доцент
Челябинской государственной академии
культуры и искусств,
к. ф.н.
Язык современной подростковой литературы – иллюстрация, учебник, «кривое зеркало» или поиск коммуникации?
Язык современной прозы ярко отражает происходящие с речью нынешних детей явления. Язык повседневного общения ребят стал много беднее, чем у предыдущих поколений их ровесников. И беднее стал язык литературы, авторский стиль наиболее популярных писателей. Меж тем, литература фиксирует реальное развитие и состояние языка, но и транслирует «новации» в читательскую массу. И демонстрируемый сегодня стиль авторов детектива и страшилки не может служить образцом.
В языке современных подростков обнаруживается тенденция к автономизации и дистанцирования своей среды и субкультуры от культуры взрослых.
В реальном пространстве коммуникации происходит упрощение и огрубление речи. В речевом общении подростков преобладает телеграфный стиль, а то и вовсе специфический безграмотный, рубленый лексикон SMS, который закономерно перетекает и в литературу, им адресованную, ибо многие авторы идут «вслед» за подростками, скрупулезно фиксируя в своих текстах их повседневную речь. Очевидно, писатели заведомо убеждены, что сложный, изощренный, выразительный язык недоступен современным подросткам, говорящим на языке джойстика, клика и клипа. Возможно, доля истины в этом и есть.
Специалисты и обыватели с горечью наблюдают вымывание целых пластов языковых ресурсов, особенно в речи ребят и, напротив, засилье иноязычной (англоязычной) лексики, наряду с распространением примитивных речевых штампов, нарочитой и непреднамеренной клишированности.
Печально, что критерием качества текста и его языка и стиля становится легкость, доступность, о которой твердят даже замечательные специалисты-библиотекари и сами дети. Языковая сложность/непростота – изысканность, метафоричность, насыщенность символами, лексическая изощренность – многим видится непреодолимым препятствием для погружения в текст.
Язык литературы основательно дифференцирован по жанрам: существуют изначально «ущербные» формы, обреченные на скромный языковой инвентарь, минимум изобразительных средств. Так, в детективе, который превалирует в издании и подростковом чтении, язык наиболее стерт и стандартен. Он не индивидуализирован: скажем, повести А. Иванова, А. Устиновой, В. Гусева, А. Кораблева неразличимы в отношении языка. Он лишен экспрессии, упрощен, наполнен трюизмами.
Нередко язык современной литературы несет печать своеобразного пересмешничества, ерничества, что демонстрируют повести Д. Емеца, В. Роьшина.
Зачастую в повествовании преобладает непритязательный малосодержательный диалог, сверхкраткое описание, в предпочтении которых признаются и сами ребята. Редуцируется поле общения с книгой, сокращается глубина погружения в нее и гамма удовольствия, получаемого от этого общения.
Лексикон героев сужен, ограничен, даже примитивен, убог. Богатейшие ресурсы отечественной речевой культуры в языке литературы используются в минимальной степени.
Многим авторам (или, по крайней мере, их героям) изменяет чувство языка). Конечно, детско-подростковой книге не предписывается задача быть образцом высоколитературной, «образцовой», грамотной, безупречной речи, однако представление о ней любая качественная детская книга должна давать – хотя бы в речи авторской.
Языковые изыски, стилистическая новизна – довольно редкое качество в современной детско-подростковой прозе. Гиваргизов, получивший признание критиков за стилистическую оригинальность, на самом деле демонстрирует не столь уж яркий язык. Впрочем, отвечая своей «сверхзадаче» создания нового шутливо-драматического эпоса школьной жизни, писатель подчиняет все языковые средства показу обыденности, скуки, уныния, узнаваемости ситуация и типажей.
В сказке наблюдается стремление ввести обиходный язык, типично детские изречения, слэнговые выражения. Эта тенденция подтверждает попытки авторов выстроить новые коммуникативные отношения с читателем и упростить «общение» читателя-ребенка с текстом.
Если и соотносить стиль и язык современной подростковой прозы и стиль повседневного речевого общения ребят, то правомерно именовать это соотношение «кривым зеркалом». Особенно это справедливо в отношении детектива и повестей о любви. Их авторы активно включают подростковый слэнг и так называемый новояз.
Проблема использования слэнга в литературе в целях речевой выразительности либо для передачи «аромата» реального языка, на котором изъясняются подростки, не нова. С одной стороны, без типично молодежных слов выражений – модных, летучих, сиюминутно вошедших в обиход, содержащих эффект новизны и престижности – в книге о юных трудно обойтись. Словечки вроде ночник (ночной клуб) крутой, кайфово, отвязный, компик, прикид, отстой, на понт необходимы в целях речевой экспрессии, яркости, и для адекватной передачи речи героев-подростков, являющейся слепком реального речевого поведения ребят, которые в жизни выражаются куда как краше и даже крепче. В этой речи действительно немало словесного мусора, типично тусовочных словечек. Слэнг необходим и для ведения полноценного диалога с читателем, дабы изъясняться с ним на одном языке, вызвать доверие подобным знанием «предмета», быть адекватно понятым.
Проблема состоит в соразмерности речевого «ассорти». В применении слэнга важно соблюдать меру. В противном случае такой стилистический «флирт» с читателем превращает произведение в «кривое зеркало» языка подросткового общения.
Драма состоит в том, что привлекательные словечки преходящи, они проживают в языке юных динамичную жизнь, быстро приедаются, скоро уходят из него, замещаются новыми. Потому и содержащая их, а тем более перенасыщенная ими, проза быстро исчерпывает себя, воспринимается как архаичная, становится неинтересной.
Герои детективов и «ужасных повестей» говорят на реальном, без видимого отбора, реальном языке подростков, в котором сочетаются, казалось бы, несочетаемые языковые ресурсы. В языке персонажей мистико-детективного триллера В. Роньшина «Кладбище кукол» наблюдается чудовищное смешение речевых стилей и лексических пластов – компьютерного языка (хакер, хакнули, взломали, скачаны, виртуал, периферийный реал). Девчонки-подростки Юля Чижикова и Юля Рыжикова охотно употребляют в речи просторечные слова и выражения, иногда самого грубого толка: прибабахнутый, халявный, отрубиться, вырубил, лапшу на уши вешать, психушка, угрохал, шандарахнул, пилить. Авторы детективов явно злоупотребляют грубыми, бранными словами в речи персонажей. Так, например, общение героинь В. Роньшина переполнено такими словечками и выражениями, как фигня, фигею о себе, фигеть и офигеть, обалдеть, обалдеваю, ошизеваю, шизанутая, псих ненормальный, чокнутый, дебил, дура ненормальная, людишки придурошные, прибабахнуться. Нетрудно заметить, что это все слова одной семы. К тому же некоторые из них благополучно ушли из лексикона подростков.
Речь героев разбавляется профессинализмами, вроде слова «сыскарь», употребляемого в языке работников правопорядка, а также англицизмами типа «йес», «плис», «кам ин».
Дополняют лексикон двух подруг многочисленные народные пословицы и поговорки, не слишком вяжущиеся с прочим словесным «мусором»: «У страха глаза велики», «К черту на кулички», «Знает кошка, чье мясо съела», «О черте речь – и он навстречь», «Где мед, там и мухи», «Нет худа без добра». Применение большинства пословиц, поговорок и афоризмов все-таки провоцируется ситуацией. Среди них есть и избитые выражения: «Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет», «Вот так номер, чтоб я помер», «Любовь зла, полюбишь и козла», «Надо делать ноги». К народным выражениям добавляются современные, «свежеиспеченные», рождающиеся на ходу: «Без проигрыша нет выигрыша», «На компьютере работать – это тебе не гвозди заколачивать». И зловеще прозвучала актуальная в контексте рассказанной детективной истории: «Маньяки всегда убивают, на то они и маньяки».
Языковое пространство расширяют каламбуры. Так, из уст немолодого кочегара Уголькова звучит «А я стар, суперстар»; а в адрес обладающего бурным темпераментом героя: «Не кипятись, Кипятков!». Разумеется, подобные приемы не могут не насмешить читателя, разбавляя серьезность и, драматичность, опасность рассказываемой истории.
Ту же роль выполняют говорящие фамилии и имена, настраивающие на юмористический лад, – Похмелкин (алкаш), отец Варений (священник). Жанровой форме детектива отвечает и использование тайного языка, созданного с помощью наращения определенных слогов – яик теик бяик люик блюик – я тебя люблю, ясик ноик – ясно.
Однако Роньшину не удается избежать трюизмов, особенно в речи героев, в которой то и дело звучит знакомое – «одна пламенная страсть», «холодна как лед». Хотя справедливости ради надо отметить, что отдавая дань популярному жанру, он с его помощью вступает с читателями-подростками в любопытный диалог – полный юмора и иронии, игры и пародийности.
Слэнгом перенасыщены и повести о первой любви, ныне образующие едва ли не самостоятельный пласт прозы и подменяющий психологическую повесть. Стиль общения героев повести Т. Крюковой «Ведьма», оказавшихся в одном летнем лагере бесцеремонен, их речь неприхотлива и стерта, наполнена грубоватыми и слэнговыми словечками клево, отпад, прикольная, класс, зацените и выражениями вроде «А фиг его знает», «Что ты всем кайф ломаешь», «не вибрируй». Подобные высказывания, при всей их невежливости, отражают реальную речевую практику и служат ее иллюстрацией; к тому же они создают ощущение живого, подслушанного общения подростков. В то время, как язык автора, как и полагается, более сдержан и выдержан в общелитературном ключе.
Заметное включение пословиц и поговорок в язык героев любовных повестей для девочек из многочисленных серий (сестер Воробей и др.) лишает их речь цельности и подлинности. Не характерное для подростков употребление пословиц и поговорок должно быть мотивировано, оправдано ситуативно или психологически. Тем более (нелепой) представляется их концентрация.
Более богат и ярок язык писателей, продолжающих классическую традицию, – с его «Чучелом –2, или Игрой мотыльком», , . Их философичная, метафорическая проза реализуется средствами столь же щедрыми и изысканными, как сами замыслы и образы.
Стилистически украшен язык писателей, обращающихся к жанрам заведомо ярким – приключению, фэнтези, пародийной прозе. Эти формы заведомо предполагают речевой экзотизм, определенную высокопарность речи, либо иронично-миксовый стеб, с нарушением «канонов», со смешением языковых и стилистических пластов.
Расширенное языковое поле продемонстрировал в своей прозе А. Биргер. В повести «Стеклодув» из серии «Магия мастера» он выказал незаурядные способности совмещения классического и современного языковых стилей, широту лексического состава.
Расширенное языковое поле демонстрируют авторы фэнтези, восстанавливая архаичные слова и выражения, органично вплетая их в мифологическое повествование о вымышленных средневековых мирах – создавая «вязь» времен, рассказывая о нравах, обычаях, верованиях, сражениях героев и богов, борьбе с самими собой (М. Семенова «Волкодав», Ю. Никитин «Трое из леса», Н. Перумов «Гибель Богов»).
Другая опасность, подстерегающая авторов, – «красивость» речи, чрезмерная ее вычурность.
В большинстве случаев специфический язык современной подростковой прозы обусловлен стремлением авторов вступить с читателями в своеобразный интеллектуально-духовный диалог, заговорить на одном языке, быть адекватно и глубоко понятыми. Значима и попытка прозаиков передать в литературном произведении речь современных подростков «без потерь», воссоздать ее живое, безыскусственное звучание. Однако перебор в концентрации определенных речевых средствах в некоторых жанрах превращает их язык в «кривое зеркало» подросткового словесного общения. Характер языка, стиль во многом зависит от жанра, диктующего то или иное словоупотребление, выбор лексических средств, чувства меры и вкуса, авторской индивидуальности. Но следует помнить об опасности утраты пресловутого кода культуры, который передается через родную речь, язык литературы, а он для современных подростков становится все более зашифрованным, непонятным и неудобным для погружения в текст, коммуникативные ресурсы художественного произведения ослабевают.
