Два путешествия в Иерусалим (стр. 2 )

Отсюда пошли на Элеонскую гору, на которую взойдя, приблизились к обнесенному оградою месту, с коего Христос вознесся на небо. Во время [211] владычества Греческих Царей и Императоров здесь была великолепная Церковь, теперь одна Часовня, в которую взойдя, с позволения Турков, мы приложились к месту, где во время самого Вознесения Христова изобразились стопы пречистых ног Его. Подле самой ограды сей стоит Турецкая Мечеть,[212] а близ оной пещера, в которой спасалась Преподобная Пелагия;[213] но в сию последнюю Турки никого не впускают.

Отойдя версты четыре, достигли Вифании, где ходили в пещеру, в коей находится гроб Лазаря, воскрешенного Иисусом, спускаясь в оную с огнем и почти ползком на 30 ступеней.[214] С версту от сей пещеры находится камень, на коем Иисус сидел, будучи встречен сестрою Лазаря, говорившею Ему: Господи! аще бы Ты здесь был, не бы умирал брат наш.[215]

На обратном пути к потоку Кедрскому, шли мы мимо Пирамиды, набросанной над телом Авессалома сына Давидова.[216] Здесь, не знаю почему, каждый проходящий должен кинуть к оной чрез окно камень, что и мы исполнили.[217] Неподалеку от сего места стоят гробы Израильских Царей и знаменитых мужей[218] и Купель Силоамская,[219] из коей обязанностию почли попить воды, Здесь стоит древо, до половины заваленное камнями, на коем Пророк Исай<я> претрен пилою.[220]

Таким образом, обойдя все достопамятные и досточтимые места, возвратились в Патриарший Монастырь.

По времени все поклонники, собравшись вместе, ходили с провожатыми в Вифлеем, который отстоит от Иерусалима на 8 стадий.[221] Выйдя из оного чрез Давидовы врата, спустились в долину, прошли плотину и ровным полем достигли Монастыря Святого Пророка Илии, на половине дороги стоящего. Взошли в Церковь, которая устроена на том месте, где его Господь возбудил от сна, и приложась к иконе Св. Пророка, взошли по приглашению в келии, где были угощены водкою, обедом и кофе. Монастырь сей довольно пространен, а братий в нем чрезвычайно мало.[222] И здесь по обыкновению все записывали в Синодик и по состоянию жертвовали. А отдохнув, отправились в дальнейший путь, и не достигнув Вифлеема, на правой руке дороги видели гроб Рахили.[223] Близь же самого города <в>с<т>ретили нас Арабские дети, кои кричали нам: Хаджи!* и делали знаки телодвижениями, чтобы мы подали им что-нибудь. Некоторые из нас бросали деньги, которые с проворством подбирав, они возвращались домой с радостию. Потом вступили в самый город, прямо в Греческий Монастырь: и как это бы<ло> пред вечернею, то и в Церковь, которая чрезвычайно обширна <и> поддерживается[224] внутри 50-ю столпами. Между тем, от ветхости уже не имеет свода и покрыта свинцом, и то одна половина храма, другая же остается совершенно без употребления. Пол в ней мраморный. В сей церкви на правой стороне имеют престол Греки, а на левой Армяне. Под алтарем находится пещера, поддерживаемая тремя мраморными колоннами в полукружии, в которую спускаются по лестнице, имеющей двенадцать ступеней. Здесь под престолом на мраморной куппе означено сребро позлащенною звездою место, где лежал Христос во яслях. Вся пещера увешена лампадами, кои горят неугасимо, а стены в полукружии обставлены отлитыми из серебра и вызолоченными иконами.[225]

По окончании вечерни введены были в другую, находящуся вне монастыря пещеру, в коей явился во сне Иосифу Ангел Господень, повелевший ему бежать в Египет с отрочатем Иисусом и Материю Его.[226] Возвратясь же в Монастырь, угощены были водкою, ужином и кофе, и расположились ночевать. А на другой день, по отслушании, в Церкви Рождества Христова утрени и литургии, приглашены были к братской трапезе и угощены довольно. Наконец, записав в Синодик Монастырский каждый кого хотел за здравие и за упокой и сделав пожертвование на поминовение, пошли обратно во Иерусалим, куда возвратясь, разошлись по Монастырям, в который кто был определен для прожития до Святыя Пасхи.

В Иерусалимском Патриаршем Монастыре есть Арабская-Христианская Церковь во имя Апостола Иакова брата Божия, в память коего 23-го Октября служит в оной Греческой Архиерей собором.[227]

Сверх того, во Иерусалиме есть большой Монастырь с Церковию во имя Ап<осто>ла Иакова сына Зеведеева,[228] устроенною на том самом месте, где сему Апостолу, по повелению Ирода, отсечена глава. В нем до 700 келий, но владеют им ныне Армяне; впрочем всем дозволен вход для поклонения месту усечения Апостола. Церковь сия есть почти лучшая из всех Иерусалимских, и кажется от того, что во владении одной секты.[229]

Отсюда мы шли мимо дома Соломона и Церкви Святая святых имянуемой, из коей Христос изгонял продающих и купующих. Но в оную Турки никому не позволяют входить, и если бы кто взошел нечаянно, то или должен принять Турецкий закон, или лишиться жизни.[230] Потом были на Сионе близ дома Иоанна Богослова, где в пятидесятый день по воскресении Христовом сошел на Апостолов Дух Святый.[231] И сюда Турки не дозволяют входа ни за какие деньги.

Спустя несколько дней, отправились все поклонники с провожатыми из Турок в монастырь Саввы Освященнаго, который отстоит от Святаго града на 4 часа ходу. Выйдя чрез Давидовы врата, спустились в дебрь Сионскую, из которой поднялись на гору в село Скудельниче, купленное на 30-ть сребреников, возвращенные Иудою, для погребения странников, но ныне Греки здесь не погребают умерших,[232] а на Сионской горе. Далее шли мимо цистерны Иоава – любимца Давидова.[233] Дорога сия идет оврагом, шли юдолью, именуемою плачевною, которая чрезвычайно камениста.[234] Приблизясь к Монастырю, ударили в колокольчик, после чего были отперты ворота и мы введены прямо к вечерне; по отслушании коей угощены ужином в братской трапезе и размещены по келиям для ночлега. После полуночи сряду началось служение утрени, а по ней и литургии, по окончании коих вынесли из алтаря ковчег с главами преподобного Ксенофонта и чад его,[235] кои облобызав, все бывшие в церкви приглашены в трапезу.

По окончании же стола чрез железную дверь потаенным выходом мы выведены за монастырскую стену и спустясь вниз по лестнице 280 ступеней, сошли в овраг, в коем много древних, уже пустых безмолвнических келий, а из-под стены течет источник отменной воды, изведенной молитвами преподобного Саввы Освященнаго,[236] которую все мы пили. Посреде Монастыря стоит в целости финиковое дерево, посаженное в VI-ом столетии самим преподобным Саввою. От онаго дают всем поклонникам по частице на благословение,[237] в бытность нашу в сем Монастыре братии было 17 человек,[238] кои содержатся на содержании Иерусалимского Патриаршаго Монастыря. При жизни же Преподобного Саввы было 14 тысяч человек. Весь монастырь отменной Архитектуры и отличнаго строения, и окружен местами самородною, а местами искусно обработанною стеною. Со стороны Иерусалима на горе, составляющей стену, иcсечена пещера, в коей по очереди бывают Монахи для наблюдения: не подходит ли кто к Монастырю, и если ударяют в колокольчик, то дежурный уверясь, что не нападение от Арабов безбожных, отпирает ворота. В другом же месте есть в стене небольшое окно, чрез которое Арабам, живущим около Монастыря, подают хлеб, который для сего случая приготовляется маленькими хлебцами, вдвое меньшими Русского фунтового хлеба.[239]

Во время владычества Греческих Императоров Арабы были даны на услужение Монастырю и были Христиане; теперь все они Мусульманского Вероисповедания и размножились до такого количества, что делают Монастырю одно обременение.[240] Здесь Соборная Церковь чрезвычайно обширна и отличной Архитектуры, а другая устроена наподобие пещеры,[241] в которой преподобный Савва провел всю благочестивую жизнь. Приделов же в сих двух храмах довольно, и в углу одного из них есть пещера, где погребают братию, а подле сей другая, в которой находится гробница Преподобнаго, иссеченная из камня, ныне пустая: поелику мощи Его увезены Венецианами;[242] а в другом за решеткою множество глав преподобных Отец: Иоанна, Сергия, Патрикия и прочих, в обители Святого Саввы убиенных.[243] Из сих три главы находятся вне решетки, к коим мы с благоговением приложились.

Осмотрев же все, записывали в Синодик кого кто хотел за здравие и за упокой, и сделав напоминовение и на содержание Монастыря посильныя пожертвования, возвратились во Иерусалим.

Чрез несколько дней решились сходить к дому Праведных Захария и Елисаветы, и вышед из города Давидовыми вратами, не более как чрез час, достигли Крестнаго Монастыря, стены коего чрезвычайно высоки. Церковь в нем обширная и красивая по наружности, внутреннее же убранство оной весьма великолепно и пол штучный из мелкаго мрамора. Здесь под престолом указуют место, с коего срублено древо для Креста Христова; оно кругом обложено вызолоченным серебром.[244] По выходе из Церкви были угощены кофеем, и записав, как и везде, в Синодик за здравие и за упокой жертвовали на содержание Монастыря и отправились далее в горняя.[245] Пришед в Нагорную страну взошли в Монастырь, коим ныне владеют франки. Церковь в нем пространная[246] и устроена на том самом месте, где придя во град Иудов, Матерь Божия приветствовала Елисавету, у коей во время оного взыгрался Младенец; и она исполнясь Духа Святаго, воскликнула громким голосом и сказала Марии Богоматери: Благословенна ты в женах, и благословен Плод чрева твоего и проч.[247] Отдав поклонение сему святому месту, пустились в дальнейший путь, и чрез час подошли к пещере, в которой Праведная Елисавета укрылась с младенцем Предтечею во время избиения Младенцев по поволению[3] Царя Ирода. Из-под горы сей и ныне течет источник, который Бог открыл Елизавете, находящейся в пещере, в которой она окончила и дни свои. Оставшийся и после нея здесь младенец Иоанн был питаем до некоторого времени Ангелом Божиим. Попив от Священного ключа воды, мы в тот же день возвратились во Иерусалим. –

Святый град имеет четверы врата: 1. Давидовы 2. Сионския 3. Гефсиманския и 4. Варуховы,[248] близ коих находится Овчая купель,[249] ныне не имеющая воды, и Пророка Варуха[250] пещера, в коей он спал 72 года.

Под ведением Греческаго Митрополита во Иерусалиме находятся 14 монастырей: 9 мужеских и 5 девичьих, а именно:

1 Богородицкий, где гроб Пресвятыя Богородицы. –

2 Великомученика Димитрия Мироточиваго.

3 Святителя и чудотворца Николая Мирликийскаго.

4. Святаго Василия Великаго Архиепископа Кесарии Каппадокийския.

5 Великомученика Георгия Победоносца. –

6 Великомученика и победоносца и чудотворца Георгия.

7. Святыя Великомученицы [Варвары] Екатерины.

8 Святаго Архистратига Михаила.

9 Святых и Феодора Стратилата.

10 Преподобнаго и Богоноснаго Евфимия Великаго.

11 Сретения Господа нашего Иисуса Христа. –

12 Святаго Славнаго Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна.

13 Святаго Праведнаго Авраама.

14 Покрова Пресвятыя Богородицы.[251]

Во всех святых местах и у Гроба Господня Архиереи священнослужение совершают в шапках Архиерейских, кроме горы Голгофы, где Архиерей будучи в полном облачении на голове имеет Камилавку* чернаго цвета в знак смирения. Поелику, толкуют они, Христос был в терном венце, то и Архиерею не довлеет иметь на голове богатой шапки, и в соответственность тому, что Готтфрид,[252] будучи царем Иерусалимским никогда не надевал на главу короны там, где Христос носил венец из терния.[253]–

12-го Апреля 1831 года, по сношении с Турецким начальством, наместник Святаго Апостола Петра Митрополит Мисаил разрешил всем [Монашествующим] поклонникам, всем Монашествующим и всем жителям Святаго Града, кто только хотел, сходить на реку Иордан. Куда сопровождал нас Салим* Иерусалимский, со многочисленным войском, которое было вооружено для защиты Христиан от безбожных Арабов. И Бог сподобил всех погрузиться в водах Иорданских, на том самом месте, где Иисус Христос преклонил главу под руку Предтечеву. Некоторые же переплывали чрез всю реку, но она слишком быстро течет, так, что едва можно удержаться на ногах, спустясь в воду у самаго берега. По обоим берегам Иордана много кустарников и близ самой воды тростника и камыша, из коих, по желанию каждого, дозволено было вырезывать себе трости, и наливать Иорданскою водою взятые с собой сосуды. Река сия течет от Севера к Югу, или на полдень, и впадает в Мертвое море, коим поглощены Содом и Гоммор и над коими и ныне день и ночь виден дым.

К Иордану и обратно во Иерусалим путешествовали мы трои сутки, и шествие по причине чрезвычайного жара совершалось по большой части ночью с фонарями, день же проводили в палатках, коими навьючены были верблюды. Число путешественников простиралось по крайней мере до 10,000 человек. Сопровождавшее нас войско имело знамя и барабаны, в кои во время шествия беспрестанно ударяли, разыгрывая различные марши; а впереди всех ехал на коне Салим с обнаженною шпагою в правой руке, с коим вместе на коне же ехал Драгоман Архимандрит. А 15 числа благополучно прибыли во Иерусалим, и в пути не случилось ни одного несчастнаго и даже неприятнаго обстоятельства. [254]–

В Великий Четверток, 16 Апреля у Великой церкви, на той самой площадке, гда находится разраженный чудесным образом столп, совершен обряд умовения ног, в котором лице Спасителя представлял Назаретский Митрополит Даниил, на месте Апостола Петра был Архиепископ Прокопий, лице Апостола Иуды предавшаго Христа представлял в себе Архимандрит Мелетий, а прочих Апостолов 10 Иеромонахов.[255] По совершении сего священнаго обряда в Патриаршем Монастыре раздавались свечи для принятия благодатнаго огня, и разрешательные молитве,[4] напечатанные на том языке, каким кто говорил. С сею свещею каждый во время священнослужения должен стоять во все последующие дни до Фоминой недели.[256] –

17-го Апреля, в Великий Пяток по утру Турки отперли Великую Церковь, и дозволен каждому беспрепятственный и беспошлинный вход в оную. Почему собралось сюда народа разных вероисповеданий до 20,000 человек. И как все ночевали во Храме, то Арабы Христиане вносили в оный разные съестные припасы для продажи. Некоторые спали, а большая часть по причине тесноты, стояла, слушая чтение страстей Христовых из Святаго Евангелия, которое попеременно читали Греческие и Русские монахи.[257] –

18 Апреля в Великую Субботу, по окончании утренни, по приказанию Турков, во всем Храме у Гроба Господня, во всех Монастырях и даже во всех частных домах Христиане не имеют огня. Это делается для того, чтобы не было подозрения в сошествии благодатного огня. Для сего начальник Кувоклии Архимандрит Авраам сряду после утренни покрывает тонким листом хлопчатой бумаги Гроб Господень, и Турецкий [мейстер] Полицмейстер осмотрев, не осталось ли огня, крепко запирает, запечатывает оный [ипридста] и приставляет стражу. Между тем, Иерусалимские и Вифлеемские Христиане Арабы при громком ударении в ладоши и при разных радостных прыжках, скачках и бегании по Храму возглашают: наша благодать! А подошед к Армянам делают разныя надсмешки, и называют их калоедами. –

В 1812 году Турки не дозволили было сего страннаго обычая, и повелели ожидать сошествия благодати в тишине и молчании. Но Господу было сие противно, что заключено из того, что благодатный огнь не сошел в обыкновенное свое время, а по многих молитвах и слезном умилении и не менее как чрез полтора часа. Посему ныне каждогодно сие разрешается, и cчитается не только приличным но и необходимым обрядом; впрочем Греки и прочия вероисповедания не участвуют в оном.[258]

В 8-м же, а по нашим часам, в 3-м часу пополудни,[259] Наместник Апостола Петра Митрополит Мисаил, Митрополит Даниил, Архиепископ Феодосий[260], Архиепископ Прокопий, [261] Епископ Кирилл, Епископ [Ерофей] Иерофей и Епископ Стефан пришли к часовне, вмещающей гроб Господень. Митрополит Миса<и>л оделся в полное Архиерейское облачение, а прочие Архиереи в Мантии, Омофоры* и клобуки.* Архимандриты же и Иеромонахи в ризы, эпитрахили* и также клобуки, а Иеродиаконы в полное облачение и камилавки. По облачении же всех в белыя одежды началось церемониальное шествие около церкви Воскресения Христова, в коем, как и у нас водится, несли Хоругви, Запрестольный Крест и пред особою Митрополита Мисаила, который в сие время имел на главе Патриаршую Митру, Архидиакон шел со святым Евангелием. Потом тем же порядком совершено крестное шествие трижды около Святыя Часовни. И наконец по довольном молитвословии у дверей оныя, когда показался дым – знак сошествия благодатнаго огня из верхняго отверстия Кувоклии, то Иерусалимский Салим Мусульманин распечатал и отпер вход в оную. А Митрополит Мисаил немедленно, отдав Архидиакону Митру, взошел внутрь пещеры Гроба Господня, имея в обеих руках по пучку свеч, кои засветив от горящей на нем бумаги, возвратился в первое отделение оныя, и чрез правое окно подал благодатный огнь Православным Христианам, а чрез левое Христианам всех прочих религий.

Между тем Митрополит Даниил посредством фонаря подал огня сего на гору Голгофу. Во все же прочие Монастыри разнесли оный рассыльные Арабы Христиане. Все жители Иерусалима и его окрестностей имеют священный обычай носить в сей день от гроба Господня огонь в свои домы, и оным зажигать пред святыми Иконами масло и свечи. Сверх того, лишь только дым из Кувоклии достигнет отверстия в Куполе Храма Великия Церкви, тотчас по неимению колоколов, начинается стук в доски: медную, железную и деревянную, висящие в церкви близ престола Воскресения Христова между оным и [ро] царскими вратами.[262] –

Сряду по раздании благодатнаго огня Митрополит Мисаил соборне совершил в приделе Воскресения Христова Литургию, по окончании коея у дверей святыя Часовни был предложен Турецким Чиновникам, начальствующим в Иерусалиме, богатый обед. А после онаго сими Мусульманами разрешено поклонение Святому Гробу Господню Русским безденежно, а прочим всем, и даже Грекам, со сбором дани, которая впрочем в день сей есть не вынужденная и определенная, а добровольная, т. е. кто, что подаст. При поклонении неоцененной святыне сей каждый должен быть без сандалий, с обнаженными ногами, или в чистых чулках. Стоящий у гроба Господня Иеромонах Софроний, по желанию поклонников, раздавал по малейшей частице хлопчатую бумагу, находившуюся на гробе во время сошествия благодатнаго огня. Взойдя в Святую часовню, я был объят неизъяснимым небесным благоуханием и восторжен явным ощущением присутствия благодати почти до самозабвения. Большое впечатление производит на чувства и то одно, что при появлении небеснаго огня загорается деревянное масло около Гроба Господня в 3,760 лампадах, поставляемых от разных вероисповеданий на день Субботний и день Воскресения Христова, в который около вечера все они сами угасают. Во всей же Великой Церкви горят около 7,000 лампад, кроме свеч. –

Внешния стены Святыя Кувоклии составляют иконы 12 Апостолов, а дверь образ Воскресения Христова. –

Вечером в тот же день были мы на горе Голгофе, где удостоились получить в свои сосуды деревяннаго масла, горевшаго благодатным огнем в большом котле, из которого уделяли всем приходившим без различия звания, впрочем Греческаго вероисповедания. –

В Великую Субботу, при получении благодатнаго огня, каждый бывший в церкви имел целый пучoк свеч для благословения домашних своих и тех, кто желал быть участником в принятии Священнаго огня. Я же приготовил два пучка мелких, 20 свеч средней величины и 5 больших, кои по зажжении помог мне держать Иеромонах Феоктист. Сверх того горели несколько времени две свещи, приготовленныя мною заблаговременно на имя ВЫСОЧАЙШИХ ОСОБ: БЛАГОЧЕСТИВЕЙШАГО ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ ПАВЛОВИЧА И БЛАГОЧЕСТИВЕЙШИЯ ГОСУДАРЫНИ ИМПЕРАТРИЦЫ АЛЕКСАНДРЫ ФЕОДОРОВНЫ.

Как здесь обыкновенно приступают к приобщению Святых Христовых Тайн Схимники каждую неделю, а прочие монашествующие четыре раза в год во все посты года, то и поклонники поставили себе в обязанность исполнить долг последних. [Причем] Посему все мы приходили к смиренному, благочестивому, истинно доброму Митрополиту Мисаилу, достойному Наместнику Святаго Апостола Петра, на исповедь, пред которою между многими Пастырскими наставлениями, каждый спрошен был, какое при молитве употребляет сложение перстов. И если открывалось, что кто-либо молился двумя перстами, то он красноречием своим сильно и вразумительно давал чувствовать неправильность и вред онаго, называя его произведением Армянской Ереси и лжеучения беглаго Армянина, прозваннаго Патриархом Раскольников. –

Кто же сряду не переменял сего сложения, таковаго отсылал для увещания к опытнаму Архимандриту совершенно знающему Русский язык. А кто и после учения сего последняго пребывал упорным, того высылал из Патриаршаго в Армянский Монастырь, как неправославно верующаго в Церковь Христову и не повинующагося учению ея и следовательно недостойнаго участвовать в молитвах Отцев Греческия Церкви, котороя есть едина, Святая и Апостольская. – При последних же случаях, кои впрочем весьма редки, Митрополит показывает сердечное сожаление о погибели заблудшаго и немало сокрушается об упорстве его ни на чем не основанном, кроме предания необразованных суеверов. В бытность нашу он при подобном обстоятельстве не мог преодолеть своей чувствительности и сострадания и дозволил одному из упорных остаться на время в Греческом Монастыре, противу общих неизменных правил. Однако же оставил только на покаяние не в пример другим. –

Во Святом граде Иерусалиме обыкновенно бывает, кроме Митрополита Наместника двенадцать Архиереев по числу Апостолов. Но во время бывшей здесь в последние годы моровой заразы соделались жертвою оной множество братии и семь особ из Архиереев. Посему для пополнения упомятаго количества Святителей 1830 года Ноября 21-го числа во Храме Воскресения Христова было посвящение Патриаршаго Монастыря Архимандрита Кирилла во Епископа, и в сей же день аз многогрешный принял от руки Митрополита Мисаила пострижение во иноческий чин и имя Серапиона Монаха Патриаршаго Монастыря. А 1831-го года Марта 8-го числа Гефсиманския церкви Игумен Иерофей в том же храме посвящен в Епископа.

КОНЕЦ

Биография

Николая Петровича Поливанова

Род дворян Поливановых известен с XIV в. Первый его представитель – Кочева Карапчаков, во крещении Анцифор, приехал из великой Орды в Москву к князю Дмитрию Ивановичу Донскому в 1376 г. Был женат на дочери князя Дмитрия Серебренова.[263]

Прозвище Поливан получил представитель четвертого колена Михаил Глебович, живший в середине XV в., который, согласно легенде, «был пожалован шубою и «пьючи перед великим князем не нее поливал», почему получил прозвище Поливана».[264] Среди Поливановых можно назвать воевод, наместников, послов, например: Григория Михайловича – наместника в Твери; Василия Андреевича, бывшего в числе воевод под Казанью в 1500 г.; Семена Григорьевича – посла; Константина Дмитриевича – воеводу «изъ опричины», который в 1570 г. во время Новгородского погрома «казну правил для государя на монастырехъ», был в Пскове товарищем князя , в 1574 г. – воеводою в Туле и на Украине, в 1580 г. в качестве «осадного головы» участвовал в обороне Пскова против Стефана Батория; [265] Леонтия Булатовича, получившего вотчину, «что ему дано в 1614 г. за царя Васильево Московское осадное сидение»;[266] Тимофея Григорьевича, состоявшего в 1611 году «в числе стрелецких голов, которые были на земской службе» и также получившего вотчину в Оболенском уезде.[267]

В XVIII-XIX веках многие из Поливановых служили в военной и государственной службе, как, например, Иван Игнатьевич – правитель Рязанского () и Саратовского () наместничеств, генерал-поручик;[268] Иван Петрович () – сенатор, полковник в отставке, непременный член Мастерской Оружейной палаты в Москве, под надзором которого во время нашествия французов в 1812 году сокровища палаты были отправлены в Нижний Новгород, а затем возвращены на место в полной сохранности;[269] Виктор Петрович (ум. в 1889) – Эстляндский губернатор ().

Род Поливановых был внесен в шестую часть дворянских родословных книг Владимирской, Московской, Калужской, Костромской, Симбирской и Тверской губерний. Герб рода находится в третьей части «Общего гербовника дворянских родов Российской империи».

Отец Николая Петровича – Петр Николаевич Поливанов () служил в гвардейской конной артиллерии, был адъютантом у начальника артиллерии генерала Игнатьева, уволен в отставку в чине поручика в 1830 г. Затем служил в одесской таможне, в 1861 г. был мировым посредником в Варнавинском уезде Костромской губернии. Женат на Екатерине Сергеевне Норовой, сестре Авраама Сергеевича Норова, давшей детям отличное образование. В семье было пятеро детей – Татьяна (), Василий (), Николай (), Сергей () и Александр (род. в 1845).

Старшая сестра, Татьяна Петровна, была писательницей и переводчицей (свободно владела французским и немецким языками), в частности, перевела на французский язык «Демона» Лермонтова, а на русский – вторую часть «Фауста» Гете.[270] Занималась она также и живописью. Старший брат, Василий Петрович, по окончании курса по физико-математическому отделению в одесском Ришельевском лицее, был командирован от Академии наук в качестве рисовальщика в составе ученой экспедиции с академиком на фрегате «Аврора» к устью Амура в 1853 г. Служил также чиновником Императорской Археографической комиссии при департаменте Народного Просвещения, где занимался разработкой документов о Стрелецком бунте,[271] по истории Литвы и Польши и других. Ему , переживший жену и трех детей, завещал все свое состояние, которое Василий Петрович разделил с братьями.

Сергей Петрович был поэтом, стихи его печатались в различных журналах. Образование он получил в Демидовском юридическом лицее
, так же, как и его брат Николай, участвовал в Крымской войне, в отставку вышел капитаном, с Георгием 4-й степени, пожалованным лично Александром II за два ранения при штурме турецкой крепости Карс (в результате ранения Сергей Петрович лишился правого глаза). Младший брат, Александр Петрович, закончил Петербургский университет кандидатом, так же, как отец и брат, служил по дворянским выборам, в 1871 г. сменил Николая Петровича на посту мирового посредника Варнавинского уезда. Далее оба брата – Николай и Александр – занимали выборные должности в Московской и Подольской губерниях, в Нижнем Новгороде.

Николай Петрович Поливанов родился 15 августа 1832 г. Учился в Ришельевском лицее в Одессе. Участвовал в Крымской войне 1853-56 гг., в азиатской части Турции, был ранен в знаменитом сражении под Карсом и награжден Георгиевским крестом. Участвовал также в экспедициях русских войск на Кавказе, служил в Восточной Сибири. В отставку вышел майором. По выходе в отставку был мировым посредником Варнавинского уезда в гг., где сменил своего отца, Петра Николаевича, а также занимал разнообразные выборные земские должности: председателя управы Дмитровского уезда Московской губернии, председателя съезда мировых судей, уездного предводителя дворянства, непременного члена по крестьянским делам присутствия. Кроме этой деятельности, Николай Петрович заведовал классом технического рисования Строгоновского училища. Женат был на Софье Викентьевне Яблоковой.[272]

Жил в селе Надеждино Дмитровского уезда Московской губернии. Он был полным тезкой своего деда (), полковника, участвовавшего в боях против шведов, турок, поляков, французов: в осаде и взятии Бендер, штурме Измаила, взятии Варшавы, в швейцарском походе армии Суворова, где он много раз отличился и был награжден русскими и иностранными орденами. Во время Отечественной войны 1812-13 гг. Николай Петрович Поливанов командовал Покровским ополчением. Его описывает в своих воспоминаниях -Рюмин, приходившийся ему также внуком:

«В 1836 г. мы ездили с матерью к деду Николаю Петровичу Поливанову в Москву и его (вместе с матерью) деревеньку в Дмитровском уезде. У деда был свой домик в Москве (на Пресне), в котором помню картину, изображающую смерть Потемкина в степи, а в деревне он жил в избушке, где часы узнавались по тому, когда солнце перейдет на сундук. Дед был человек остроумный, но к сожалению, любил выпить и наделал долгов. Раздел с сыном, женившимся на Норовой, сестре Абрама Сергеевича, а также его долги, заставили деда продать родовое Поливановское имение в Покровском уезде».[273]

Среди увлечений Николая Петровича Поливанова-младшего, автора представляемого дневника, были рисование и археология. Он являлся членом-корреспондентом Императорского Московского Археологического общества (избран 7 апреля 1880 г.), в биографическом словаре которого о нем сказано: «...любитель-археолог. Делал раскопки в Дмитровском уезде Московской губернии. Принимал участие в трудах и заседаниях Общества».[274] В списке же трудов членов Общества указана только «Краткая докладная записка об озере Светлояре, Макарьевского уезда, Нижегородской губернии».[275]

Литератором не был, но литературного труда не чуждался. Он напечатал в «Русском архиве» в 1898 г. свои воспоминания о Восточной Сибири,[276] а в 1904 г. – о победном для русских войск сражении 1854 года при Курюк-Дара,[277] в котором он участвовал (что не отметил в своем труде составитель родословной дворян Поливановых ) и, наконец, в 1903 г. напечатал брошюру из 33 страниц «Очерк истории Палестины».[278] Брошюра, правда, не отличается ни живостью изложения, ни новыми или обширными сведениями, но, вероятно, Николаю Петровичу хотелось написать что-нибудь о стране, где он побывал со своим знаменитым дядей – .

После смерти дяди Николай Петрович дважды выступил с заметками, отрицательно оценивающими воспоминания о Норове , чиновника особых поручений при сенаторе, с которым тот ездил за границу. «Мои воспоминания об » Михельсона были напечатаны в журнале «Русский архив» в мае 1898 г., заметки Поливанова – в том же издании в сентябре и декабре. В них он писал о дяде как о «честном государственном деятеле, ученом труженике, даровитом писателе, искреннем христианине»,[279] «которого уважали все, от вельможи до простолюдина, который известен был всему Европейскому ученому миру».[280]

Сотрудничество Поливанова с «Русским архивом» не ограничивалось только его собственными произведениями, еще в 1882 г. он передал «из бумаг » для печатания одно «из стихотворений, писанных в Крымскую войну» – «Русь и Запад» (1854),[281] а в 1910 г. Петр Бартенев, издатель журнала, напечатал письма Анны Петровны Зонтаг (автора повестей, племянницы и друга Жуковского, сестры ) к , матери Николая Петровича, сообщенные им.[282]

Для примера литературного слога и служебных интересов приведем несколько отрывков из его «Воспоминаний о Восточной Сибири»:

«В апреле 1859-го приехал я в Иркутск. В то время в полном разгаре была история о дуэли двух чиновников, состоящих по особым поручениям при генерал-губернаторе Восточной Сибири, графе Муравьеве-Амурском. Дуэль эта разделяла все Иркутское общество на два враждебных стана».[283]

Николай Петрович описывает Байкал, Яблонов хребет – «водораздел Ледовитого океана и Восточного», город Читу: «В 1859 г. он был очень невелик, жителей не более 2 тысяч душ, одна деревянная церковь, площадь базарная, постройки почти все одноэтажные, за городом острог, на краю города выделяется одно здание своею обширностью: это атаманский дом, куда я и въехал.

Хотя я был назначен в Амурское казачье войско, но Михаил Семенович Корсаков[284] оставил меня у себя в Забайкалье, дав мне назначение <…> по переселенческим делам, причем я должен был иметь в виду, что мне же поручат сплав переселенцев из Забайкалья на Амур в навигацию предстоявшего 1860 года <…> В течение первых трех месяцев по приезде моем, я сделал по Забайкалью 2632 версты...»[285]

Отрывок из второй главы – «Дела с Японией и Китаем», где описываются дипломатические победы графа -Амурского и приводится текст Айхунского трактата от 01.01.01 г.:

«С открытия навигации 1859 г. граф отправился на Амур, оттуда в Японию, где предстояло еще домогаться уступки нам южной части острова Сахалин <…>

С Китаем тоже дела не подались и значительно затормозились. По Айхунскому трактату весь левый берег Амура отдается Китаем в единственное владение России от реки Аргуни до устья, а все пространство между рекой Уссури и морским берегом должно быть в общем владении России и Китая, впредь до разграничения <…> Трактат этот вызвал сильное раздражение Китайского императора, который одного из своих уполномоченных, подписавших трактат, казнил, а другого не казнил только потому, что он ему родственник, но отнял все имущество в казну, и от ратификации отказался <…>

Фактически года за три до Айхунского трактата Россия распоряжалась на Амуре совершенно самостоятельно и невозбранно; в это время успели заселить все течение Амура переселенцами из Забайкальского казачьего войска <…> Возникли и города <…>

В Николаевск стали заходить и Американские пароходы, преимущественно из Сан-Франциско. Беспошлинная торговля пошла бойко <…> Привезли также Герценовские издания, и «Колокол», как запрещенный плод, конечно, живо раскупился <…>

Китай не решался остановить наше наступательное движение на Амуре».[286]

Из третьей главы – «Переселенческие дела», в которой описывается не только процесс освоения Россией Дальнего Востока, но и личное участие в этом самого Поливанова:

«Забайкальское казачье войско сформировано лишь со вступления в должность генерал-губернатора Восточной Сибири; жители Забайкалья были горнозаводские крестьяне, их-то и переименовали в казачье войско. Разделено оно на пешее и конное войско <…>

В начале Августа посемейные списки переселенцев я представил Корсакову, который их и утвердил <…> Окончив данное мне поручение по составлению списков переселенческих семей, получил я другое: проверить лесные склады по заготовке материала, по заготовке плотов, барж и мелких судов. Это поручение заняло меня на всю осень <…> Вся тяжесть первых шагов на Амуре легла на Забайкалье, как в силу географического положения, так равно и в силу необходимости <…> Надо было нам торопиться стать твердой ногой на дальнем Востоке. Все должно было исполняться спешно и точно <…> Такая лихорадочная деятельность, конечно, имела и свои слабые стороны, происходившие уж конечно не от недостатка доброй воли пионеров Амурского дела».[287]

Вскоре после окончания своей службы в Восточной Сибири и был приглашен своим дядей, , сопровождать его в путешествии по Египту и Палестине. Как мы видим, Николай Петрович считал нужным записывать впечатления от посещенных им мест, поэтому и Норов обращался к его дневнику при работе над своими «Записками второго путешествия на Восток». Некоторые совпадения текста книги и дневника буквальны (они прослежены в примечаниях), что позволяет говорить о вероятном использовании Норовым материалов своего племянника. В «Записках» он несколько раз называет Поливанова в качестве рисовальщика: «Я с любовию глядел на карандаш моего племянника Поливанова»; [288] «Мои молодые спутники, и особенно карандаш моего племянника Поливанова, дополнил то, чего я не мог сам видеть»; [289] «Не зная, была ли кем издана синайская мозаическая картина Преображения Господня, мой племянник Поливанов взял на себя труд снять с нее несколько удовлетворительный рисунок...»[290]

Путешествия, увлечения археологией и рисованием отразились и в идее, выдвинутой Николаем Петровичем Поливановым в бытность его гласным Костромского губернского земского собрания, – создание в городе «губернского музеума». На заседании 3 октября 1868 г. было зачитано его заявление, в котором утверждалось, что «знакомство с производительностью страны есть необходимое условие для достижения верным путем улучшений по всем отраслям сельского хозяйства, промышленности и торговли страны; прошедшее страны служит к разъяснению теперешнего состояния».[291] В заявлении содержалась ссылка на «многие земства», уже создавшие музеи, и предлагалось воспользоваться уже опробованной структурой «всеобщего музея»: «образцы почв различных мест губернии, образцы хлебов, трав, мануфактурных производств, минералов, горных пород, образцы местных пород животных и птиц, остатки пород животных, не существующих в настоящее время, изделия человеческие доисторического времени и пр.»[292]

Предложение Поливанова было одобрено земским собранием и поддержано губернской управой, а костромичи стали передавать различные предметы для размещения в музее. Первой поступившей в музей коллекцией стало собрание каменных и костяных орудий, переданное автором идеи музея – Николаем Петровичем и его братом Александром, хотя оба они не жили постоянно в своих костромских имениях.

Вообще семья Поливановых былa разнообразными нитями связана с русской культурой. Рассказы сенатора Ивана Петровича Поливанова, сообщенные его племянником Василием Денисовичем Давыдовым (сыном поэта-партизана) были напечатаны в III томе «Русской старины». Кроме того, Иван Петрович был известен как искусный токарь из слоновой кости, и изделия его экспонировались на первой мануфактурной выставке в Москве в 1829 году.[293] Его сын, Николай Иванович Поливанов (), был приятелем Лермонтова, его однокашником по Школе Гвардейских подпрапорщиков и прототипом Лафы – героя «юнкерских поэм» Лермонтова «Гошпиталь» и «Уланша». Николаю Ивановичу посвящены два стихотворения Лермонтова, во флигеле его московского дома (по Большой Молчановке,марта 1831 г. в его альбом было вписано поэтом стихотворение «Послушай! вспомни обо мне...» Сохранились рисунки , на которых изображен поэт, а также портрет Николая Ивановича работы Лермонтова.[294]

Сын Николая Ивановича, двоюродный брат нашего автора, – Владимир Николаевич Поливанов – был известным краеведом и археологом-любителем, он состоял почетным членом Археологического института и являлся председателем губернской архивной комиссии города Владимира. По линии жены связанный с Языковыми, он инициировал передачу почти всей переписки поэта Пушкинскому Дому при Российской Академии наук, кроме того, он опубликовал два очерка, связанных с Пушкиным – «Село Языково» о пребывании там Пушкина осенью 1833 г. и « в Симбирске».[295] Владимир Николаевич устроил в своем родовом имении Акшуат музей,[296] а будучи губернским предводителем дворянства в Симбирске, руководил созданием там губернского музея и в 1898 г., по случаю 250-летия Симбирска, исторической выставки в доме Дворянского собрания.

Иван Гаврилович Поливанов (), артиллерии поручик, участвовавший в русско-турецкой войне гг. (войне, связанной разнообразными нитями с другими героями данного издания), оставил о ней «Записки», которые были напечатаны в журнале «Русский архив».[297] Статский советник и уездный предводитель дворянства в Костромской губернии Михаил Матвеевич Поливанов () печатал статьи о сельском хозяйстве и краеведении.[298] Лев Иванович Поливанов () был известным педагогом, поэтом-переводчиком, литературоведом, основателем и директором знаменитой в истории русской культуры частной мужской «Поливановской гимназии» в Москве. Гимназия была основана в 1868 г. в Москве (Пречистенка, д. 32), ее закончили многие выдающиеся деятели русской культуры, в частности, В. Брюсов, Андрей Белый, артисты , , сыновья Сергей и Лев, художник А. Головин, шахматист Алехин и другие.

На фоне семейных увлечений интерес Николая Петровича Поливанова к археологии, путешествиям и литературной деятельности кажется закономерным. Привычка Поливанова записывать свои впечатления от увиденного дает нам возможность, прочитав его дневник, сравнить непосредственное восприятие с литературно обработанным, каковое мы находим в книге «Иерусалим и Синай. Записки второго путешествия на Восток », вышедшей под редакцией после смерти автора, в 1878 году. Отсутствие литературной задачи в дневнике Поливанова, в данном случае только прибавляет ему интереса.

Письмо ,

приложенное к дневнику при его посылке .

Бесценный Дяденька, сейчас уезжает Вася[299] от нас, посылаю с ним к Вам мои записки, извините, что они в таком беспорядке, как привез их, в таком виде они и есть, не знаю, найдете ли Вы в них что-нибудь пригодное; - о фресках Александрийских на особом листе Вы увидите описание той, которая скалькирована мной, описание это мной составлено в Александрии после осмотра этой фрески вместе с Александрийским Вице-Консулом Залеманом. Из этого описания видно, что можно предположить с вероятностью, что тут было под верхнею фреской еще две одна под другой.

Когда Вам не нужны будут эти записки, то, пожалуйста, приберегите их до моего приезда. От Сережи[300] получили мы письмо, его призывал Мезенцев,[301] и обещал определить его, но он бедный теперь очень озабочен болезней своей жены и финансы его совсем истощились, но благодаря Вас надеется на уплату Мер. Алек.

Обнимаю Вас, бесценный и милый Дяденька, и целую Ваши ручки.

Душевно преданный и покорный племянник Ваш

Н. Поливанов.

4 июня 1866 года

С. Высокое.

ДНЕВНИК

 

Пера[302] 1861 г.

23 окт<ября>/4 ноябр<я>

Пишу вам сидя у открытого окна,[303] сквозь туман проглядывает вершина Олимпа (Брусского),[304] перед выходом из Босфора в Мраморное море – туманно-голубая группа Принцовых островов,[305] направо – мыс Сераля,[306] в зелени кипарисов и мирт прячутся киоски, дворцы, мечети с минаретами, а купол Софии,[307] как величествен; на берегу Азии белеют здания Скутари,[308] – по Босфору и Золотому Рогу мелькают пароходы, каики, лодки, спокойно и тихо идут меж ними парусные суда, – вот гичка, сильно накренясь, без весел, на парусе, смело летит чрез Босфор. Туман поднимается, горы Малой Азии все яснеют и яснеют; – дивная картина![309] Какая восхитительная панорама, – глазам не верится, что все это передо мной. – Давно ли я восхищался дикими скалистыми берегами

Амура, а теперь восхищаюсь оживленным и величественным Босфором!

Это первое письмо мое, после выезда из П-бурга, поэтому надо мне вам рассказать все наше путешествие сначала, хотя не подробно. Из П-бурга мы выехали по Ж<елезной> Дороге на Дюнабург,[310] оттуда в Маль-посте* до Ковны, дорога эта идет к концу, обещают весной открыть участок от Дюнабурга до Ковны. Из Ковны, переехав Неман, древнюю границу Польши и Литвы, мы опять сели в вагоны, [взяв билеты до] до Вержбилова.[311] Вержбилово, на границе России и Пруссии, границу здесь составляет маленькая речка, чрез нее перекинут мостик, – в Эйткунене[312] (1 вер<ста> от Вержбилова) мы сели в прусские вагоны.

В Кенигсберг мы приехали в полдень. Весь дебаркадер* был заставлен войсками, офицерами в парадной форме, группами пестрой публики, собрав -

шейся встретить кого-то из владетельных лиц. На днях должна быть здесь коронация Фридриха Виль<гельма>.[313] Весь город иллюминован флагами и знаменами, черный прусский орел красуется повсюду в различных видах и различных величин, железная дорога по бокам украшена венками и гирляндами, повсюду транспаранты и плошки. В Кенигсберге, или лучше сказать, в дебаркадере Кенигсберга, мы провели 1 час. Едва успели кончить обед, звонок, и опять в вагоны. На 1-ой же станции от Кенигсберга, дорога проходит очень близко Балтийского моря, потом поворачивает на Мариенбург.[314] Наступила темная ночь. –

На рассвете 4/16 октября мы были в Берлине. В 2-ое суток, которые мы пробыли в Берлине[5], я успел лишь очень немногое видеть. Остановились мы в Hotel Royal unter die Liden.[315] Unter die Liden это широкий и тенистый бульвар, по обеим сторонам красивые и высокие дома, с роскошными магазинами, при начале бульвара, – великолепный памятник Фридриха Великого, во всех отношениях ему надо отдать преимущество в изяществе искусства и простоте, перед многими монументами, которые я видел, исключая, впрочем, памятник Петра. Сколько гармонии и пропорции во всех подробностях. Долго я любовался на этот монумент.

Много еще осталось в Берлине старинных зданий феодальных времен, поросших мохом и плющом, даже на крыше одного из таких домов я видел несколько берез и кустарники. Есть изящные дворцы, но нет таких величественных, как Зимний Дворец. Улицы великолепно вымощены, тротуары чисты и ровны, чего у нас в П<етер>бурге нигде нет. Товары довольно дешевы, в особенности поразила меня дешевизна оружей: штуцер* <2 нрзб.> 18 таллеров, револьвер Ад<нрзб.> 26. Хотел вечером идти в театр, но было какое-то экстраординарное представление и билеты все разобраны.

Следующее утро я посвятил музеуму.[316] Таких музеумов конечно немного. Какая полнота по всем отраслям искусств и произведений народных. Так как я готовлюсь к Египетскому Путешествию, то более других отделов меня заняли [отдел] залы, посвященные этому отделу. Их 3, одна наполнена мумиями, здесь находятся мумии более других сохранившиеся из всех найденных, не только людских, но и собак, кошек, ибисов, и пр. Глядел я с большим вниманием и чем больше глядел, более удивлялся искусству сохранять так тела. Каждый мускул можно назвать, каждый сустав обрисовывался ясно и отчетливо. Вторая зала, или лучше сказать здание, отделана вроде внутренности Египетского храма, Колоссы из черного базальта сидят[6] у входа, спокойно положив руки на колени, а один в глубине против входа из белого мрамора. Сфинксы, коридоры, гробницы, колонны с изящными капителями, стены исписаны фресками и иероглифами, несколько видов Мемфиса, Нила, пирамид, так и переносишься за несколько тысячелетий. Третья зала Егип<етского> отдела наполнена утварью домашнею, украшениями, оружием Египтян, есть свитки иероглифов на папирусе, чрезвычайно хорошо сохранившиеся.

Вечером мы были у известного Египтолога Др. Брукша, [317] заваленного в своем кабинете книгами, огромными альбомами снимков иероглифов, с камней и папирусов. Брукш долго жил в Египте, много работал там, и можно сказать смело, что он единственный Египтолог в настоящее время, который работает для науки. Мариот[318] сделал много открытий и имеет особенную способность разбирать иероглифы, но работает не для науки, а для славы и денег. С картушами* он поступает немилосердно, выпиливает их из целых стен, разбивает окружающие ее надписи, и отсылает в Париж. Разве делают это, любя науку! Брукш скромно и тихо работает; с уверенностью специалиста он говорил нам: чрез 10 лет иероглифы будут доступны всем, как каждый из новейших языков. Брукш до того углубился в свои иероглифы, в свою чуть-чуть не допотопную древность, что история не только Рима, но и Греции для него это как бы события недавно минувшиеся.

Из Берлина чрез Бреслау[319] на Вену дорога идет по живописным окрестностям; жаль, что скорость железной дороги не дает времени налюбоваться ими.

6/18 октяб<ря>.

В Вене[7] мы пробыли одни сутки. Не имея времени осмотреть все замечательности, я обратил внимание на главное, это храм Св. Стефана. Это громадное здание постройки XII века[8] кажется все кружевным. Даже вблизи удивляешься тонкости резца, как снаружи, так и внутри каждая мелочь достойна глубокого внимания, а что за гармония в общем, как соблюдены пропорции! Жаль, внутри к этим артистическим колоннам прилеплены[9] в недавнее время без соблюдения гармонии и пропорции маленькие престолы, что совершенно портит всю анфиладу колонн.

Теперь ресторируют всю церковь, верх колокольни снят, от ветхости он, говорят, совершенно наклонился и грозил падением. Многие и другие детали переделываются без малейшего отступления. 1/3 колокольни совершенно снята, а несмотря на то, что осталось, поразило меня высотой.[10] [Францисканский] Монастырь капуцинов мы посетили, где видели погребальные залы Авст<рийских> влад<етельных> лиц. Гроба древних Императоров, литые из серебра с барельефами, стоят рядом в узком и низком коридоре. Гроб Марии Терезы[320] занимает почти один целую залу, поражает искусством и изяществом.[11] Он весь из серебра с небольшой примесью бронзы, а близ него, в соседнем склепе, чугунный гроб Герцога Рейштатского.[321]

В Вене я нашел своего старого товарища по Лицею кн. П. Гагарина[322] и Протоиерей нашего посольства Г. Раевский.[323] Они оба много работают для славян, – Раевский пользуется большим весом в Славянских обществах и, что чрезвычайно не нравится Австр<ии>, умеет склонить Славян на сторону России.

Из Вены в несколько часов мы доехали до Песта. Там остановились в отличной отели против великолепного Офенского моста. По ту сторону Дуная на высокой горе Офен, крепость сильная и вместе с тем очень красиво расположена[12]. Мост, соединяющий Пешт[13] с Офеном[324] чрез Дунай, висячий, железный. – В Пеште мы лишь переночевали, в 6 часов утра отходил пароход вниз по Дунаю. Пароход К˚ Lloyd,[325] на котором[14] мы должны были идти, чрезвычайно удобный, чистый и красивый. Общество до чрезвычайности разнообразное. Тут были Сербы, Итальянцы, Австрийцы, Французы, – и много русских семейств, из числа которых я нашел старинных своих знакомых, это Княжна Аргутинская-Долгорукая, бывшая M-lle Черномская – M-me Hubche и [326] с женой и тремя детьми. – За table-d’hôte мы садились в 1-м классе не менее 40 человек (благодаря тихой погоде). Скоро познакомились мы, и общий разговор за завтраками и обедами оживлял наше общество. Встав из-за стола, все общество разделялось на кружки, погода была хорошая, большая часть из пассажиров проводила целые дни на палубе, любуясь берегами Дуная. Берега Дуная очень живописны, особенно у порогов при входе в Желе<з>ные ворота,[327] где по преданию был опущен на дно Дуная Аттила в гробу из литого золота. –

Дойдя до порогов, нас высадили из парохода, на берегу нас дожидались каруцы,* до сотни, все общество и кладь переселилось на берег – беспорядку много было, наконец кое-как разместились. Дамы не очень-то дружелюбно посматривали на эти экипажи, на каждом шагу слышны были возгласы испуга и страха, каждый толчок им казался гибелью. Дорога идет по самому обрыву, а налево огромные скалы; [мне] местность живо напоминала мне то Дарьяльское ущелье, то берега Шилки, то Амур в Хингане; привык я к горам, к ущельям, к дорогам над пропастью, вид их мне как-то непонятно становится приятным. Трунил я над барынями, особенно над Княжной Долгорукой, которая не на шутку поссорилась [надо] со мной.

Проехав верст 30, мы остановились, здесь нас ждали два маленькие парохода.[15] Здесь я только помирился с княжной-трусихой, но ненадолго. Сели [мы] на пароход, мы лавировали между подводными камнями, и на несколько из них порядочно хватились, так и забороздил пароход по камню, опять княжна чуть не в слезы, в это время она меня увидела сидящим на кожухе парохода и рисующим, и вообразила, что я делаю это для того, чтобы ее дразнить.

Величественны берега Дуная в порогах, то отвесные крутые скалы, то горы, покрытые густою зеленью, то замок старый на скале, то пенистые шумные волны, привлекают, очаровывают взор, оторваться не хочется. Я срисовал замок Сербской царицы Ирины,[328] на правом берегу уцелели группы башен со стенами на скале, а на левом берегу одна башня. Здесь, говорят, Ирина протянула цепь чрез весь Дунай, посреди реки отвесная скала, называемая Бобока, чрез эту цепь ни одно судно не могло пройти без позволения Царицы и заплатив ей дань. Близ этого места в скале левого берега много видно пещер, есть легенда, что из них вылетали рои мух, в огромном количестве во время войн Сербов с Турками и заедали врагов, тем доставляли победу Сербам. Эту легенду мне рассказал Серб на полуславянском наречии, так что с трудом я мог его понять, спрашивал я других туземцев об этой легенде, но они мне не могли сказать, к <ка>кому времени относится эта басня.

Чрез несколько часов пути мы опять привалили, и опять сели на каруцы, такой же путь, с такими же неудобствами. Фургоны, или каруцы эти, запряжены тощими двумя лошадьми, фурманы большею частью Сербы, говорят по-немецки очень плохо, трудно понять, мы объяснялись с ними на полуславянском наречии. Их наружный вид напомнил мне живо наших малороссов: такие же лицы, такие же костюмы. С каруц мы пересели опять на один большой пароход, опять общество вошло в прежнюю колею, опять все соединялись вместе за обеды и завтраки, [в оживленном обществе наших спутников мы не замечали, как мы приближались к концу путешествия по Дунаю.]

В числе наших спутников было одно замечательное историческое лицо, это бывший владетель Сербии [К] Черный. Это лицо достойно большей известности, чем то, сколько есть об нем. Он более уже не владетель, по интригам Англии и Франции (теперь Мих<аил> Обренович[329]); несмотря на то, надо видеть ту любовь, привязанность, которой он пользуется до сих пор между Сербами. Александр Ге<о>ргиевич Черный из фамилии древних Сербских владетелей. Отец его почти 40 лет был владетелем и он с лишком 30 лет.[330] Бывши еще юношей, он говорил мне, [он] участвовал во многих походах и делах с турками, находясь постоянно при отце (он славится, как и отец его был, храбрым и искусным военачальником). «Перед войной 53 года, говорил мне Князь, я просил Николая выслать мне из России 30 т<ысяч> ружей. Энтузиазм в пользу России был так велик в Сербии, что одного слова моего достаточно бы было, чтоб народ поголовно пошел за мной присоединиться к русским войскам, они рвались против Турции и Австрии, [и] но без оружия я не мог двинуться, 30 т<ысяч> ружей было бы достаточно не только, чтобы отбросить 100-т<ысячный> Австрийский корпус, но и беспокоить турецкие войска в пределах Турции. Мне Император отказал. Тогда я получил приглашение от союзных держав присоединить 20-т<ысячное> войско к их войскам на условиях. Я им ответил, что Серб наемщиком воином никогда не был, тем более против своих единоплеменников, если бы я даже приказал, Сербы [бы] меня не послушают и как изменника готовы будут повесить. Тогда Порта требовала у меня скота рогатого для продовольствия армии. В ответ на их требование я написал, что и 20 свиней им не видать из Сербии для армии, идущей против России». По заключении Парижского мира если не в статьи трактата, но вероятно условием была смена Князя Алек<сандра> Черного как опасного, для прочих держав, союзника России.

Князь Черный, большого роста, лет 60-ти, статный мужчина, седой с большими усами, лицо кроткое, доброе, чрезвычайно приятное. С ним была свита из нескольких человек, все они говорят по-французски и по-итальянски, сам же князь очень хорошо говорит по-Русски. Удивило меня его суждение о Венгерской Kампании. Венгерская Kампания принесла громадную выгоду славянским племенам и спасла их от тяжелого ига Венгерцев, все славянские племена более боятся ига Венгерского, чем Австрийского или Турецкого. Князь оставил нас [близ Б пройдя Белград.] пройдя Силистрию. Он ехал в Бухарест.[331]

Дунай от порогов так же мелок, как и от Песта. Беспрестанно мы натыкались на мели, на одной просидели целые сутки, вода сильно сбыла. Несмотря на завозные якоря, на крики: Tirra, tirra, lungo, lungo, мы не подвигались ни на волос. Наконец сотни две запрягли лошадей, и пароход тронулся. Дунай сильно мелеет в Октябре. В Черной-Воде, мы должны были расстаться с нашим милым и оживленным обществом. –

Княгиня Барятинская премило рисует, и во время нашего плавания <нрзб.> воодушевляла меня своим примером, на память от нее у меня осталась лодка с турками, которую она срисовала с натуры, часто я любуюсь на этот рисунок и стремлюсь достичь того искусства, смелости и легкости кисти. Редко можно найти женщину так образованную, как Княгиня Барятинская, <2 нрзб.> Европейские языки она знает основательно. Сколько чувства, поэзии в ее душе, поет, рисует, музыкальна, и вместе с тем видна в ней примерная мать, с глубоким знанием воспитывает детей, к тому же хороша и мила,[332] да и муж-то какой славный человек! С ним я много говорил про общих знакомых в Черноморском флоте (он К<онтр>-Адмир<ал>), про Кавказ, и очень интересовался про Кюругдорское дело, в котором я лично видел его брата, нынешнего Фельдмаршала, рассказал про него некоторые подробности, которых он вероятно не слыхал от своего брата. [333]

Несколько часов (кажется 4 часа) мы употребили пути до Кюстенджи.[334] Там нас ждал пароход «нрзб».[335] [Сели] перебрались на него с ночи, на рассвете подняли якорь. – Черное море нас приняло очень недружелюбно, волны поднимались на ровень с берегом, наш пароход бросало с волны на волну, я совершенно лежал без понятия до тех пор, пока не пришли мне сказать: «входим в Босфор». Действительно, хотя ночь была темна, но два фонаря в недальнем расстоянии один от другого ярко светили, как волчьи глаза, это два маяка, один на Европейском берегу, другой на Азиятском. – Взойдя в пролив, мы бросили якорь, ночью в проливе суда не ходят, в избежание столкновений. –

Пройдя маяки, мы бросили якорь, ночь была темная, по обеим сторонам тянулись [темн] черные абрисы берегов Босфора, видны кой-где огоньки. В большом нетерпении ходил я по палубе в ожидании восхода солнца, с которым должна была открыться панорама величественного Босфора.

Константинополь

25 октября.

Вечерело, два парохода разводили пары, это Русской комп<ании> «Алек<сандр> II» и Австрийский «Африка».[16] Первый отправлялся в Палестину, заходя во все порты М<алой> А<зии>, а второй в Александрию, заходя лишь в Смирну, запастись углем и взять пассажиров. Мы взяли билеты на второй;[336] множество лодок окружали эти пароходы, перевозя тяжести и пассажиров, с трудом можно было добраться до трапа. В 5 часов мы снялись с якоря. Большое число судов в Золотом Роге заставило наш пароход лавировать между ними на малом ходу. Выходя из залива Золотого Рога, [направо мы] мы обогнули мыс Сераля; в зелени мирт и кипарис утопали киоски, колоннады, террасы, минареты. Самый мыс оканчивается обширным зданием Сераля, обнесенным прочной древней стеной, с башнями и бойницами. Об их основание с шумом разбиваются пенистые волны Босфора.

[Солнце садилось, на востоке над Скутари собрались группы черных туч,] Последними лучами заходящего солнца ярко освещались окраины черных туч, собравшихся на [д] Востоке, и набрасывало красноватый свет на белые здания Скутари, на верхушки мечетей Стамбула, на купол Софии. Мы взошли в Мраморное море, налево, пройдя Скутари, мы оставили Принцовы острова, а направо, вдоль берега Стамбула, тянулись от самого Сераля, уходя вдаль, стены древней Византии, и оканчивались группой башен. Пароход наш быстро резал волны, оставляя за собой пенистую полосу. Каждый взмах колеса нас уносил далее и далее от Константинополя, но долго я смотрел еще на купол Софии, на покрытый легким туманом Босфор. Потухающая заря еще набрасывала туманно-красноватый оттенок на верхушки зданий. Наконец и они подернулись тенью, и незаметно ускользали в туман от глаз. Стал накрапывать дождик. Я ушел в каюту.

Общество пассажиров 1-го кл<асса> состояло человек из 10, между ними некоторые были уже нам знакомы. Патриарх Иерус<алимский>, с к<ото>рым я имел счастье познакомиться в Константинополе,[337] Мазгар[17]-Бей, с к<ото>рым мы сделали путешествие от самого Песта, и несколько Англичан и Французов, ехавших частью [для пу] по коммерческим делам, частью из любопытства, провести зиму в Египте, посмотреть на канал Суэцкий, на Пирамиды. – Рано мы легли спать, чтобы на рассвете полюбоваться на Дарданеллы. Ночь была хотя не звездная, но тихая, качка почти незаметная. –

26 окт<ября> в 5 часов утра мы входили в Дарданеллы.[338] Утренний туман еще не совсем рассеялся, но первые лучи зари [дали] осветили на западном берегу гору и у подножья ее Галиполи.[339] Оба берега Дарданелл за Галиполи – пустынны, гористы и непроизводительны, не видать ни полей, ни деревьев, ни селений.[18]

Александрия

31 октября. В 3 часа ночи перед бушпритом на горизонте блеснул огонек. – Это огонь Александрийского маяка. Убавили ход, чтоб на рассвете взойти на рейд. Вход в Александрийский порт затруднителен, много подводных камней. На светлом уже горизонте рисовались тени Александрийских стен,[340] маяк[341] – произведение последних годов инженером Мазор-Беем (уроженцем Египта, с ним мы ехали постоянно вместе от самого Пешта), колонна Помпея, и целые линии белеющих каменных зданий. Мы дошли почти до Маробу, места высадки Наполеоновой армии, оттуда повернули прямо в порт, оставив налево маяк. Весь рейд был полон судами, Французскими, Английскими, Австрийскими, и целый лес дагабий Египетских,[342] с косыми и длинными реями. Мы бросили якорь, но нам суждено было долго еще не выходить на берег. У нас на пароходе умер один негр, подняли желтый флаг, подъехала турецкая лодка с офицером, который по карантинному положению принял рапорт капитана парохода. Нами овладел ужас, неужели придется нам сидеть 11 дней в карантине, от того что негр умер от поноса на нашем пароходе. С лишком час мы были в этом неприятном недоумении, но приехали два медика и решили, что можно всем выходить.

Из Русского Консульства прислали нам Каваса* и драгомана,* мы переехали на берег, пристань была усеяна арабами, ребятишками, похожими на чертенят, бегавшими in naturalibus, женщинами, похожими на мумии, у которых сквозь белую чадру блестят только черные глаза, и бедуины, завернутые в белые плащи и в белых чалмах. К моему удивлению, в нескольких шагах от нашей выгрузки, за воротами стояли дилижансы, с надписями различных отелей, и [для нас] несколько извозчиков, в откидных колясочках на лежачих рессорах, запряженные очень красивыми лошадьми с английской упряжью, и бедуины в белых бурнусах и в чалмах сидели на козлах с длинными бичами. Мы взяли одну из колясок и приехали в Hotel d’E<u>rope.

Улицы широки, [кры] дома в два и 3 этажа, без крыш, в городе чисто. Hotel d’E<u>rope стоит на бульваре против фонтана с большим бассейном. [343] Чрез ¼ часа после нашего приезда приехал к нам Вице-Консул, сообщил нам различные сведения насчет нашей поездки на Синай, и об замечательностях Александрии, кроме Колонны Помпея, обелиска Клеопатры и пр. Он прибавил, что 3 года тому назад, доставая известку для ж<елезной> д<ороги>, открыли вход в церковь подземельную, и тогда фрески на стенах были довольно ясны, но теперь от време<ни> все больше и больше исчезают. – Вице-Король[344] был так любезен, что на свой счет обвел ее стеной, и приставил часового после того, когда французы, из профанации или ненависти к греческой церкви, стали уничтожать лики святых и греческие надписи, уцелевшие на фресках. –

Немедленно мы отправились туда, на пути меня поразил лес тропических растений: бананы, пальмы, финики, висящие кистями, кактусы, платаны, сикоморы, все это так чудно захватывает дух северного жителя, – проезжая аллею Сикоморов, перед нами направо открылась колонна Помпея, – ей 20 столетий!! – до XIX столетия она была первенствующая в мире колонна – теперь же наша Александр<о>вская колонна [перещеголяла ее] считается самою высокою.[345] Мы повернули направо, – тут каменоломня, и тут-то открылся нам вход в древнюю подземную церковь. Видно, что первоначально это было место погребения Египтян (мумий): видны ниши для саркофагов. Впоследствии, т. е. в 1-ый век Христианства, мумии были отнесены в подземелье, где, говорят, до сих пор они стоят, но вход завален, а костей находят много, а из Египетского храма, находящегося пред входом к нишам, первые христиане устроили себе церковь. Обо всем касающемся этой церкви я буду говорить подробно, сделавши по возможности р<а>зы<с>кания. Сегодня же я принялся снимать фрески. Видно, что их было несколько, одна на другой, штукатурка сильно обвалилась. Я просидел в этой катакомбе до 6 ½ часов и снял фреску, изображающую чудное накормление И<исусом> Х<ристом> народа 2 рыбами и 7 хлебами.[346] Другие предполагаю завтра. –

За table d’hot<’ом> я слышал Англичан и Французов говорить <м. б., говорящих?> о Китае и Японии, как у нас на Амуре, как будто это было бы так близко. – Действительно в 22 дня из Алек<сандрии> в Калькутте, оттуда Шангай и Япония. В магазинах я видел много японских вещиц, но очень дорого. – О Суецком канале Англичане говорят как о вещи несбыточной.[347] – Когда будет окончен канал, то едва ли можно будет протащить лодку, о пароходах, конечно, и думать нечего. Железная дорога из Алек<сандрии> в Каир сильно была повреждена, но, по приказанию Вице-Короля, несколько тысяч Арабов и бедуинов было пригнано исправлять дорогу и теперь она уже готова, послезавтра мы рассчитываем быть в Каире, оттуда в Суец. Пробыв в Каи<ре> с неделю, Пирамиды, конечно, будет время тщательно осмотреть, Мозар Бей обещал свое содействие во всем. – в[19] часов пути от Александрии в [Суец] Каир.[348]

1-ое ноября. Я хотел рано утром ехать опять в подземельную церковь оканчивать калькировать фрески, но Дядя предложил ехать с ним в[20] к Александрийскому Патриарху[21], [где] В 7 часов утра мы приехали к монастырю Патриарха.[349] – Обедня уже началась, мы пошли в церковь. – Церковь Патриарха домашня<я> бедна, но драгоценна потому, что она основана Ап<остолом> Ев<ангелистом> Марком, иконостас весь уставлен образами очень древней живописи, вероятно, многие из них относятся к первым векам Христианства. Один из них, образ Ев<ангелиста> Марка, особенно обратил на себя мое внимание. Евангелист изображен стоящим близ обелиска Клеопатры, на том самом месте, где в настоящее время монастырь Патриарха, далее на холме колонна Помпея и коса песчаная, на которой Фарос[350] и часть озера Мареотиского.[351] –

Это изображение Св. основателя храма, вероятно, относится к первым векам Христианства, судя по неизящности живописи. Колонны в этой церкви [поставлены] особенно замечательны, все почти они различных орденов. Видно, что они собраны из различных зданий, изящные капители Коринфского ордена около колонны Византийской, на одной даже уже почти изгладившийся крест византийский еще виден. По всему вероятию, взяты большею частью эти колонны из хр<ама> Сераписа.[352] Пол также замечателен, собран он из различных древних мраморных паркетов, есть и круги, есть и квадраты и ромбы, и плиты больших размеров, и гранит и мрамор различных величин и цветов, все тут без симметрии и порядка.[353] Сегодня, так как 1-ое число, то Патриарх сам служил молебен с водосвятием.–

Выйдя из церкви, мы прошли по двору, окруженному зданиями и вымощ<ен>ному так же, как церковь. Ползущие деревья и растения с цветами обвили древние капители галерей и лестниц, по которым мы взошли в комнаты Патриарха. – Нас угостили вареньем из фиников, потом кофеем по-восточному. После [кофе] чего я пошел в сад Патриарха. – Сад невелик, но что за роскошь! Кроме тропических растений я не видал [ни одного] других. Бананы, пальмы, финики висят кистями, кактусы в изобилии распустили свои толстые с колючка<ми> листы, цветы душистые наполняют ароматом воздух, цветущий плющ какого-то особенного рода, – просто кажется, что видишь все это во сне, как будто в заколдованном каком-то саду.

По лестнице я взлез на плоскую террасу, которые заменяют здесь крыши, с нее на соседнюю, которая была выше ее, потом 3-ью, которая еще была выше, и подо мной открылась приморская часть Александрии, коса Фароса, и самое здание, где по приглашению Птоломея 70 толкователей перевели библию на Греческий язык.[354] Обелиск Клеопатры, которому 2000 лет с лишком, сады и рощи тропических дерев, белые стены городских зданий, – с другой стор<он>ы озеро Мареотиское, колонна Помпея, опять сады, опять рощи пальмовые и крепость, выстроенная Мегметом-Али,[355] на цитадели маленький швейцарский домик, это самая возвышенная часть в Александрии.

Сняв вид на Фарос и Обелиск,[356] я спустился, – от Патриарха мы поехали к Цитадели. Я взобрался на самый верх шале. Что за вид мне открылся со всех

сторон. Вся Александрия как на ладони, эти массы групп белых зданий в зелени пальм, сикоморов, платанов, бананов, кактусов, как-то особенно магически действуют на воображение, – тоже колонна Помпея, тот же обелиск и Фарос, прожившие уже тысячелетия и еще нет причины, чтобы не простояли тысячелетия, а вот и Нил, – сколько событий рисует воображение, глядя на эти предметы, которые меня окружают!..

Отсюда мы поехали к нашему Генеральному Консулу Лаговскому.[22] Мы застали его больным. Показал он нам некоторые вещи, найденные в церкви, над к<ото>рой я работал, они состоят из образа, изображающего Ев<ангелиста> Марка, образ по всему вероятию II века; две мраморные плиты, из к<ото>рых на одной сделана сова, держащая в клюве всевидящее око, и гречески<ми> буквами год, кажется 120-ый. Надеюсь скопировать оба камня и образ. Несколько монет римских императоров, и византийских Конст<антина> В<еликого> и воздух* небольшой парчевый круглый, для покрывания сосуда, на нем изображение И<исуса> Х<риста> в Епископском облачении. Едва мы разговорились о предстоящем нам Синайском путешествии, как Консул нам объявил, что сегодня получил известия очень неблагоприятные, а именно: бедуины Синайские и Еларишские рассорились, и пошли резаться. Вице-Король для сокращения расходов убавил армию (из 20/т<ысяч> оставил 3/т<ысячи>), усмирить их не может послать более 1000, что [для] по большому протяжению места восстания мало. Впрочем, говорят, собираются в поход Егип<етские> войска. Бедуины грабят, берут в плен и даже убивают путешественников, опасности много, – хотя д<ней> 10 тому назад и прошли богомольцы благополучно, но [в] теперь уже этот путь неверен. Необходимость заставила нас отложить поездку на Синай, и к крайнему моему сожалению мы оставляем Александрию, билеты на пароход уже взяты, мы едем в Яфу. –

Конечно, счастье видеть Палестину и быть в Иерусалиме велико, но сожалею я только потому, что не успел снять всех фресок, к<ото>рые с каждым днем исчезают. – Не теряя минуты, я поехал доканчивать свою работу, начатую вчера. – Кончил кальком главную фреску, срисовал остальные на скоры[23], сделав план всего подземелья и сняв наружный вид на вход в него, после чего пошел в соседние катакомбы, открытые так же, как эта подземная церковь, при разыскании известки. Они состоят из 4 камер, в которых находились саркофаги. Один из саркофагов вытащен и лежит при входе, он высечен из серого гранита, крыши нет около него. Под камерами саркофагов подземные ходы, наполнены водой, вероятно, они имели сообщение с теми, которые идут под церковью, наполненные тоже водой. В каждой из небольших камер, которые находятся в церкви, вероятно, стояли саркофаги (каменные гробы), к<ото>рые впоследствии уже христианами, а может быть, и древними же Египтянами, были вынесены в подземелье, п<отому> ч<то> там находят местами человеческие кости, но далеко проникнуть нельзя, разработка дорого стоит, а с теми средствами, которые имеет здешний Греч<еский> Патриарх, нельзя. – Вице-Король Египетск<ий> подарил это место греческой церкви, и предлагал рабочих для разработки за очень умеренную плату, но Патриарх и того не мог дать.

Из катакомб я зашел посмотреть канал Махмуды,[357] он весь загроможден дагабиями, Египетскими лодками, за каналом станция железной дороги в Каир. – Как мне хотелось бы сесть в один из вагонов и прокатиться в Каир! видеть пирамиды, 4/тысячелетние памятники – сфинкса – развалины Мемфиса… – но вот и коляска приехала за мной. – Дядя с Вице-Консулом сам приехал в ней за мной, билеты взяты на пароход в Яфу. – Прощай Египет – придется ли опять увидеть берега Африки? Неужели мне, бывши в Египте, не удастся взглянуть на пирамиды? Это хуже, чем быть в Риме и не видать папу. Но я все-таки доволен, что [быв] мое пребывание в Александрии я употребил не на одно удовлетворение любопытства, но и сделал полезное, – снял фрески и план подземной церкви, убежище первых христиан, – именно по словам Евангелия, в подземельях близ озера Мареотиского и собирались первые Христиане, в этих катакомбах они постились, учред<и>ли общую трапезу в воспоминание тайной вечери, [здесь сложилась сущность литургии] зерно отшельнических обителей, монастырей.

Честь oткрытия, или лучше сказать обращения просвещенного внимания на эти драгоценные остатки первого христианства, принадлежит Вице-Консулу [24], по ходатайству которого эти катакомбы были обнесены стеной, расчищены, [и] приставлен часовой, и отдано в достояние Греческой церкви. – Открытие ее принадлежит искателям извести, для постройки дебаркадера Ж<елезной> дороги. Англичане не обратили внимания на драгоценность открытия, напротив, обколотили фрески и <и>змарали глупыми надписями самые фрески. Такое неуважение к святыне и к археологии [древ] возмутительно. В 5 часов мы были на пароходе, на другой день с рассветом снялись с якоря.

Путь из Алекс<андрии> в Яфу

2 ноября.

Не ранее, как к 9 часам мы вышли за пределы подводных камней и повернули прямо на Восток. Прошли в виду Фароса, – виднелась и [колона] обелиск Клеопатры, и колонна Помпея, – озеро Мареотиское, низкий песчаный берег, несколько пальм, Абукир, где был истреблен весь флот Наполеона Нельсоном,[358] наконец, исчез берег Африки. – Часа чрез 3 мы опять увидали песчаные холмы Африки. Это устье <Бору?>,[359] Роситы [360] не видать было, через час опять показался берег Африки, и больше не видать уже было. – К вечеру нам был небольшой попутный ветер, поставили паруса, взяли румб на Восток. Ночь была тихая и светлая.

3 ноября.

Сегодня тоже море тихо – слабый попутный ветер. В 3-м часу на горизонте показались туманные горы – это горы Палестины. К ½ 4 часам уже видна была гора, усеянная белыми зданиями, лепившимися один к другому – это Яффа[25], древняя Иоппия – в 4 часа бросили якорь – в городе развеваются четыре флага, <нрзб.> турецкий, греческий, русский и французский. – Пристани в г. Яфе нет, перед самым городом гряды скал – суда должны останавливаться в открытом море – в случае непогоды, все суда, стоящие на якоре в Яфе, спешат в открытое море. Едва мы бросили якорь, пароход наш был окружен десятками двумя лодок, в том числе одна с греческим флагом должна была перевезти Патриарха Иерусал<имского> с парохода. Патриарх пригласил и нас в свою лодку, и просил остановиться у него в Монастыре.[361]–

Яфа.

Вся набережная и крыши домов были покрыты греками, собравшимися встретить Его Святейшество. – Как лодки причалили, ударили в колокола, и весь народ встретил Патриарха священными гимнами, – его окружила толпа, прося его благословения и кланяясь ему в ноги. Мы шли за ним, с одной лестницы на другую, с одной террасы на другую, и наконец достигли греческого монастыря, где были приготовлены комнаты для его Святейшества,[362][нам] весь монастырь был набит народом, поздравляли Патриарха с приездом и пр. Когда все разошлись, нам подали шербет, варенье, кофе. В 5 часов мы пошли сделать небольшую прогулку по городу.

В главной части города, т. е. на горе, улицы идут по террасам домов, и спускаясь с террас на террасу мы дошли до набережной, повернули на базар, который хотя и беден, но чрезвычайно оригинален, не так много торгующих, сколько сидящих в кофейнях, за кальяном и кофем, несколько верблюдов, и около них бедуины сидят на корточках, тут обдирают сахарный тростник, и мальчишки сосут его с большим аппетитом. Мы взошли в один сад, – что за роскошь, апельсины, лимоны, финики, аромат какой – это диво. Весь сад изрезан канавками, которые ведут к каждому дереву. Эти канавки наполняются водой посредством бассейна, в который накачивается вода посредством шестерни конским привод<о>м. Из этого сада мы пошли в другой, более обширный, вместо забора кактусы с своими колючками и, что меня удивило, с плодами очень вкусными и сочными. – Пальмы с кистями фиников, апельсинные и лимонные деревья так и гнутся от тяжести плодов. – удивительная [природа], восхитительно<е> богатство природы. –

Возвратясь в монастырь, мы обедали с Патриархом в трапезе, за десертом был великолепный арбуз и ароматические гранаты – но более всех фруктов тропических я обрадовался простой русской редьке. – Вечером долго я ходил по террасе. Ночь тихая, лунная, светло, как днем, на горизонте же несколько облачков, и изредка показывалась зарница. – Перед нами стоит пароход. На нем блестят огоньки – хотя море и тихо, но волны с шумом [разбиваются о скалы] пенясь катятся к скалам и разбиваются об них в мелкие дребезги – в каждую каплю, кажется, смотрит светлый месяц. [363]–

Вот мы и в Св<ятой> Земле. Отсюда разлился свет христианства. – Каждый клочок земли здесь драгоценен святыми воспоминаниями для каждого христианина. Эту же страну можно считать колыбелью всех наук. – Здесь была Финикия, – вот видны с террасы стены и бойницы – недаром достались они отважным крестоносцам, – вот воды, по которым пустились первые корабли.

4 ноября.

Утром, после обедни, мы пошли на то место, где по преданию жил Симон Кожевник.[364] – Нас привели в турецкую молельню, – здесь, говорят, был дом Симона, у которого жил Петр Ап<остол> и [Ев.] Пройдя чрез мечеть, мы вышли в двор, выходящий на открытое море, в дворе остатки стены с бойницами, говорят, времен крестоносцев, в дворе же большой колодезь, колода его высечена из одного куска мрамора. Странно, около колодца я нашел обрезки кож, и узнал, что по соседству еще теперь живут кожевники, и здесь промывают кожи. Около колодца развесистый Сикомор и поблизости гряды кактуса, с двора же виден южный от Яфы берег морской до самого мыса Рубима (Рувим,[26] говорят, там его могила).[365] [Отсюда] Здесь, молясь на крыше дома, Петр видел видение. [366]–

Недалеко от этого места приют Русский для странников, все в нем чисто, [пр] помещения на 10 кроватей, очень чисто и удобно, с террас вид на море и Иудейские горы. Из приюта мы зашли в Греческую школу. Там до 40 мальчиков учатся по-Гречески, Арабски и Славянски, читать и писать. Из школы мы посетили Католический Монастырь. Монастырь беден, в церкви замечательна картина видения Петра.[367]

Путь в Иерусалим.[27]

5 Ноября.

Еще солнце не взошло, мы уже [был] уложили[28] свои вещи, и отправили их вперед с вещами Патриарха. У Патриарха были навьючены 5 верблюдов и несколько лошадей, – я с Дядей должны были выехать в 8 часов, сейчас после обедни, чтобы успеть заехать в Лиду и оттуда в Рамлы, поспеть к ужину с Патриархом. Из Яфы мы ехали с час все садами. Пальмы, Маслины, Сикоморы и Кактусы, служащие заборами, имели <ка>кой-то особенный эффект. [до] 1-го привала, мы сделали у деревни [29] у фонтана, который считается гробницею 7 братий Маккавеев.[368] Этот фонтан целое здание, о 9 куполах, с колоннами впереди и лавками для отдохновения путникам. Тут уже расположился караван бедуинов с их исхудалыми неуклюжими верблюдами. Близ фонтана с горы видны Яфа, [и] море, сады. На этих полях, по преданию, были битвы Маккавеев с Израильтянами.[369]

В Лиду мы приехали в 1-м часу. Отдохнув и позавтракав у гостеприимного купца, араба-христианина, я пошел снять вид развалин древ<ней> церкви. По остаткам сохранившимся можно заключить, что храм был велик, колонны чрезвычайно хорошо еще сохранились, капители дивной работы. Часть этого храма принадлежит туркам, к<ото>рые из нее[30] сделали мечеть, часть сохранившаяся же у христиан состоит из полукружия бывшего алтаря, одной очень хорошо сохранившейся арки с колоннами и развалившийся уже совершенно придел Бож<ией> Матери. Самый же храм основан Юстинианом[31] на месте казни и муки Св. Вел<икомученика> Поб<едоносца> Георгия [370] (по другим преданиям[32] Георгий был замучен в Рамле и по своему предсмертному завещанию был перенесен и погребен в Лиде, месте его жительства). В день Св. Вел<икомученика> Георгия здесь на развалинах служат обедню и большое бывает стечение христиан, даже многие турки приходят поклоняться камню, на котором по преданию была отсечена глава Св. Вел<икомученика>. Тут же в Лиде, близ этих величественных остатков Христианства во время Византийского величия, в бедной мазанке, в каком-то подземелье, закоптелая и темная христианская же церковь, помещающая в себе не более 18 человек, иконостас простой деревянный, полусгнивший,[371] – жители все просят, нельзя ли выхлопотать для них построить другую церковь, – в 2-х видах я срисовал развалины древней церкви и мы уехали. –

На пути Дядю окружили человек 20 Арабов христиан с горячею просьбою о постройке церкви. Все это были жители Лиды, ездившие встречать и поклониться Патриарху в Рамле. В Р<амлу> мы приехали в 6 часов вечера. Нам отвели комнату, ту самую, где останавливался Наполеон I и недавно В<еликий> К<нязь> Константин с семейством.[372] – Я был в бане, потом, поужинав вместе с патриархом,[373] долго еще сидели на террасе. Дивная ночь, светлая, [плоские крыши] террасы, пальмы, развалины стен, башней крестоносцев, видны дальние Иудейские горы. –

6 Ноября

За три часа до солнца мы оставили Рамлы.[374] Свита патриарха состояла с лишком из 50 человек, считая кавасов* и башибузуков.* Проехав два селения (из которых [одно] последнее было Латрун, место рождения разбойника, покаявшегося на кресте […..][375]) и несколько сторожевых башен, выстроенных по ходатайству Кон<стантина> Ник<олаевича>, для охранения поклонников, мы стали приближаться [к третьему] к ущелью, – при самом входе в него [мы] караван остановился, – Патриарх сошел с лошади, за ним все, расстелили ковры, Патриарх предложил нам кофею и чубуки.

Долго я любовался на [пеструю] картину, нас окружающую, – она мне напомнила минувшие времена, биваки в горских экспедициях на Кавказе. В настоящее время мы были в ущелье, шагов в 150 ширины. Голые скалы дикого камня, кой-где поросшие мхом или тернием, на вершин<ах> гор разбросаны там-сям маслины на каменистом грунте. Перед нами на противоположной стороне высохшего ручейка стоит небольшая юрта, кофейня араба. – Здесь-то мы расположились на привал. Вся свита Патриарха разделилась на кружки. Близ нас башибузуки составили свои копья с мохнатыми страусовыми шарами под лезвием, и стали в кружок под маслину. [за тру] Между ними вмешались несколько арабов с их темно-бронзовыми лицами, белыми бурнусами. Один из них что-то рассказывал, другие, куря [свои] трубки, слушали его со вниманием, ну так и кажется, что они вышли из картины Вернета.[376]

Отдохнув с ½ часа, наш караван тронулся. Впереди ехали башибузуки, однообразно ударяя в две литавры, прикрепленные к передней луке, передовой башибузук открывал шествие. Ущелье все становилось уже и каменистее, мы ехали в одного человека. Так как с нами было еще несколько вьюков, то весь караван наш растянулся версты 1 ½ или две. Близ развалины какой-то древней мечети, мы сделали опять привал, – часам к 12-ти мы стали спускаться к [Энову] (Абугошу). Здесь нас встретил начальник селения Абугош,[377] с многочисленной свитой, башибузуков и арабов. При въезде в самое селение, близ развалин древней церкви расположен был почетный караул, состоящий из 10 рядовых регулярного войска <и> одного офицера.

Пригласили нас в небольшой садик. Под огромным развесистым Сикомором разостланы были ковры, подушки, Патриарх занял первое место, мы около него, на приготовленных местах, начальник селения и офицер турецкий с нами же под деревами. [напротив нас] Начальник башибузуков, на особо устроенном месте в красном плаще и золотом шитых шароварах и куртке, с кальяном, сидел против патриарха. Направо и налево от него жители селения и башибузуки, живописно завернутые в свои плащи, уселись полукружием против нас. Подали нам <глика> (варения, шербета, воды и лимонаду), трубки. После обмена несколькими любезными фразами со стороны начальника деревни и Патриарха, мы поднялись, я осмотрел развалины древней церкви, [она] стены довольно сохранились, еще много видно по стенам следов фресок, и капители на колоннах и пилястры изящной работы. Церковь эта построена Еленой на месте явления Христа Спасителя после воскресенья ученикам.[378]

От Абугоша с ¾ часа дороги сначала по отлогости горы, потом небольшой долиной мы доехали до развалин древнего Эмауса,[379] камни развалин древнего Иудейского зодчества – чрез ручей хорошо сохранившийся мост, близ к<ото>рого несколько шатров и мазанок араб<ов>. По всему ущелью или долины, богатые виноградники и фиговые дерев<ья>.

Дальнейший наш путь шел в гору, по каменистой и неровной дороге, нам открылись две вершины: увенчанные развалинами. Это <Соба> и Кустул,[380] [с них] с одного из первых, оглянулись мы назад, виднелось море. Один час оставалось до Иерусалима, нетерпение наше все увеличивалось. [наконец в] Не доезжая последнего подъема к Иерусалиму, за ½ часа до города, на встречу [2 слова зачеркнуто] Патриарха выехали духовенство, [некоторые ком…] и большое число жителей, с радостью встретили они давно жданного Патриарха, обе стороны дороги были заставлены народом, провожавшего[33] весь поезд радостными кликами. Я и дяденька не выдержали ехать шагом за Патриархом, волнение душевное было слишком сильно [чтобы въехать шагом на гору с которой открывался вид на Св. Город] Мы пустили лошадей, хотя уже уставших, по каменистой горе, во весь опор. Доскакав до вершины, я не помню, как я очутился на земле, стоя на коленях, слезы лились у меня градом, предо мной был Св. Иерусалим[34], два купола храма Гроба Господнего, Элеонская гора, Сион, а вдали туманно-фиолетовые Заиорданские горы. – Взоры мои впились в эти святые места, хотя и не мог я их хорошо видеть от слез, наполнявших мои глаза, так пробыл я, [до] пока не поравнялся с нами Патриарх.

Целыми толпами увеличивался [1 слово зачеркнуто] поезд наш, человек 50 башибузуков по сторонам гарцевало и джигитовало, монотонная музыка на литаврах все усиливалась – стали мы спускаться к месту Русских построек. Церковь доведена до куполов, дом миссии почти окончен, госпиталь тоже, дом для поклонников начат, дом занимается <занимаемый?> архитектором и еще два другие для служб, уже окончены – вся постройка имеет вид здания прочного, солидного, без излишних украшений, но с большим вкусом, эти постройки составляют разительный контраст с постройками остального города.[381] –

Проехав места русских построек, мы поехали около самых стен Иерусалима и въехали в Яфские ворота. Караул Турецкой регулярной армии встретил Патриарха почетным караулом. Проехав ворота, направо мы оставили замок Давыда и повернули влево, где Патриарха встретило духовенство в полном облачении. Патриарх сошел с лошади, мы тоже, народ столпился в переулки, духота и толкотня были страшные, Патриарх в малом облачении шел в сопровождении многочисленного духовенства в по[35] всем улицам, ведущим в церковь Патриархии, в церкви отслужил краткий молебен. Много взошло в дом Патриарха поздравить его с приездом. <глики>, чубуки и кофей были угoщением.

Вечером неожиданно к радости всех христиан крест на хра<ме> Гроба Господнего был иллюминован. Утешительно и торжественно было видеть этот сияющий крест на храме Гроба Господнего. – Со стороны турок не было возражений, потому что Митрополит Мелетий первый раз употребил эту иллюминацию в день [коро] вошествия на трон Султана, что туркам очень понравилось. Теперь же по случаю приезда Патриарха это второй раз иллюминован крест на Св. Храме.[382]

Иерусалим.[383]

I. 1. Св. Гроб, 2. Страстной путь, 3. Евсимания, 4 Гора Елеонская. 5 Сион, 6. Силоамский источник и источник Божией Матери. 7. Село Скудельничье, Гора Злого Совещания.[384] – 8 Стены Иерусалима, Замок Давыда, Пещера Иеремия.[385] –

II 1. Русские постройки,[386] Монастырь Кат<олический> (у арки «Се человек»),[387] дом Австрийского консульства,[388] Английская церковь,[389] Еврейская Синагога и Богадельня за Яфскими воротами.

III Греческий монастырь, Патриархия, Патриарх Кирилл, Митроп<олит> Мелетий, отношения Православного духовенства к Катол<икам> в Иерусалиме. Русская миссия. – Турец<кое> прав<ительство>.

IV Климат в Иерусалиме, растительность. Вифлеем, <нрзб>., Вифания, (пещера Захария), долина Пастырей (Вефиль). – Иордан, Иерихон, Мертвое море, Мон<астырь> Иоанна Предтечи, Каламония,[390] Сорокодневная Гора,[391] источник Елисея,[392] Вади* Фара. Дорога чрез М<онастырь> Св. Георгия в Хеврон. Мамврийский дуб[393] Мечеть Хевронская, обратный путь.[394]

Отъезд из Иерусалима, путь до Яфы, Александрия, Каир, пирамиды, Нил и водопроводы, факиры, плясуны, мечети, [общ] Англичане в Каире, гуляния в

Эзбеки,[395] дворец Вице-Короля, Синайский Епископ, Синайское подворье, сборы на Синай, спутники Юнге[396] и Влеcков, Консул Лаговский, в распоряжение Дяди Вице-Король отдает пароход на Чермном море. Отъезд из Каира по желез<ной> дор<оге>, ее устройство – неудобства на станциях, дороговизна, вода везется вместе с поездом. Суец. Дом, где был Наполеон I. Гостеприимство Русского агента грека " "[36] – Переезд на пароход, его капитан, машинист и команда, невежество Капитана! (румбы и пр.) Вид берега Синайского полуострова. Тор – вид гор, селение Тор, дома коралловые, поездка в сад Син<айского> Мон<астыря> верстах в 3 от Тор, фруктовые деревья, минеральный пасейн <бассейн> и источник, место избиения Синайских монахов. Сборы к путешествию на Верблюдах в монастырь.

[Пое] От Каира на Синай – часть начиная с 45 стр до 52[37]

Поездка в Обитель Св. Саввы.

Мы выехали из Яфских ворот, поворотив сейчас же налево, к Нижнему Гигонскому Водоему. Дорога идет параллельно стен Иерусалима,[38] постепенно понижаясь, направо за Н. Гигонским вод<о>емом, гора Злого Совещания, а потом село скудельничье, изрытое глубокими пещерами. Во многих из них живут бедуины, и загоняют в древние жилища мертвых, от непогоды, свои стада. – Гигонское ущелье, понижаясь у подошвы Сиона, соединяется с Силоамской долиной. Как и в древности, здесь самая живая зелень из окрестностей стен Иер<усалима>. От самого Гигонского водоема идут масленичные и фиговые деревья, налево от дороги Силоамский источник, с большим водоемом, против него 1000 летнее дерево пр<орока> Исая, у подножья [горы] скалистого Села Скудельничья, Иосафатова долина соединяется с Гигонским в одно ущелье Кедронского потока, отсюда видна гора Сион, Мория, мечеть Ель-акса, угол стен Иерусал<има>, гробницы Авесалома и Иосифа, и вся Силоамская долина, покрытая зелеными огородами и масле<н>ичными деревьями. Но с Иосафатовой долиной видна Елеонская гора. [С] Дорога идет по правому берегу Кедронского потока, налево деревья фиговые и масленичные.

на левом поле:

При начале Кедронского ущелья стоит колодец и водоем Пр<орока> Иса<йи>, сюда во врем<ена> Солом<она> соединялись все водопроводы.

Здесь были сады Соломона, направо все еще продолжаются пещеры в скалах, некоторые из них очень большие, высечены в камне, с несколькими залами, особенно одна обратила на себя внимание, перед высече<нно>й отвесной стеной в 3 сажени, большая площадка, посреди стены в 2 сажени дверь вышины и 4 ар<шина> ширины, она вводит в заллу в 7 саже<не>й длины и в 2 саж<ени> ширины, по обеим сторонам высечены сидения, вроде лавки, против двери на противоположной стене дверь в 1 ар<шин> в диаметре, сквозь не<е> видна опять залла подобная первой, против этого отверстия другое на противоположной стене, и опять залла, и опять отверстие, далее темнота не позволила видеть. Ни в одной из этих зал не видать ниш погребальных, неужели [они] вся эта анфилада зал служила лишь преддверием погребальной пещеры? – Вблизи и выше на горе еще пещера, но менее, вход в нее двумя арками, между к<ото>рыми каменный столп. – Взойдя в пещеру прямо, и направо, видны верхушки карнизов, дверей, остальное <нрзб>.[39]

Проехав 3/4 часа от города Кедронским потоком, деревья кончаются, с обеих сторон ущелья дикая природа, голые горы и камни наводят уныние. [397] Кой-где, несмотря на то, что не видать и признаков растительности, встречаются кочующих бедуинов стада, [бедуинов] козы и верблюды пасущиеся [но в двух местах] Почти на ½ дороги к Св. Савве ущелье делает поворот, образуя в входящем углу уступы скал, расположенных амфитеатром, правильность этих уступов меня удивила. [далее у] В 2 часах от Иерусалима направо видна высокая гора, на ней чуть приметны развалины монастыря Св. Феодосия.[398]

С ½ часа оттуда начинается ущелье, дикое, скалистое, ширина ущелья очень невелика, глубина же [будет до 60 саженей] значительна. – Скалы отвесные, уступами и изгибами спускаются с высоты к Кедрону, самое русло высохшее Кедрона не более 1[40] ½ саженей, местами уже. Дно русла быстро понижается, от чего ущелье делается глубже и глубже. – По обеим сторонам в скалах чернеют, как норки, обиталища отшельников 1-х веков.[399] ½ часа мы ехали хоть по узкой дороге, но обнесенной балюстрадом, – повернув за одну из скал, перед нами предстала обитель Св. Савы, тут я вспомнил слова Даниила игумена: дивно несказанно, кельи приклеены к скалам, как звезды к небесам – и действительно, дивно и чудно: над обрывом скалистым Кедрского потока, обнесенные стеной, лепятся одна келия к другой,[400] две башни, одна, Юстиниана, [вошла в состав ст] составляет верхний исходящий угол обители, а другая вне стен, Ко<нрзб.> соединялась [угол] стеною с Юстиниановой и составляла другой верхний угол обители. –

Едва нас завидел сторожевой монах на башне Ю<стиниана>, ударил в колокол, немедленно внизу [у] ворота отворили и вышел целый сонм отшельников нас встречать. Среди небольшого двора стоит часовня, в ней гробница С<в>. Саввы, основателя монастыря. Главная церковь мрачна, но убрана великолепно во вкусе древнем Византийском и Иконостас, и образа. Кроме того, еще здесь есть две небольшие церкви Св. Георгия и Иоанна Дамаскина, в [последней] к<ото>рой он был погребен, но его мощи, так же как и Св. Саввы, вывезены крестоносца<ми> в Венецию. Помещения в монастыре довольно, весь монастырь представляет одно здание, с крыши одного дома входишь в другой, и так незаметно можно дойти, сделав <в>прочем до 400 ступеней, с нижних келей монастыря до основания башни [около] Юстиниана, на ней надпись, хотя и возобновленная, но свидетельствует о том времени ее построения. Около этой башни разведен маленький огород, на одной из террас, <земли> навезено здесь аршина на 2, тут на каких-нибудь 4 квад<ратных> саженях можно найти виноград, гранаты, фиги, салат, капусту, клумбочк<у> цветов и [систерн] резервуар для воды, глубиною не более в 2 арш<ина>.

Мы взошли на башню, там сохраняет<ся> библиотека Савинской Лавры, до половины она, надо думать, растаскана путешественниками, каталога нет, библиотекаря нет. Когда мы взошли на верхушку башни, отворили нам сырую и темную комнатку, в к<оторой> [узенькая] бойница заменяет окно, по двум стенам шкапы, и в них как попало стоят книги, на полу же кипа растрепанных бумаг. Игумен чистосердечно признался, что это [обречено на все] как ненужный сор сметен в угол, от него очистили полки, на к<ото>рых стоят книги. Я заглянул в этот хлам и увидел много пергаментов. Прежде, чем заняться шкафами, <мы> принялись работать над хламом и отобрали одно Евангелие (3 ½ Евангелиста) на греч<еском> языке, пергамент XI века, Деяния апостолов, часть кажется того же века, 1 лист палемпсеста[41], отрывки из библии на пергаменте IX века и много рукописных псалтырей и служебников, хотя все неполные, однако многие из них замечательны. В шкапах на полках вместе с [фило...] хирографами* X и XI века стоят книги очень незначительные. Между печатанными мы нашли много интересных очень изданий конца XV и начала XVI столетия, сколько можно мы отсортировали хирографы и поставили отдельно в шкаф.[401] Кроме этой библиотеки, есть еще два склада в самой церкви, где приведено в маленький порядок, по кр<ай>ней мере, стоят по алфавиту и есть каталог, хотя очень недостаточный. Большая часть из хирографов здешних перенесена в Крестный монастырь. Третья часть библиотеки, самая незначительная в <келии> для Рус<ских> поклонников (т<ак> наз<ываемой>), тут б<ольшей> ч<астью> славянские, есть 2 или 3 рукописи, но незамечательные, из печатанных книг замечательны издание во Львове [нрзб. Св.] Житие Св. и Триодь цветная, пожертвованная в Назарет быв<шим> Патриархом Никоном, надпись собственноручная.[402] –

Мон<астырь> Св. Саввы имеет большие виноградники, сады около Вифлеема и мон<астыря> С<в.> Ге<о>ргия. Доходы с них значительны, но монастырь ими не пользуется, это достояние патриархии. М<онастырь> Саввинский имел свою метохию в Иерусалиме, ныне она взята Патриархией, за то Патриарх обязывается кормить иноков Св. Савы, не обязуясь однако снабжать их одеждой. Поэтому начиная от Игумена, все монахи ничего не имеют, едва необходимую одежду. Пища Саввинской братии чрезвычайно скудная, мы обедали вместе с братией. Игумен Архим<андрит> Иосаф,[403] как и всегда, читал во время трапезы толкование Евангелия, на столе стояло перед каждым тарелка с рисовой кашей, и на маленькой тарелке две рыбки сушеные, кусок хлеба в 1 ½ ф<унта>. По воскресеньям дают по маленькому стакану вина, рыбки эти сушеные не каждый день дают, а лишь по Суб<ботам> и Воскр<есеньям>. Утром после обедни перед входом в церковь в трапезе, все монахи сидят по скамейкам кругом стен, и прислужник разносит в корзине изюм, по пригоршне кладет его каждому на колени, потом разносят хлеб не более в 1 ф<унт> каждый кусок, по чарке водки и чашке кофею. Это составляет дневную порцию Савинских монахов, из нее еще они уделяют на кормление скворцов, к<ото>рые так привыкли, что знают, по каким дням раздают братии изюм, и прилетают сами на террасу за положенной порцией изюма.[404] По ночам приходят в пропасти выть шакалы, и им Саввинская братия не отказывает в куске хлеба. Получив его, шакалы перестают выть и уходят. Все противоположные скалы изрыты глубокими пещерами, это обители отшельников первых веков. –

Поразительно дико местоположение Саввинской обители – ни в Сибири, ни на Кавказе не встречал я подобного ущелья. – Глубина ущелья, дикость скал и отовс<ю>ду закрытый горизонт прид<а>ет особенную мрачность обители, которая [стоит] как бы прилеплена к отвесной стене трещины. Тем же путем возвратились мы в Иерусалим. –

Чрез несколько дней поехали мы на Иордан.[42] Из Иерусалима на Вифанию, где посетили пещеру Лазаря, заехали [на] поклониться камню, где Спаситель встретил сестру Лазаря Марию, потом спустились по крутому спуску к Солнечному Источнику (в Библи<и>) или Апостольский.[405] – Дорога идет более ущельями пустынными, кой-где перевалы, на ½ дороге развалины Хана* Самаритянина. Здесь мы отдохнули и далее. Не доезжая спуска в Иорданскую долину, налево в ущелье вроде обители Св. Саввы, виден оставленный уже монастырь Иоанна Хозевы.[406] – Далее час езды, открылась долина Иорданская, растительность закрыла от нас Иордан, между зеленью виднелась Иерихонская башня, [а] налево 40-дневная гора Соблазн<а>. Направо С<еверная > оконечность Мертвого моря, верст на 5 от моря пески и мертвенная природа, голые горы заключают этот мертвый водоем. По крутому спуску мы съехали в долину Иорданскую, или точнее сказать, Иерихонскую. От самого подножья гор видны повсюду следы обширного города. Так, направо от спуска, с ½ версты от подножья гор, за дорогой, идущей [к Н] долиной, видно обширный [водохранилище, хотя] квадратный фундамент, [вероятно Иудейской постройки но перв] но это постройки Иудейской. Налево же, к горе 40-дневной и прямо по обе стороны источник<а> Хозевита, видны большие курганы, к<ото>рые скрывают вероятно много остатков Иерихона. –

Чрез 20 м<инут> мы въехали в рощу масленичных дерев, разросшихся между протоками источника и в самом русле. Источник пересекается огромным водопроводом, котор<ого> 2-х этажные арки, поросшие зеленью и обвитые плющом, служат как бы воротами для въезда на место древнего Иерихона, отсюда все чаще попадаются курганы, из-под к<ото>рых выглядывают громадные камни, сросшиеся от веков. Смеркалось. Мы доехали до небольшой и грязной группы мазанок, заросшими в зелени, [близ этого] тут же около селения стоит почерневшая от веков башня полуразрушенная, это и есть Иерихон. Мы взошли в башню по узенькой и грязной каменной лестнице, на вершине ее под тростниковым щитом устроены 3 угла для жилища бедуинов и башибузуков, к<ото>рые обыкновенно составляют конв<ой> путешественников. Одна комната, если можно так назвать закоптелую конуру, впрочем, довольно просторную для 10 человек, назначена для поклонников.

31 Декаб<ря>. Поклонившись Гробу Господнему и Св. Голгофе, мы простились с Патриархом, поблагодарив его, сколько можно словами выразить искреннюю признательность за все внимания, к<ото>рые он нам оказывал в продолжение 2 месяцев, мы пошли в Гефсиманию. Поклонившись Гробу Пресвятой Богородицы и от<слушав> там молебен, мы сели на лошадей. Подъезжая к русским постройкам, проливной дождь нас заставил часа на два остановиться у Еппингера,[407] где как и всегда мы были приняты радушными хозяевами на русской земле. Дождь стал слабее и мы опять сели на лошадей – на вершине г<оры> Скопус мы простились с Иерусалимом. Грустное чувство овладевает душой, прощаясь с святыми местами. –

Нас провожали От<ец> Христофор, От<ец> Мокеит и Gary Selam.[408] Погода стала немного лучше, смеркалось. Мы проехали Колонию, древ<ний> Эмаус. Мост чрез поток хорошо сохранился. Развалины чрезвычайно значительны, многие камни древней Еврейской тески ( )[43] большой величины. Отсюда идут сады виноградные, масленичные, фиговые. Чрез ¾ часа мы подъезжали к Абу-Гошу – Абу-Гош нас принял в своем доме, очень радушно по Азиат<скому> обычаю, он начальник горских народов, бедуин, он охраняет путь поклонников в ущелье, за то Патриархия платит за него подати Тур<ецкому> Прав<ительству>.[409] –

Всю ночь шел дождь, в 9 часов мы выехали от Абу-Гоша. Погода прояснилась, – в ущелье дорога испорчена, сильный поток течет по дороге во многих местах. Выехав из ущелья, мы оставили с<ело> Латрун направо, налево видны [были] остатки б<ольшого> моста и водопровода, на дороге, не доезжая моста, б<ольшой> колодец. Чрез часа 1 ½ мы подъезжали к бедуинск<ой> деревне, от нее поехали [в] прямо, ½ часа [до] ехали без дороги по глинистой почве, наконец завязли, чуть выбрались из этой грязи, вернулись назад в деревню, у бедуинов нашли приют от дождя, выпили по чашке кофию, взяли провожатых и благополучно добрались до Рамы.[410] Здесь были приняты радушно стариком игуменом, но к несчастью, поставили нам в комнату мангал, от кот<оро>го мы угорели, особенно дядя. В 12 часов мы пошли в церковь встретить новый год.[411]

1 января 1861 года.

В 10 часов мы выехали и часа в 4 были в Яфе. Пароход не приходил. – 2, 3, 4, 5[44] пробыли в Яфе. 6[45] на рассвете показалось 2 парохода: Фран<цузский> и Австр<ийский>. Русский долж<ен> б<ыл> прийти 1-го, но машина испортилась и <он>остался в [Александрете.] Смирне. На пароходе очень милое общество французов.[412] Мнение французов о канале Суэцком совершенно различное с мнением Англичан. Французы уверяют и доказывают возможность несомненную и выгоду, а главное подрыв Англии. Б<ольшая> ч<асть> судов, шедших чрез М. Д.Н.[413] в Индию, будут идти чрез Суец. Для Франции, Австр<ии>, Италии, России, Турц<ии> и Греции Гибралтар не будет необходимостью. Монополия Англии на море уничтожится, вот почему им так приятно думать, что канал Суецкий химера.–

Французы так горячо стоят за успех этого предприятия, что надо предполагать победу над всеми препятствиями. Они не пожалеют ни сил, ни капиталов, лишь бы поддержать честь нации и подрыв монополии своих всегдашних врагов. – Но можно ли надеяться, что Суецкий канал будет подрыв Англии – а Перим? [усть] выход из Чермного моря в руках Англии?[414] Небольшой попутный ветер помогал нам быстрее приближаться к Африке – вот видны уже ее песчаные берега, Да<нрзб>, Ель-<нрзб> – вот Абукир. Здесь горел флот Бонапарта, и ликовал Нельсон, – вот виден уже маяк Александрии, Фарос, Колонну Помпея можно отличить и шале Вице-Короля среди крепости. – Мы дошли до Марабута почти, оттуда повернули в залив, близ маяка торчат подводные камни и идут почти до м. Марабута, оставляя лишь узкий проход для судов.[415] Из множества флагов бросился нам в глаза Андреевский крест на белом поле. Это был наш клипер Ястреб. –

На пароход к нам приехал молодой человек Вильет, мой старый знакомый одесский, быв<ший> студ<ент> Риш<ельевского> Лиц<ея>, он агент Р. П.Кº.[416] Он озаботился о всем, что нам нужно, и проводил до гостиницы. – Вице-Консул нам сообщил, что поездка <на> Синай может быть очень удобно устроена, есть надежда иметь пароход из Суеца до Тары. На след<ующий> день 7-го[46] января в 8 часов утра поезд Ж<елезной> Д<ороги> тронулся из Алекс<андрии> в Каир.[417] Замечательны 2 моста чрез главные рукава Дельты Нила. Несколько селений, в которых большой склад хлопчатой бумаги. Довольно много видно селений в окрестностях. Несколько

селений, пострадавших от наводнения (до обратного пути оставл<яю> подробное описание)[47].

«Пирамиды» – раздался возглас в нашем вагоне, и все бросились к окнам на правой стороне. Действительно, виднелись 2 пирамиды туманным образом, основания их казались закругленными от миража, наконец и 3-ья маленька<я> завиднелась. Одна стала заходить за другую, верхушки их почти слились, когда завидели мы сады, и пальмовые рощи, мо<нрзб.> цитадель и мечети Каира.[418] Странное чувство, глаза вперились во все эти предметы. Поезд остановился, мы в Дебаркадере и будто в Европе где-нибудь, отличные фаетоны, на козлах, как и в Алек<сандрии>, сидят Арабы в белых бурнусах,[419] город как будто Европейский – вот и Парк Езбеки, кафе, музыка играет и много гуляющих. Все почти Европейцы, немного фесок, да и те в Европейских платьях. Только головной убор их выдает. Здесь 3 или 4 отеля, мы остановились на Езбеки <нрзб>.[420] В тот же день б<ыл> у нас Ген<еральный> Консул Лаговский – обнадежил нас иметь пароход на Синай. 8 Генв<аря>. – На другой день были у Патриарха и у Син<айского> Епископа.[421] В тот же день Вице-Консул отправился в Александрию просить В<ице>-Короля о пароходе, и уведомил по телеграфу, что В<ице>-Король дал пароход – по телеграфу дано было знать в Суец, ответили, что пароход Габари как нагрузится уголем, так дадут знать.[422]

10 Генв<аря>. Поездка на Пирамиды NB [Для этого дня посвящаю особен-

ную статью.–]

12 Генв<аря>. Наше общество – дорога от Каира до Суэца. Суэц – Пароход

Габари. Берега Красн<ого> моря. <нрзб.> Мон [пещеры] Монас<тырь> Ант<нрзб.> Синайские горы – Тора. Вид с моря, источн.<ник> Моисея [Вы] Сборы. Выезд из Торы[423] – Сады монастырские. Пустыня, 1-й ночлег, 2 день пути. Долина Над<нрзб.> – долина Гебран, перевал, д.<олина> Солаф, [пере] подъем на д.<олину?> Рог,[424] вид горы Синай и монастырь – Описание Монастыр<ской> церкви.[425]

Г<ора> Синай. Г<ора> Епистимии,[426] вид Ект.<еринины> горы – обратный путь.

От Каира до Синая

Из Каира мы выехали в ½ 8 по железной дороге. – Оставя Гелиополис влево, дорога идет прямо в пустыню.[427] Проехав первую станцию, открываются направо горы, в степи не видать растительности, но этот недостаток лишь от безводия; везде, где от дождей проходят ручьи или потоки, везде заметны небольшие клочки растительности. Почва б<ольшею> ч<астью> земли удобной, хотя по цвету она и кажется песчаником, но содержит в себе много элементов животного царства – везде видны раковенистые формации. Есть же холмы наносных песков. Эти холмы от ветров переменяют свои формы, и даже совсем сносятся. Проехав вторую станцию, открывается Чермное море, – и вскоре Суец.

Суец очень небольшой городок и мало оживлен, состоит весь почти из мазанок.[428] Камень здесь ракушечный. – Несколько домов особенно обращают на себя внимание. Это дом, принадлежащий Английскому правительству, дом Франц<узского> и Рос<сийског>о Коста[429] (в к<ото>ром мы были приняты очень любезным хозяином) и дом, где во время Египетской кампании останавливался Наполеон I; есть также гостиница Hotel d’E<u>rope.[430] Пароход, который был дан в наше распоряжение Вице-Корол<ем>, стоял на рейде. После обеда в лодке мы доехали до парохода. Он стал версты 3 от города. Кроме его, еще 3 парохода, Английских Индейской Комп<ании>, стояли на рейде. Пользуясь удобным случаем сделать переезд от Суеца до Тары на пароходе, к нам присоединились Епископ Синайский Кирилл, доктор Едуард Андр<еевич> Юнге[431] и отставной Т.-Р. <?> Семен Иван<ович> Влесков, изъездивший весь свет из любви не сидеть на одном месте. Епископ был так добр, что позаботился обо всем, на счет продовольствия мы были совершенно обеспечены.

Еще в Иерусалиме наши поклонники, узнав наше желание ехать на Синай, с нами же оставили Св. Землю, человек 35 дожидались уже нас в Суеце. Пароход Габари, данный в распоряжение Дяди Вице-Королем, разводил пары. После обеда у обязательного Г. Косты, мы сели в лодку, присланную за нами с парохода. Суец расположен на низменной песчаной [берегу] косе, отделяющей Суецкий залив от озера. Озеро это, или лучше сказать, залив Суецкого залива, соединяется с последним довольно широким проливом, и достаточно глубок, чтобы в него [проходил] заходили небольшие купеческие суда и пароходы для перевозки тяжестей на суда, стоящие на рейде, которые по мелководию во время отливов не могут близко подходить к проливу.[432] Обогнув на лодке косу, чрез пролив мы взошли в Суецкий залив. – На этот переезд, от Английской пристани до парохода, мы употребили целый час. –

Едва мы взошли на пароход, на Грот мачте подняли Российский флаг. – Капитан парохода турок Европейской Турции. Машинист Англичанин Джон Гусс. Помощник его тоже англичанин, матросы Итальянцы. Пароход Габари трехмачтовый, куплен у Англии, но на нем не заметно ни чистоты, ни комфорта Англичан. Пароход грязен, неудобен и в дурном положении.[433] Несмотря на то, мы были очень благодарны Вице-Королю за одолжение, которое он сделал для моего дяди. –

Пока разводили пары, я нарисовал вид Суеца и частокол Западного берега Красного моря, также место Моисеева источника, на Восточном берегу.[434] Мы снялись с якоря в 5 ½ часа. [Зазад] Западный[48] берег представляет постоянные возвышенности, западный же низменный и песчаный. Вдали виднеются возвышенности. Солнце садилось. Последние лучи освещали Восточный берег и [еще играли] прорываясь чрез туманные ущелья Западного берега, играли то изумрудом, то яхонтом на поверхности моря. Туманная [даль] горы вдали местами освещались еще, но [постепенно] мгла <нрзб.> мало-помалу подернула всю цепь зап<адного> берега. [и новое освещение луны][435] –

На следующее утро с рассветом увидели мы цепь Синайских гор. Издали нам показывали Сербаль, берег звонящей горы, мыс, за к<ото>рым должна открыться Раифа или Тара.[436] Переезд от Тары до Син<айского> М<онастыря> делается обыкновенно на дромадерах и верблюдах. – Для нашего каравана надо было 27 верблюдов, в Таре верблюдов нет, они в на[49] подножном корму в некотором расстоянии от Тары, и в соседних селениях – обещали всех привести на следующий день.

В Таре мы посетили здешнюю церковь. – Бедная церковь эта помещается в ветхой сакли и<з> коралловых формаций, как все остальные 14 домов Тары, простой закопченный и почерневший от старости деревянный иконостас, железные светильники, образа древней Византийской живописи – мрачен и грустен вид этого дома господнего, но[50] в этой нищете есть что-то трогательное, напоминает 1-ые века христианства.[437] Возвратясь домой в дом, принадлежа<щи>й Синайск<ому> М<онастырю>, мы застали толпу арабов, продающих нам различные морские туземные произведения: кораллы, раковины и, наконец, голову пилы-рыбы. Эту редкость, конечно, мы купили (1 талер), от жабров до конца носа 2 ½ аршина. Рыба эта занесена, конечно, из Ю<жного> океана в Крас<ное> море, жители говорят, они в 1-ый раз видят такую рыбу.[438] Пришли человек 10 больных глазами к D-r Юнге, 2-м из них он сделал операции очень удачные. –

Вечером мы ходили на берег моря – ночь лунная. Синайский хребет туманный, освещался луной, мерный плеск волн – слышал<ся> гул, мы думали, что это гул горы Сербал[51] – взошли на песчаный холм, но это был гул волн вне залива.[439] Подсел к нам поклонник Эйский[52] мещанин Адаменко[53] 98 лет, свежий и бодрый старик.[54] Рассказывал он нам про завоевание Крыма, как очевидец, – про Матушку Екатерину, про Светлейшего.[440] –

На другой день мы ездили в сад Синайского Монасты<ря>, т. н. Сад Манн, там горячий источник содов<ой> воды. Сад состоит из пальм, разросшихся лесом. Поразил меня этот дикий пальмовый лес. Густые кусты пальм красиво группируются около высоких стройных. Между пальм встречаются кусты, <из> к<ото>рых выходит смолистое вещество, называ<емое> манной.[441] – К полудню привели верблюдов. Стали их вьючить, устроили нам седла. В ½ 3-го тронулся караван, один за одним, потянулись по песчаной степи, перед нами верстах в 2 зеленела полоса оазиса, группы пальм резко рисовались на туманных горах Синая, и составляли очаровательный fordergrund[55].

Приложение.

Тетрадь расходов, составленная .

Капитальный расход.

		взято с собой в путешествие:
изд.
- 500		Сериями _______________________________	1000
		Кредитов_______________________________	1000
- 432		Кредит<ными> билетами _________________	432
- 515		Золотом _______________________________	2060
1447			4492
4492
1447
3045
50
2995
	N	Золото	р	к
25	6	в Константин<ополе> _________________ 50	}515
25 нояб.[56]	1	id. id. _______________________________ 50
	2	в Яфе 10 зол. }
		в Иерусалиме 10 зол.}	103 -
		в Иерусалиме – 5 зол.	25	75
		id. _________________ 5 зол.	25	75
25 дек		____________________ 10 -	51	50
		____________________ 5	25	75
		____________________ 5	25	75
	5	____________________ 5 -	25	75
		На Иордан __________ 2 -	10	30
		____________________ 5	25	75
		За лошадей на Иорд <ан> 5 –	25	75
		Приехавши из Хеврона 10 –	51	50
		____________________ 5 –	25	75
		____________________ 5 –	25	75
		___________________ 3_________________	15____	45___
		190	978	50
		_____________________ 10_______________ 200	51 1030	50 00
		Кредиты
		Кредиты в 1000 р<ублей> с<еребром>
		<нрзб.> кредита 140	f. s. 2	chil.
		Из него выдано ________________________	138	½ f. s.
			2ф<унта>	½ ш.
		[строка с расчетами зачеркнута]
		Золото
	N
		Транспорт 200________________	1030
28	3	Патриарху 50	257-
29	4	взято<?>____________ 20	113
	8	в Яфе _______________ 10	51
		в Александрии________ 10	51
			1503
		[2 строки по-гречески]
		Zinnius. de structura
		oculi
в расх.		р.
ф. стерл.	24	144
½ имп.	14	_70__
		214
	60	300 515
		15 мелочи
		529 р.
в запасе
ф. стерл.	100	600
билет.	500	500
		1100
			чв. <?>
		d’Alex a Trieste __________________	264
		du Caire a Alex. _____________________	30
		de Suez an Cair (via vers < ?>) __________	60
		pyroscaphe _________________________	125
		Chameaux _________________________	35
		provisions ____________________________	60.
		Couvent ____________________________	30____
			604
14 f. s.		l’hotel an Caire	60
		Suez hotel ___________________________	15
		Alex. ___________________________	60
		Caire retorn ___________________________	25
			764
		Путевые издержки
		Паспорт ______________________________	5 р.___	40 к.
		2 места 1-го кл<асса>} от СПб. до	60 р.	14 к.
		1 место 2 кл <асса> } Едкунена	22 р.	2 к.
		2 места 1-го кл.} от Едкун.
		1 место 2 кл. } до Берлина	83 р.
		2 м. 1-го кл.} от Берл.	68 thal.	19
		1 м. 2 кл. } до Вены
		2 м. 1 клас. } от Вены
		1 м. 2 кл. } до Константиноп.	487 gul.	41 k.
		2 м. 1-го кл.} от Конст.	(243 зо-лотых)
		1 м. 2 кл. } до Александр.	129 р.	60 к.
		2 м. 1 к. } от Алек.	<или29>
		1 м. 2 кл. } до Яфы __________________	11золот.
		2 м. 1 к. }
		1 м. 2 к. } обратно _____________________	11золот.
		2 м. 1 к. } от А. до Каира	24	50-
		1 м. 2 к. }
		до Суеца ____________	6 ф. ст.
		55<зачеркнуто> 57
		Туда и обратно
		верблюды по 45 <нрзб.> 10 в.	900 <нрз	б. >
		пароход от Суеца до Торы	340 ф.
		обр. от Суеца до Каира	6<нрзб.>	ф. е.
		от Каира до Алек.	24 р.	50 к.
		2 м. 1 кл.} от Алек.	808 ф.
		1 м. 2 к. } до Триеста	260 ф.
		от Триеста до Вены }	264 р. с.
		3 м. Экстра поезда____________________}	-106 gul.
		<следующая страница заполнена столбиками цифр>

Словарь.

Ага (тюрск. господин) – старший в семье, племени, начальник; официальный титул в Османской империи для офицера или мелкого гражданского чиновника.

Архидиакон (греч. archi – главный, старший и diakonos – служитель, буквально – «глава диаконов») – старший из диаконов в епархии. Зарождение должности относится к концу I – началу II в. В греческой церкви, начиная с VII в., уже не было архидиаконов, за исключением Константинопольского.

Архиепископ (греч. старший среди епископов) – первоначально архиерей, глава крупной церковной области, объединяющей несколько епархий. Епископы, управляющие епархиями, были подчинены архиепископу. Впоследствии архиепископами стали называться архиереи, управляющие крупными епархиями. В русской православной церкви титул является почетным, предшествует титулу митрополита.

Архиерей (греч. старший священник, начальник священников) – в греческой и русской церкви архиереями именуются лица высшей иерархии, в отличие от подчиненных им иереев, священников.

Баши-бузуки (точный перевод – «сорви-голова») – название отрядов турецкой иррегулярной пехоты, вербуемых из наиболее воинственных племен Османского государства. Этим войскам давалось от правительства оружие и продовольствие, но они не получали жалованья. Оружие баши-бузуков состояло из копья, длиною в 3 метра, сабли, обычно также нескольких пистолетов и кинжала.

Вади (иврит) – овраг, ущелье.

Вержение камене – расстояние на полет брошенного камня.

Вертеп (церковно-слав.) – пещера.

Вертоград – сад огороженный.

Воздух – покрывало, с изображением креста посередине, которым накрывают во время литургии священные сосуды. Изображает покровы Христа в разные периоды его земной жизни а также небесные одеяния; разделяется на большой и малый. Происхождение покровов древнее, ранее всего вошли в употребление малые покровцы, которые вместе с символическим значением исполняли и практическую задачу – предохранение святых даров от пыли и насекомых. Большой воздух был введен в церковное употребление позднее, в V в., уже преимущественно из символических соображений, его изобретение приписывается преподобному Савве Освященному. Покровы делаются из парчи, шелка и других дорогих материалов.

Дагабии – египетские суда.

Дебаркадер – здесь название станционной железнодорожной платформы с навесом (устар.).

Драгоман ( франц. dragoman от арабск. тарджуман ) – переводчик.

Епископ – священнослужитель третьей, высшей, степени священства, иначе архиерей. Первоначально слово «епископ» обозначало архиерейство как таковое, вне зависимости от церковно-административного положения, впоследствии, когда архиереи стали различаться на епископов, архиепископов, митрополитов, патриархов, слово «епископ» стало означать первую категорию из вышеперечисленных и в первоначальном смысле было заменено словом «архиерей».

Епитроп – наместник патриарха.

Игумен (греч. предводительствующий) – начальственное лицо в монастыре.

Иеродиакон – монах в сане диакона (первая, низшая, чем священник, степень священства).

Иеромонах (от греч. hiereus, буквально – жрец, священник-монах) – священнослужитель средней (второй) степени церковной иерархии, принявший монашество.

Ирмос (греч. связывающий, соединяющий) – первый стих каждой из девяти песен канона утрени, определяющий своим мелодическим и ритмическим строем пение всех последующих стихов данной песни.

Кавас – стражник. См. у Н. Адлерберга: «На Востоке консулы всех держав имеют при себе официального проводника, из местных жителей, обыкновенно в красивом малиновом одеянии, с большою булавою в руке; он предшествует им и служит не только проводником, но как бы телохранителем и официальным защитником их официального сана» («Из Рима в Иерусалим», с. 190).

Кадий, или кади (от арабск. «кади» – судить, решать) – у мусульман духовное лицо, исполняющее также роль светского судьи и решающее дела на основе Корана и священных преданий. В Османской империи также чиновник, ведающий, в том числе, делами иноверцев.

Камилавка – первоначально шапка из верблюжьего волоса (kamniov – верблюд), которую носили на Востоке для предохранения головы от солнца. Позже, как принадлежность одежды лиц священного сана, она получила определенную форму – цилиндра, расширенного кверху, без полей – и стала делаться из более ценного материала.

Картуш (франц. cartouche) – украшение в виде щита или полуразвернутого свитка, на котором изображены герб, эмблема, надпись. Картуши помещались над парадными входами в здания, на надгробных плитах, документах и т. д.

Каруца или кароца (греч.) – коляска, экипаж.

Катапетасма (греч. занавес) – занавес, находящийся за царскими вратами со стороны алтаря, открывается вместе с царскими вратами или без них в указанных уставом местах богослужения.

Клобук – головной убор монахов, состоит из камилавки и надетой на нее креповой ткани, оканчивающейся сзади тремя длинными концами.

Кувуклия (греч. кувуклион – «ложница», «царская опочивальня») – слово употребляется для обозначения гробницы Христа в Храме Гроба Господня в Иерусалиме. Ср. у Муравьева: «Долго не понимал я значения слова кувуклии, и наконец нашел его в чиновнике греческих царей: кувикуляриями назывались постельникииимператоров, от латинского названия их ложа, cubiculum, а здесь трехдневное ложе Христа Царя» («Письма с Востока», ч. II (СПб., 1851), с. 271).

Лев – денежная единица, в начале XIX в. была равна 1 франку из серебра 900 пробы в 5 граммов.

Лошак – гибрид ослицы с жеребцом, внешне близок к лошади, бесплоден.

Мальпост – почтовая карета, перевозившая пассажиров и легкую почту.

Метохия – приход, обслуживаемый монастырем, аналог монастырского подворья в России.

Митра – род шапки, форма которой менялась, принадлежность одежды епископов. В восточной церкви епископская митра с XI в. стала пониматься как подобие императорской короны и получила символическое значение, напоминая также о терновом венце. Митра считалась настолько существенной принадлежностью епископа, что они ею клялись. В России со времен Московского собора 1667 г. митра стала жаловаться и архимандритам, в XIX в. и лицам из белого духовенства, по усмотрению императора.

Митрополит – один из высших санов архиереев, епископ метрополии, т. е. главного города области или провинции. Имеет право надзора за церковными делами всей области, подчинен патриарху.

Мория (Мориа) – гора, отождествляемая с Храмовой горой в Иерусалиме. Мория – место, указанное Богом Аврааму для жертвоприношения Исаака, (Быт. 22).

Мусселим (арабск. «мусаллим» - вручающий, отдающий) – титул правителя небольшой области в Османской империи.

Мушир – в Османской империи воинское звание паши 1-го класса, соответствовало званию маршала.

Омофор (греч. носимый на плечах) – принадлежность богослужебного облачения архиерея. Существуют великий и малый омофор. Великий омофор – длинная широкая лента с изображениями крестов; огибая шею, спускается одним концом на грудь, другим – на спину. Малый омофор – широкая лента с изображениями крестов, спускается обоими концами на грудь, спереди сшита или закреплена пуговицами. Символически изображает благодатные дарования архиерея как священнослужителя, поэтому без омофора, как и без эпитрахили, архиерей не может священнодействовать. Архиерей совершает все богослужения в великом омофоре, кроме литургии, совершаемой в малом омофоре.

Пара, или паричка – самая мелкая турецкая монета, медная. 40 пар составляли 1 пиастр (см.).

Параклисис (греч. утешение) – чинопоследование, состоящее из молебного канона Богородице и акафиста Божией Матери.

Патриарх – высший духовный сан в православной церкви, титул главы поместной церкви, который избирается поместным собором. Титул установлен IV Вселенским собором 451 года.

Паша (сокращ. перс. «падишах») – почетный пожизненный титул высших сановников в Османской империи (до середины XIX в. – главным образом, визирей – министров и правителей провинций), соответствующий обращению «Ваше превосходительство» в России, а также генералов. Обозначение турецкой административной единицы – пашалык (официально – вилайет, или эйялет) образовано от слова «паша».

Пиастр турецкий (или гуруш) – турецкая монета, введенная в 1687 г. султаном Сулейманом II. Весила первоначально 19 граммов и делалась из высокопробного серебра. В описываемое время, по свидетельству Вешняковых, один рубль был равен 1, 666 пиастра. В конце XIX в. вес пиастра составлял 1, 202 грамма и стоимость – почти ¼ франка. Пиастр подразделялся на 40 пар, или паричек (мелких монет из меди).

Просфора (греч. приношение) – богослужебный литургический хлеб (квасной). Просфоры делаются из двух половинок в ознаменование двух естеств Христа – божественного и человеческого, на просфорах обычно помещается изображение креста или образ святого.

Салим – искаженное мусселим.

Сикоморы – деревья из рода фикус, семейство тутовых. Культивируются из-за съедобных ягод. Сикомором иногда называют явор, в Синодальном переводе Библии – смоковница.

Синодик – особый список при храме, куда заносятся имена жертвователей, строителей и т. д. для поминовения.

Стадия (стадий) – древнегреч. мера длины, равная 192, 27 м.

Схимник – тот, кто принял схиму, схимонах. Схима – высшая монашеская ступень, требующая выполнения суровых, аскетических правил.

Триодь цветная (иначе пентикостарион (греч. – пятидесятница) – богослужебная книга, содержащая изменяемые молитвы для подвижных дней богослужения годичного круга, начиная от дня Пасхи и кончая неделей всех святых. Название происходит от содержащихся в книге трехпесенных канонов.

Фирман (перс.) – указ шахов Ирана, султанов Османской империи.

Хаджи (арабск.) – поклонник, паломник.

Хан (перс.) – постоялый двор в странах Востока.

Хаттишериф (или гаттишериф) – «высочайшая грамота», указ с собственноручной подписью султана.

Хирограф (греч.) – долговой документ, расписка, составленная в первом лице.

Хоругвь – большое полотнище на длинном древке с изображением Христа или святых.

Штуцер (нем. Stutzen) – нарезное ружье в XVI-XIX вв. Недостаток штуцеров сыграл немалую роль в поражении русской армии в Крымской войне. См. в фундаментальном исследовании «Крымская война» : «В среднем на полк приходилось перед Крымской войной всего 72 «штуцерника». Остальные люди полка были вооружены гладкоствольными ружьями, доказавшими свою негодность уже в венгерскую войну 1849 г.» (Тарле . соч. в 12 тт., т. VIII, c. 48-49).

Эпитрахиль – одно из богослужебных облачений священника, надеваемое на шею.

Библиография

I.  Записки о путешествии в Иерусалим.

Из Рима в Иерусалим, сочинение графа Николая Адлерберга. (СПб., 1853).

Из книги «Мои скитания по белу свету». – В изд.: «Путешествия в Святую Землю. Записки русских паломников и путешественников» (М.: Лепта, № 22, 1994). Сост. Б. Романов.