобы увидать, что все эти обряды не что иное как различные приемы колдовства, приспособленные ко всем возможным случаям жизни. Для того, чтобы ребенок, если умрет, пошел в рай, нужно успеть помазать его маслом и выкупать с произнесением известных слов; для того, чтобы родильница перестала быть нечистою, нужно произнести известные заклинания; чтобы был успех в деле или спокойное житье в новом доме, для того, чтобы хорошо родился хлеб, прекратилась засуха, для того, чтобы путешествие было благополучно, для того, чтобы излечиться от болезни, для того, чтобы облегчилось положение умершего на том свете, для всего этого и тысячи других обстоятельств есть известные заклинания, которые в известном месте и за известные приношения произносит священник.

(. Фрагмент ответа на определение Синода, там много об этом…