Два путешествия в Иерусалим (стр. 1 )

Елена Румановская

Два путешествия в Иерусалим

(1830-31 и 1861 гг.)

Содержание

Предисловие .......................................................................... 3

Записки русских путешественников

о посещении Иерусалима ().

Знаковые ситуации паломничеств....................................... 12

Краткий исторический очерк.............................................. 30

Путешествие во Святый град Иерусалим

Патриаршего Иерусалимского Монастыря

Монаха Серапиона, именовавшегося прежде

Пострижения Стефаном 1830 и 1831 годов....................... 44

Биография Николая Петровича Поливанова....................... 62

Письмо , приложенное к

дневнику при его посылке ................................... 69

Дневник ....................................................... 70

Приложение. Тетрадь расходов .............. 97

Словарь ..................................................................................

Библиография ………………………………………………. 105

Примечания ...........................................................................

Предисловие.

Два рукописных дневника, впервые публикуемых здесь, дают возможность дополнить картину русских паломничеств-путешествий в Иерусалим в очень значимые исторические периоды.

Первый дневник, принадлежащий некоему Серапиону, «до пострижения именовавшемуся Стефаном», подробно повествует об этапах путешествия в 1830 году из Санкт-Петербурга обычным путем русских паломников – через Одессу и Константинополь – в Иерусалим, где и заканчивается описанием иерусалимских христианских достопримечательностей и пострижением Стефана в монахи греческого Патриаршего монастыря. Любопытны в этом дневнике не только непритязательные описания всего виденного и имена представителей православного духовенства, но и факт представления автора перед путешествием императору Николаю I в Петербурге 22 апреля 1830 г. (с ним была послана и какая-то записка графу в Одессу), а также само время его паломничества – вскоре после окончания Греческого восстания, очередной русско-турецкой войны 1828-29 гг. и Адрианопольского мира. Автор упоминает о том, что он вместе с 20 русскими был в первой группе паломников, посетившей Иерусалим после 9-летней войны, имея в виду войну за освобождение Греции.

Второй дневник принадлежит перу человека из другой среды – Николаю Петровичу Поливанову (), племяннику , сенатора и бывшего министра просвещения России, поэта, переводчика и собирателя древностей. В путешествии 1861-62 гг. Поливанов сопровождал Норова, побывавшего в Палестине дважды, после чего им были написаны его известные книги «Путешествие по Святой Земле в 1835 году» (вышла тремя изданиями в 1838, 1844 и 1854 гг. ) и «Иерусалим и Синай. Записки второго путешествия на Восток » (опубликована уже после смерти автора под редакцией в 1878 г.) Публикуемый «Дневник» служит дополнением и пояснением ко второму путешествию Норова.

Таким образом, перед нами два свидетельства путешествий, написанные: одно – неизвестным монахом, другое – человеком образованным, любительски занимающимся и рисованием, и археологией, и литературой. Их записки, разделeнные протекшими между путешествиями 30 годами, во многом совпадают, т. к. оба путешественника относятся к той же православной христианской традиции и видят те же архитектурные строения, но разнятся уровнем восприятия, кругозором и средой общения, в первом случае – монашеской, во втором – смешанной, в которой и высшие иерархи православной церкви, и бывший правитель , и знаменитые ученые: немецкий египтолог Генрих Бругш или русский офтальмолог доктор Эдуард Андреевич Юнге.

Кроме того, в самом Иерусалиме и вокруг вопроса о «святых местах» именно с 1830 до 1861 года произошли большие изменения. От Адрианопольского мира 1829 года, закончившего выгодно для России турецкую войну, до Парижского трактата 1856 г., завершившего разгромную Крымскую (Восточную) войну, положение России в мире и в Святой Земле, покровительницей которой она себя считала и называла, серьезно изменилось. В самой России сменился царь, при Александре II начались кардинальные реформы социального устройства (крестьянская, военная, реформа судопроизводства и другие), в Палестине с 1847 г., когда была образована Русская Духовная миссия, усилилось русское присутствие, выразившееся в покупке земель, строительстве Русского подворья в Иерусалиме, увеличении потока паломников. В 1820-е гг. до Палестины добиралось не более 200 русских паломников в год, в 1840-е гг. число их увеличилось в два раза, в 1859 г., незадолго до приезда и , паломников из России было уже 950 человек в год, а позже их число дошло до 1098 человек в 1866 г. и до 2035 в 1869 г. (позже количество паломников только увеличивалось, вплоть до Первой Мировой войны, дойдя до 12 тысяч человек, праздновавших в Иерусалиме Пасху 1912 года).[1]

Если Стефан-Серапион видит Иерусалим только в стенах Старого города, то застает Иерусалим на новом этапе – вышедшим из крепостных стен XVI века. Он упоминает уже и еврейский квартал «Мишкенот-Шеананим» («Мирные жилища», или «Обитель безмятежных», ), и Русское подворье (). Иерусалим с 1830 г. расширился не только географически, но и «политически» – в нем появились религиозные миссии и консульства многих стран, претендовавших на влияние или хотя бы на присутствие в Святой Земле, что также отмечает Поливанов. Иерусалим при нем и более обширный, и более населенный город, чем при Серапионе. Если в первой четверти XIX в. в Иерусалиме проживало всего 8-10 тысяч человек (среди них примерно 2 тысячи евреев, 3 тысячи христиан и 4 тысячи мусульман), к 1844 году население выросло незначительно, до 15 тысяч человек, то в х годах население города составляло уже от 30 до 40 тысяч человек.[2]

в 1820 г. указывает количество «постоянных жителей» Иерусалима «около 13 тысяч», оговариваясь при этом, что «нельзя ручаться за сие исчисление, ибо во всей Турции нет ни метрик, ни подушной переписи».[3] , вероятно, руководствуется неверными сведениями, когда называет в 1830 году цифру «дожителей»,[4] в 1850 г. называет те же 30 тысяч жителей, что если и является преувеличением, то небольшим: «Иерусалимский паша сказывал мне сегодня, мая 4-го 1850 г., что жителей в Иерусалиме около 30 тысяч...»[5] Правда, «Еврейская энциклопедия», изданная Брокгаузом и Ефроном, считает, что в 1856 г. население Иерусалима составляло только 18 тысяч человек,[6] но этот разброс в цифрах следует отнести к неточным сведениям, даваемым турецкими властями.

Все сказанное позволяет представить место публикуемых свидетельств в общей картине русского паломничества в Палестину, особенно если сравнить их с известными и современными им образцами.

В том же 1830 году, что и Стефан-Серапион, посетил Палестину известный русский религиозный писатель и церковный деятель Андрей Николаевич Муравьeв (), «Путешествие ко Святым местам» которого (вышедшее с 1832 по 1848 гг. пятью изданиями) произвело, как известно, большое впечатление на русскую публику. Напомню, что у Пушкина есть незаконченная рецензия 1832 года на это произведение, упоминаемое им также в предисловии к «Путешествию в Арзрум» (1836), а привезенная Муравьeвым из Палестины пальмовая ветвь послужила Лермонтову толчком к написанию стихотворения «Ветка Палестины».

Сам Муравьeв в стихотворении «Паломник» так определяет свое стремление в Палестину:

Я принял крест, я посох взял,

Меня влечeт обет священный...

Муравьeв принадлежал к известному семейству: его отец, военный теоретик и математик генерал-майор Николай Николаевич (), основал знаменитое Училище колонновожатых для подготовки штабных офицеров, один из старших братьев – Александр () – был в молодости декабристом, хотя закончил жизнь, будучи нижегородским губернатором, генерал-лейтенантом и сенатором; другой брат – Николай Муравьeв-Карский () – во время Крымской войны, в 1854-56 гг., служил наместником на Кавказе и главнокомандующим Кавказским корпусом, за взятие турецкой крепости Карс в 1855 г. получил почетную приставку к фамилии (он оставил мемуары «Русские на Босфоре в 1833 г.»); приставка к фамилии другого брата – графа Михаила Муравьeва-Виленского () – была добавлена в 1863 г., когда он был назначен генерал-губернатором Северо-Западного края (народным прозвищем графа стало – «Муравьeв-Вешатель»).

Андрей Муравьeв, младший из братьев, получил хорошее домашнее образование (его воспитателем был известный переводчик и преподаватель словесности Московского благородного пансиона, брат киевского митрополита Филарета ), служил в военной службе, в Азиатском департаменте Министерства иностранных дел, в Синоде. Во время русско-турецкой войны 1828-29 гг. Муравьeв служил чиновником по дипломатической части при штабе 2-й армии, оттуда он и отправился в путешествие в Палестину. С 1836 г. Андрей Николаевич состоял членом Общества любителей российской словесности, с 1837 г. – Российской Академии наук.

Список его трудов удивляет соседством лирических произведений с историко-церковными. Кроме названного «Путешествия ко Святым местам», это сборник стихотворений «Таврида» (1827), драматические сцены в стихах «Битва при Тивериаде, или падение крестоносцев в Палестине», отрывок из которых был напечатан в пушкинском «Современнике» (трагедия шла также в 1830 г. без успеха на сцене Александрийского театра в Петербурге), «Письма о богослужении Восточной кафолической церкви» (1836), «Путешествие по Святым местам русским» (1836), «История Российской церкви» (1838), «Первые четыре века христианства» (1840), «Правда вселенской церкви о Римской и прочих патриарших кафедрах» (1841), «Письма с Востока в 1849-50 гг.» (1851), «Слово кафолического православия Римскому католичеству» (1852), «Раскол, обличаемый своею историей» (1854), «Жития святых российской церкви, также Иверских и Славянских» (; в 12 томах), «Сношения России с Востоком по делам церковным» () и другие. Писал быстро и много, его книги издавались и переиздавались в большом количестве.

Первая книга Муравьева о путешествии в Палестину стала чрезвычайно популярной, вероятно, благодаря не только таланту автора, но и интересу в литературных кругах к самой теме, продолжавшей в 1830-е годы быть экзотической. Кроме , опубликовавшего отрывок из своего путешествия, предпринятого по дипломатическому поручению, и , приехавшего в Святую Землю в 1835 г., большинство паломников, оставивших свои описания, принадлежали к другой среде – либо к духовенству, либо к купечеству. Надо отметить и то, что именно «Путешествие ко Святым местам» было самой отделанной книгой Муравьева, текст которой просматривали перед напечатанием и вносили исправления , и московский святитель Филарет (Дроздов).

Дмитрий Васильевич Дашков () также был человеком незаурядным. Закончив с отличием уже упоминавшийся Московский университетский пансион, Дашков стал «архивным юношей»: служил в Московском архиве ведомства коллегии иностранных дел, а затем в министерстве юстиции под началом известного поэта . Дмитрий Васильевич занимался и литературной деятельностью: будучи прекрасным полемистом и знатоком русского языка, напечатал несколько статей, в которых выступал против «архаиста» адмирала в споре о старом и новом русском слоге; ему поручил напечатать «Певца во стане русских воинов» , к которому Дашков написал примечание. Он состоял членом и одно время председателем Вольного Общества любителей словесности, наук и художеств, из которого был исключен в 1812 г. за насмешку над избранным почетным членом графом . Позже Дашков был членом литературного общества «Арзамас», Пушкин в 1814 г. посвятил ему послание «Мой милый друг, в стране, где Волга наравне с брегами протекает...»

С 1817 г. Дашков был вторым советником посольства Российской империи в Константинополе и отправился в Палестину в 1820 г. с дипломатическими поручениями – разведать обстановку в Греции и Палестине (накануне греческого восстания), собрать «обстоятельнейшие сведения» о Иерусалиме и как можно более подробно описать Храм Гроба Господня, для чего к нему был прикомандирован художник , в задачу которого входило «снять под величайшим секретом план храма Воскресения».[7] Дашков выполнил поручения, а «Отрывок из путешествия по Греции и Палестине в 1820 году. Русские поклонники в Иерусалиме» напечатал сначала в альманахе «Северные цветы» в 1826 г., а затем в том же году отдельным изданием в Санкт-Петербурге. В 1825-28 гг. в журналах появились также его переводы древнегреческих эпиграмм, но кроме них и еще одного отрывка из своего путешествия по Греции – «Афонская гора» (СПб., 1824), Дашков уже ничего не печатал, т. к. посвятил себя государственной деятельности.

В 1826 г. он был статс-секретарем, товарищем (заместителем) министра внутренних дел, с 1829 г. – товарищем министра юстиции, а с 1832 г. – министром юстиции. Интересно отметить, что Дашков был поборником гласного судопроизводства и хотел ввести в России институт адвокатуры. Твердость его убеждений позволила ему даже представить императору Николаю I резоны о взятии обратно одного «Высочайшего повеления», которое было прислано в министерство юстиции для обнародования, но противоречило существующим законам. Закончил свою жизнь Дашков, будучи членом Государственного совета (с 1839 г.) и председателем департамента законов.

Похоже, что все русские путешественники, посещавшие Святую землю в первой половине XIX в. и оставившие о ней записки, были людьми незаурядными. Обращает на себя внимание, в первую очередь, их литературная и государственная деятельность.

Авраам Сергеевич Норов (), в 1812 году в Бородинском сражении потерявший ногу, тем не менее, исполнил свою мечту и приехал в Палестину в 1835 г., когда подобное путешествие было нелегким и для здорового человека. Но Норов посетил Святую Землю не только как паломник, у него были и научные интересы – его целью являлись топографические изыскания в Палестине, которые он провел, руководствуясь как Ветхим и Новым Заветом, так и разнообразной литературой, в том числе религиозной и исторической, а также записками паломников на разных языках. Занят он был и книжным поиском, недаром его библиотека восточной литературы считалась лучшей в России и одной из лучших в Европе и была впоследствии куплена русским правительством для Румянцевского музея. Биограф Норова, академик , писал о ней: «Одно собрание сочинений, относящихся вообще к Востоку и в особенности к Египту и Палестине, составляет отдельную единственную в своем роде по полноте своей и редкости изданий, с которою, по свидетельству специалистов, едва ли может равняться какая-либо из публичных европейских библиотек».[8]

с юности интересовался историей, археологией и литературой, с 1818 г. был членом Вольного общества любителей российской словесности, наук и художеств, входил в кружок (вместе с , , ), затем в Общество любомудрия (вместе с , , ). Он был поэтом и переводчиком, знал восемь иностранных языков: французский, английский, итальянский (с которого много переводил), испанский, латынь, древнегреческий, и гораздо более редкие в его среде – арабский и древнееврейский (читая в подлиннике Библию, по словам его биографа)[9]. В 1840 г. Норов становится членом, а в 1851 г. – действительным членом Российской академии наук, главой Археографической комиссии, издавшей во время его председательства «не менее 35 томов важных исторических актов»,[10] среди которых в его редакции было издано в 1864 г. известное «Путешествие игумена Даниила по Святой Земле в XII веке».[11] Параллельно этой деятельности Норов проявил себя и как государственный деятель: в 1849 г. он стал сенатором, в 1850-58 гг. – сначала товарищем министра, затем министром просвещения России.

Такими были известные русские паломники, посетившие Иерусалим в х годах. Сравнение дневника Стефана-Серапиона с книгами Муравьева, Дашкова и Норова дает более объемное восприятие как иерусалимских достопримечательностей, так и описываемого периода в истории Палестины.

В отдельных случаях привлекаются для сравнения также записки о путешествиях в Палестину, написанные намного раньше или позже 1830-31 гг. Например, интересный материал дают «Путевые записки во Святый град Иерусалим и в окрестности оного Калужской губернии дворян Вешняковых и мядынского купца Новикова в 1804 и 1805 годах»[12] и книга «Из Рима в Иерусалим», сочинение графа Николая Адлерберга,[13] совершившего свое путешествие в 1845 году, а также анонимного представителя католической традиции, побывавшего в Иерусалиме в 1840 г., сочинение которого было издано двумя изданиями в России – «Путешествие с детьми по Святой Земле»[14] (это издание также подтверждает интерес к теме путешествий-паломничеств в Палестину в русском обществе).

Заметим, что и граф Николай Владимирович Адлерберг () заслуживает упоминания как по легкости слога и занимательности его сочинения, так и по своим занятиям. Он участвовал в Кавказской войне 1841-42 гг., был таганрогским градоначальником (1853), военным губернатором Симферополя и гражданским губернатором Таврической области (1854-56) во время Крымской войны, генерал-губернатором Финляндии () и закончил карьеру членом Государственного Совета. Кстати, совершил два путешествия в Палестину – в 1845 и 1860 гг., и о первом из них он написал в своей книге, что «странствования по Сирии и Палестине в то время были весьма опасны...»[15]

В том же 1845 году, что и граф Адлерберг, в Палестину совершил паломничество инок Парфений (Петр Агеев) (), также личность незаурядная. Родившийся в старообрядческой семье в Молдавии, Парфений затем оставил раскол в 30-летнем возрасте, постригся в монахи на Афоне, был рукоположен в иеромонахи*[1] (1855) и стал игуменом* Гуслицкого Преображенского монастыря (1858), а также церковным писателем, обличителем раскола. Его 5-томное «Сказание о странствии по России, Молдавии, Турции и Святой Земле» (четыре тома вышли в 1855 г., последний – в гг.) вызвало положительные, а иногда и восторженные, отклики таких разных людей, как , , -Щедрин, , .

Сочинение Парфения близко дневнику Серапиона по простоте стиля, лишенного литературный прикрас, по кругозору, способу восприятия и среде общения православного монаха. Удивительны переходы от описания слез и лобызаний христианских святынь к фиксированию в обоих текстах количества лампад, колонн, ступеней, расстояний и размеров этих святынь. В этом к двум монахам близок также Иван Вешняков и отчасти Поливанов, ставящий себе, правда, уже научную цель – измерить и описать достопримечательности, могущие исчезнуть со временем.

Что же касается эпохи 1861-62 гг., когда прибыл во второй раз в Палестину , сопровождаемый Поливановым, то о ней написано достаточно много. Первым источником является, конечно «Иерусалим и Синай. Записки второго путешествия на Восток », автор которых для работы над книгой пользовался, в том числе, и «Дневником» своего племянника (почему, собственно, он и оказался в собрании Рукописного отдела Российской Национальной библиотеки, где хранится архив Норова). Параллельные места в текстах прослеживаются в примечаниях.

Из предшественников Поливанова и Норова следует вспомнить князя (), побывавшего в Палестине в гг., его «Путешествие на Восток» впервые было опубликовано в 1883 г. Вяземский, друг Пушкина, поэт, критик, мемуарист и академик Петербургской Академии наук (с 1841 г.), был почти ровесником Норова, также участвовал в Бородинском сражении в составе дворянского ополчения и сделал карьеру в министерстве просвещения (был товарищем министра в 1856-58 гг.). Будучи главой цензурного комитета, Вяземский отошел от либеральных идей молодости, заслуживших ему когда-то опалу, стал сенатором и членом Государственного Совета. Скептицизм литературных сочинений последнего периода его жизни отразился и в «Путешествии на Восток», знакомящем, в основном, не с виденным, а с пережитым автором.

В те же годы вторично приехал в Палестину , пересекавшийся в своем путешествии с Вяземским (например, они вместе осматривали храм Святой Софии в Константинополе). Муравьев издал в 1851 г. два тома своих «Писем с Востока в годах», написанных уже не в романтически-приподнятом стиле его «Путешествия ко Святым местам», а гораздо сдержаннее.

В 1859 г. Иерусалим впервые посетил член царствующего дома России – брат Александра II, великий князь Константин Николаевич с женой и сыном. Переписка Константина Николаевича с Александром II и отрывки из его дневника опубликованы,[16] письма его жены великой княгини Александры Иосифовны хранятся в Рукописном отделе Российской Национальной библиотеки [17] и также привлечены мною к сравнению.

Тот же год отмечен в записках А. Давыдова, опубликованных в журнале «Современник» – «Иерусалим в 1859 году и русские поклонники».[18] В 1861 г., тогда же, когда и Поливанов, Иерусалим посетил Николай Васильевич Берг (), поэт-переводчик, журналист, автор путевых очерков «Мои скитания по белу свету» (часть из которых посвящена Палестине[19]). Позже он составил «Путеводитель по Иерусалиму и его ближайшим окрестностям», напечатанный в Петербурге в 1863 г. К концу века, вместе с увеличением потока русских паломников, увеличивалось и количество путеводителей. Но надо сказать, что путеводители по Иерусалиму и Палестине на русском языке появились только во второй половине XIX в., тогда как в западных странах они существовали уже в XV в. Это связано с тем, что первоначально описания православных паломничеств не были написаны для возникновения у читателя чувства любопытства, т. к. предпринимались, в основном, для очищения души..

Все названные источники не исчерпывают, конечно, написанного о Иерусалиме на русском языке, даже за указанный период, но они позволяют увидеть представляемые в настоящем издании дневники в потоке времени и литературы.

* * *

Тексты дневников печатаются по правилам современной орфографии и пунктуации. При этом сохраняются все особенности в написании слов, отражающие отличное от современного произношение (дверми, cтолп, свещей, ея, на обех и т. д.), особенности лексики (“сряду” вместо “сразу”и т. п.), словообразования (огнь, чрез и т. п.) и синтаксических конструкций. Правописание собственных имен сохраняется по подлиннику. Зачеркнутые и исправленные автором слова приводятся в квадратных скобках. Подчеркивания и круглые скобки принадлежат авторам дневников.

Слова, буквы и знаки, ошибочно пропущенные в тексте, восстанавливаются в угловых скобках, явные ошибки и описки исправляются без оговорки. На место неразобранных слов ставится: <2 нрзб.>, где цифра означает количество неразобранных слов. Знак вопроса в угловых скобках ставится, когда предложенная расшифровка не представляется безусловной.

«Путешествие» Серапиона хранится в Рукописном отделе Российской Национальной библиотеки в Санкт-Петербурге (РНБ), в библиотеке ,[20] № 000. Записки о путешествии представляют собой тетрадь из 32 нелинованных листов в переплете, переплет несколько попорчен. Номера листов проставлены в правом верхнем углу на полях, поля проведены карандашом с двух сторон (примерно 1-1,5 см).

Текст написан тремя почерками: первый похож на писарский, довольно крупный и разборчивый, с большим количеством завитков у букв, им написаны листы 1-18; второй почерк более мелкий, с другими особенностями написания букв и слов (в частности, слово «здесь» пишется через букву «з», а не «с», как ранее), им написаны листы 19-20 (лицевой), 23-32; третий почерк еще мельче, похож на ученический, менее грамотный, отсутствуют завитки у букв, абзацы обозначены отступом, а не тире и точкой, как при написании «первым» почерком, некоторые слова написаны с титлом (например, Апла – апостола), этим почерком написаны листы 20 (оборот), 21-22. Вероятно, часть записок была кому-то продиктована.

На внутренней стороне обложки «Путешествия» написан следующий текст (приводится с сохранением всех особенностей):

Помяни мя Господи грешную Наталию в ерусалими и годника со мною сего моностыря патриа<р>шаго Иерусалимскаго моностыря монаха Серапиона именувшаго прежде пострижения Стефаном

1830 и 1831 годов

упакой Господи в земли

филарета нашего друга

пошли ему Господи царствии

небесное

в ерусалими

умер он 1853 году

18<2?>9

1830 июня.

Аминь

Пишет Наталия сия наша.

Кому принадлежит данная надпись, установить не удалось.

В части, где отсутствуют абзацы, они установлены публикатором по смыслу.

«Дневник» находится в Рукописном отделе РНБ, в фонде (Q IV № 000) и представляет собой тетрадь из 52 листов, писанную частью чернилами, частью карандашом.[21] Почерк представляет собой скоропись, не всегда понятную для прочтения. Поля широкие, от 4 до 4,5 см, первоначально были загнуты, на полях есть пометы, которые приведены в публикации. Начиная с оборота листа 15 поля исчезают, появляется больше помарок, почерк становится небрежнее, затем кое-где поля снова имеются. В тетрадь вложены листы 53-58, 62 – меньшего формата, содержащие записи расходов в путешествии. Они печатаются в приложении. Рукопись «Дневника» была прислана Поливановым при письме от 4 июля 1866 г. (на двойном листе большого формата), которое хранится в библиотеке вместе с «Дневником» и приводится ниже.

В тексте Поливанова почти нет абзацев, поэтому в данной публикации они установлены публикатором по смыслу.

Записки русских путешественников

о посещении Иерусалима ().

Знаковые ситуации паломничеств.

Литература православного паломничества в Иерусалим на русском языке огромна, начиная с фольклора (былин, духовных песен и т. д.), через особую жанровую форму средневековых путевых записок – хождений (особенно известно «Хождение игумена Даниила» XII века) к «Дневникам», «Запискам» и «Путевым журналам» известных и неизвестных путешественников XIX в. В связи с публикацией двух дневников обратимся к некоторым общим чертам русских путешествий в Иерусалим.

В начале XIX в. подобное путешествие все еще представляло большие затруднения: и географические (далеко и опасно), и политические (морской путь через Константинополь всегда зависел от сложных отношений России с Турцией), и материальные. Чрезвычайно подробно описываются все названные трудности в «Путевых записках в Святый Град Иерусалим и в окрестности оного Калужской губернии дворян Вешняковых и мядынского купца Новикова в 1804 и 1805 годах». Герои «Путевых записок», за которых пишет один из них, Иван Вешняков, не декларируют своей особой набожности, создается впечатление, что подтолкнула их к дальней дороге, в основном, страсть к путешествиям. Литературные достоинства книги также невелики, зато она привлекает внимание скрупулезными записями о времени и деньгах, требуемых на путешествие, а также точными описаниями увиденного, не осложненными литературной рефлексией.

22 сентября 1804 г. путешественники прибыли в Одессу, где явились к «господину Военному губернатору и разных орденов кавалеру Дюку Де-ришелье и пашпорты ему подали, которые приказав оставить в его Канцелярии, дал нам вместо оных другой до Константинополя за своим подписанием» (с.2).

Умиляет упоминание знаменитого «Дюка» не в качестве памятника, а в качестве вполне живого «разных орденов кавалера», лично принимающего просителей, а также общее для всех русских путешествующих за границу уважение к «пашпортам».

Из Одессы в Константинополь (никогда не называемый русскими паломниками Стамбулом, а иногда только по-древнерусски – Царьградом) проезд на неаполитанском судне стоил 25 рублей, расстояние же составляет, по указанию автора, 320 итальянских миль или 500 верст (с. 2). Отплыв из Одессы 26 сентября 1804 г., путешественники прибывают в Константинополь 4 октября, претерпев на море двухдневную бурю.

Осмотр достопримечательностей и поиски корабля для дальнейшего пути заняли больше месяца, и отплытие состоялось только 9 ноября. Приняло их на борт на этот раз «республиканское Семи островов судно» (с. 13), а плата за проезд до Яффо составила 85 пиастров (с. 14).[22] Для путешествия также был получен новый паспорт от русского посланника, на итальянском языке, а также фирман, или «имянной указ» султана. Интересно отметить, что для плавания из Константинополя до Яффо паспорт был выдан на итальянском языке (вероятно, в память недавней принадлежности Ионических островов Венеции), а расчеты проводились в пиастрах, турецкой валюте.

История упомянутой «Республики Семи островов» чрезвычайно интересна. Ионические острова принадлежали Венецианской республике до 1797 г., когда их захватили французы, после чего Россия, вступив в союз с Турцией, освободила их в 1798-99 гг. После освобождения эскадрой адмирала , встреченного населением с восторгом, острова получили самоуправление под протекторатом России и Турции. Тогда и возникла «Республика Семи островов», на судне которой плыли из Константинополя в Яффо русские путешественники. В 1807 г., по условиям Тильзитского мира, заключенного с Францией Александром I, Ионические острова снова перешли к Франции.[23]

Плавание по Архипелагу заняло у наших путешественников довольно много времени, т. к. на нескольких островах – Митилина (Лесбос), Родос и Кипр – стояли подолгу, ожидая попутного ветра, так что любопытствующие могли осмотреть окрестности и побывать в деревнях, где закупалось продовольствие. Только 13 января 1805 г. прибыли в Яффо, после 67 дней пути. В благодарность за доставку матросам заплатили «20 пар», повару – «10 пар» с человека, носильщикам за переправку вещей на берег – «2 пары» (с. 58).

Вскоре удается выяснить, какова стоимость «пары»: воинам, сопровождавшим караван паломников из Яффо в Иерусалим, платили по «100 пар с человека, т. е. по 150 копеек» (с. 65), таким образом, пара – это полторы копейки.

Описания увиденного в «Путевых записках» чрезвычайно конкретны: в Яффо «подворье Патриаршего монастыря выстроено при самой набережной по косогору в 5 этажей...» (с. 58), «город Яфа укреплен, кроме морской стороны, стенами и бастионами, на коих довольно есть разных калибров медных и чугунных пушек… Внутри города улицы тесны, кривы и нечисты» (с. 59-60).

Караван паломников из Яффо в Иерусалим составил «до 150 человек» и вышел в путь 2 февраля 1805 г. За хороших лошадей погонщики взяли по 8 пиастров с человека, караульным при Дамасковых воротах в Яффо заплатили «по 2 пары» (с. 65). Ехали через Лидду (Лод) и Ремлю, или Раму (Рамле), где ночевали. На следующий день по пути из Рамы в Иерусалим произошло нападение разбойников-арабов, в сражении с которыми участвовали и погонщики, и паломники (с. 68-70). 3 февраля путешественники, наконец, въехали в Иерусалим, таким образом, путь из Одессы до Святого города со всеми остановками занял 97 дней!

В Иерусалиме русские поклонники поселились в греческом Патриаршем монастыре, примыкавшем к Храму Гроба Господня, где за каждое записанное в Синодик* имя «должно было платить» «по 50 пиастров, т. е. 30 рублей, или по крайней мере по 30 пиастров» (с. 77).[24] Осмотр достопримечательностей также сопровождается подробным перечнем расходов: за каждого поклонника в Иерусалиме надо заплатить («если Епитроп* за кого-либо откажется платить, такового тотчас выгоняют из Иерусалима <...> неимущих же по обыкновению 30 пиастров заплатить за квартиру и содержание себя пищею[25] помещают особенно или во Иерусалимских или в окрестных подвластных Патиарху монастырях, дают ему (пищу – Е. Р.), за что должен исправлять послушание» (с. 77-78);[26] за вход в Храм Гроба Господня – «по 1 турецкой паре» (с. 81), весь караван паломников к Иордану платит «6 кезов, т. е. 3000 пиастров (1800 рублей)» (с. 133).

Братья Василий и Иван Вешняковы и купец Михаил Новиков провели в Иерусалиме 3 месяца, выехав в обратный путь 7 мая 1805 г. За это время они осмотрели окрестности Иерусалима, побывали в Вифлееме и на Иордане, видели Мертвое, или Содомское море. Возвращение в Россию заняло не меньше времени, чем путь в Иерусалим: 16 мая отплыли на греческом судне из Яффо к Кипру, оттуда в Константинополь, где были 27 июня, попутного судна ждали до 10 августа, после чего и прибыли в Одессу 16 августа 1805 г. С момента выезда из дома (29 августа 1804 г.) прошел почти год.

Таким было одно из описаний русских путешествий самого начала XIX века. Обращает на себя внимание его длительность, множество опасностей – от морских бурь до нападений разбойников в Палестине, – а также материальные расходы. Понятно, почему на такой путь решались немногие, считавшие потом своим долгом оставить современникам описание достопримечательностей и дорожных приключений. Кстати, именно памятные места описаны Иваном Вeшняковым не слишком удовлетворительно, с точки зрения литературных красот, но зато с точным указанием размеров, расстояний и количеств.

В некоторых деталях «Путевые записки» Вешняковых совпадают с «Путешествием во Святый град Иерусалим» Стефана-Серапиона, во многом отличаются (например, в описании Храма Гроба Господня, т. к. после большого пожара 1808 г. храм был восстановлен в другом виде), что будет прослежено далее в комментариях.

Что же касается следующей группы источников, то их следует отнести к художественным произведениям, кроме того, все они написаны, в отличие от Вешняковых, Стефана-Серапиона и инока Парфения (Петра Агеева), людьми не просто грамотными, но образованными. Это:

а) «Русские поклонники в Иерусалиме», отрывок из «Путешествия по Греции и Палестине в 1820 году» ;

б) «Путешествие ко Святым местам в 1830 году» ёва;

в) «Путешествие по Святой Земле в 1835 году Авраама Норова»;

г) «Из Рима в Иерусалим», сочинение графа Николая Адлерберга;

д) «Путешествие на Восток ()» князя ;

е) «Иерусалим в 1859 году и русские поклонники» А. Давыдова;

ж) «Иерусалим и Синай. Записки второго путешествия на Восток ».

Описания дороги в Иерусалим, самого города его окрестностей различаются у названных авторов объемом, деталями, количеством подробностей, а главное – настроением и стилем, но некоторые общие моменты отмечаются у всех: нетерпеливое желание увидеть Иерусалим, скрывающийся за вершинами гор; восторг (иногда соседствующий с удивлением и разочарованием размерами и видом города), слезы и молитвы при виде Святого города с вершины горы и печаль при расставании с ним.

Почти все русские путешественники прибывали в Палестину морским путем в Яффо, а затем по горной дороге отправлялись в Иерусалим через Раму (Рамле) и иногда Лидду (Лод). Все отмечали тяжесть этой дороги, даже если не всем, как Вешняковым и Новикову, пришлось пережить на ней нападение разбойников. Иван Вешняков сообщал, что по дороге в Иерусалим «должны мы были опять подниматься на высокие каменные горы, проезжая близ глубочайших ужасных пропастей»,[27] подбирая в литературной простоте эпитеты-антонимы, которые рисуют в воображении читателя из равнинной России страшные картины далекой горной дороги.

в 1820 г. указывает, что «от Яффы до Иерусалима считается 60 верст (12 часов)»,[28] а дорога после Рамле «каменистая и трудная».[29]

преодолевает дорогу от Рамле до Иерусалима за 9 часов: «Рано утром спешил я оставить Раму, чтобы достигнуть вечером Иерусалима, отделенного от нее девятью тяжелыми часами пути», и, отмечая трудности, не забывает описать природу: «Весенняя роскошь зелени и цветов на дне сих обильных пастбищ, оживленных стадами арабскими, странно противоречила дикости восстающих над ними скал, в ущелья коих проникала дорога <...> Узкая тропа, долго следуя вверх по иссохшему руслу потока, пробившего сию теснину в утесах, становилась почти непроходимою не столько от крутизны всходов и скатов, часто отвесных, сколько от множества мелких камней, скользящих и обрывающихся под ногами».[30]

в 1835 г. тоже отмечает, что «Иерусалим отстоит от Рамлы на расстояние 9 полных часов езды» (еще три часа требуется на путь от Яффы до Рамлы), и что «путь в иных местах был едва проходим для лошадей».[31] Как литератор Норов также описывает и окрестную природу: «Ущелья гор делались ежеминутно теснее и живописнее <…> Часа через три пути мы въехали в узкий дефилей, самой дикой наружности; он задержал наше стремленье <...> Горы начали становиться дичее и обнаженнее; но лиловый отлив скал, смешанный с зелеными полосами мхов, приятно оттенял их».[32]

Стефан, в отличие и от Муравьева, и от Норова, записывает, в основном, бытовые подробности, не обращая внимания на картины природы. Он указывает, как и Дашков, что расстояние от Яффо до Иерусалима «считают 12 часов», едут паломники на лошаках – мужчины по одному, а женщины – по две, вещи же везут на верблюдах.[33] Дашков использовал для путешествия лошадей и верблюдов.

Николай Адлерберг, бывший в Палестине в 1845 г., сообщает: «Ровным шагом доброго коня потребно не менее десяти часов хода от Рамы до Иерусалима...»[34]

Таким образом, «показания» паломников почти не расходятся: все указывают 9-10 часов езды от Рамы (Рамле) до Иерусалима, и 12 часов от Яффо; только точный Дашков называет и время, и расстояние – 60 верст. Парфений также указывает расстояние – 45 верст от Рамле до Иерусалима. Тяжесть же дороги отмечают все.

Даже великая княгиня Александра Иосифовна, посетившая вместе с сыном и мужем, великим князем Константином Николаевичем, Иерусалим в апреле-мае 1859 г. писала: «Все ужасаются при мысли о возвратном пути по той же самой страшной дороге!»,[35] хотя августейшие паломники ехали в паланкинах, везомых лошаками. Дорога у них заняла два дня, вероятно, с остановками. Константин Николаевич в дневнике за 30 апреля 1859 г. отметил: «Ужасная дорога и трудный спуск», но в письме брату, Александру II, написал: «...трудную дорогу по Иудейским горам жинка моя вынесла очень хорошо и терпеливо».[36]

В том же же 1859 году А. Давыдов пишет: «...до самого Иерусалима идет дорога по каменистым горам, и трудно себе вообразить что-нибудь хуже этой дороги; только смышленность и привычка ослов, мулов и лошадей избавляют путника от опасности на каждом шагу свернуть себе шею».[37]

Даже русские путеводители конца XIX в. подчеркивали, что еще «в половине 60-х годов» путешествие в Иерусалим могло совершить «лицо, сильное не только духовными добродетелями Веры, Надежды и Любви, но еще и мощное здравием телесным».[38] Тракт из Яффо в Иерусалим был проложен только в 1868 г.

Несмотря на трудности дороги, путешественники описывают свое нетерпеливое желание увидеть Иерусалим, так как все приближаются к нему с восторженным религиозным чувством. Почти все пишут также о молитвах и слезах при виде города, этот знаковый, канонический момент – нетерпение и молитвы благодарности – отмечен так или иначе у всех путешественников.

Даже прозаический Иван Вешняков записывает: «Поклонники, удостоившиеся узреть Святой град и Обетованную Землю по благополучном совершении своего из отдаленных стран путешествия, восслали сердечное благодарение небесному Владыке Господу и Владычице Пресвятой Богородице» и въезжает в Иерусалим «при чувствовании неизъяснимой радости ».[39]

Дашков дает в своих записках романтическое описание печального пейзажа окрестностей Иерусалима (христианская традиция диктовала восприятие Иерусалима как «мертвого» города, разрушенного в наказание за то, что он не принял Христа) и – наряду с этим – возвышенных и романтических переживаний верующего:

«Нельзя вообразить ничего печальнее окрестностей Иерусалима: горы, стремнины, овраги без зелени, почти без деревьев, засыпанные везде на четверть круглыми камнями; казалось, что каменный дождь ниспал с неба на сию преступную землю. Около полудня, утомленные зноем, мы поднялись на высоту и увидели перед собою ряд зубчатых стен и башен, не окруженных ни предместиями, ни разбросанными хижинами и как бы подвигнутых среди пустыни. При первом взгляде на сии древние стены – город Давида, Ирода и Годфреда – тысячи воспоминаний, одно другого живее, одно другого священнее, теснятся в душу. Пусть холодные умы смеются над восторгами поклонников! Здесь, у подошвы Сиона, всяк христианин, всяк верующий, кто только сохранил жар в сердце и любовь к великому!»[40]

Автор предполагает сочувствие к религиозным и историческим воспоминаниям в образованном читателе-христианине, знающем имена библейских царей и правителя Иерусалимского королевства крестоносцев Готфрида Бульонского. Именование окрестностей Иерусалима «пустыней» и «преступной землей» содержит явную аллюзию на пророчества Христа.

У Андрея Муравьева религиозные темы звучат с романтическим умилением и приподнятостью. Он описывает внезапность появления Иерусалима среди гор как театральное действо: «Наконец после тяжелого и крутого всхода на гору <...> ожидая столь же трудного спуска, прежде нежели взобраться на какую-нибудь новую высоту, отколе мог бы открыться Св. Град, – внезапно и против всякого чаяния в самом близком расстоянии является Иерусалим!»[41]

Свое потрясение Муравьев передает обширным рассуждением, в котором, несмотря на оговорку о невозможности выразить невыразимое, риторические вопросы и восклицания сменяют друг друга, пока не останавливаются в точке безмолвного восторга:

«Кто выразит все чувства, волнующие грудь при внезапном появлении Св. Града? И можно ли изъяснить речами то тайное борение радости и страха, которыми попеременно движется сердце в сие торжественное мгновение, когда все дивные имена Сиона и Голгофы и Элеона, с юных лет и только в святыне храмов поражавшие слух наш, внезапно олицетворяются перед очарованными глазами; когда пылкие мечты младенца сбываются в видениях юноши и все звуки псалмов и пророчеств сливаются в одну живую картину отвергшего их Иерусалима! Тщетно приготовляешь дух свой к зрелищу града, мысленно представляя себе, как мало-помалу он станет проясняться из туманной дали и как мало-помалу станут привыкать к нему взоры и мысли. Он вдруг, как бы из-под земли, является смятенным глазам на скате той самой горы, по площади коей пролегала трудная стезя. Весь и внезапно восстает он в полной красе обновленных стен своих и башен, во всем величии ветхого завета, издали – несокрушенный, как бы еще в ожидании нового, и так, как он всегда рисуется воображению со всеми своими бойницами и вратами. Гора Элеонская в ярких лучах вечера и пустыня Мертвого моря в туманах ограничивали за ним священный горизонт, и я стоял в безмолвном восторге, теряясь в ужасе воспоминаний!

Еще не успел я выйти из сего оцепенения, мечтая и действуя как бы объятый сном, когда увидел себя близ самых ворот Яффских...»[42]

И «отвергший пророчества» Иерусалим, и «величие ветхого завета» – все эти образы, как и у Дашкова, обращены к образованному читателю, могущему разделить религиозный восторг и нарисовать в воображении Святой город. Радость, страх, восторг, ужас, мечты и оцепенение сменяют друг друга в описании Муравьева в попытке передать его чувства – реальные и «запрограммированные» романтичностью переживаемого момента.

(Любопытно сравнить другое описание въезда в Иерусалим того же автора, но через 19 лет, в «Письмах с Востока», когда, как пишет Андрей Муравьев «яркие краски» «поблекли с годами»: «Многое для меня изменилось с опытностью протекших лет, хотя и сохранилось прежнее чувство благоговения к его святыне. Но юношеское чувство, которое все облекало передо мною в яркие краски поэзии, едва ли не поблекло с годами; те же предметы представляются как бы не теми, при более отчетливом на них взгляде <…> Описывать двадцать лет спустя то, что я однажды видел и описал, в первом пылу молодости, – страшно!»[43])

Стефан – не писатель, он нигде не дает картин природы и своих переживаний, его стиль конкретен, а дневник писался если и не только для себя, то, наверное, не более, чем для монашеской братии, но и Стефан останавливается при въезде в Иерусалим и фиксирует свои переживания, что позволяет говорить о «каноничности» описываемого момента:

«Таким образом спускаясь с нескольких гор и куртин и сряду поднимаясь на другие, наконец приблизились к одной высочайшей горе, с коей виден Святой Град. Узрев сие вместилище высочайшия святыни возрадовались всею душой и все в слезах и излиянии сердечном благодарили Творца, попустившего нашим грешным очам зреть неизъяснимую и неописанную страну».[44]

Но, произнеся молитвы, Стефан возвращается к обычному бытовому тону:

«Спустясь с горы, ехали дорогою ровною, но не доезжая верст 5-ти до Иерусалима, вступили в крепость Турецкого Паши <...> От сей крепости Иерусалим совершенно виден и издали кажется маленьким городком. Он обнесен каменною зубчатою стеною средней высоты, выстроенною из белых крупных камней <...> Всю окружность оного можно полагать в два часа ходьбы».[45]

В описании нет ни литературной, ни религиозной рефлексии, кроме обыкновенного в данной ситуации сравнения собственной «греховности» со святостью места, зато точно указано расстояние, цвет камней и количество уплаченной всеми поклонниками, кроме русских, пошлины (5 левов).

Норов, так же, как и Дашков, и Муравьев, полон нетерпения – религиозного и литературного – при первом вступлении в город:

«Поднимаясь с горы на гору, я был в беспрестанном ожидании открыть Иерусалим, но горы все вставали передо мною <...> «Горы окрест его», сказал Давид, говоря о Иерусалиме. Я начал приходить в уныние, что не увижу Святого города при свете дня. Далеко опередил я своих спутников, в самое это время встретился мне прохожий араб, – и конечно, пораженный написанным на моем лице грустным нетерпением, поравнявшись со мною, закричал мне: «бедри! бедри!» Скоро! Скоро! – Такое предвидение поразило меня удивлением; я ему сказал все, что я знал по-арабски нежного, за радостное известие. Я поднимался на высоту, – вдруг предстал Иерусалим! Я кинул повода лошади и бросился на землю с сладкими слезами <...> вздохи стесняли грудь мою. Спутники мои нагнали меня и также повергнулись на землю. В немом восторге и не сводя глаз с этого священнейшего места земной планеты, мы спускались уже пешком по разметанным камням. Небо было облачно, – покров печали облегал Иерусалим...»[46]

Внезапность появления города похожа на описание Муравьева (сочинение которого, вышедшее в 1832 г., наверное, было читано Норовым), но слезы и молитвы вызваны искренним чувством, а потому менее риторичны, к тому же, эпизод с арабом привносит в рассказ живые краски. Надо отметить и то, что ни Дашков, ни Муравьев не пишут о молитвах и слезах при виде Иерусалима, а Стефан только называет их, таким образом, Норов в своем описании наиболее откровенен.

Николай Адлерберг следует за явно известными ему литературными образцами, хотя привносит в описание собственные наблюдения (солнечная пелена на панораме Иерусалима), называя, но не описывая свои чувства:

«Пространство, отделявшее меня от Иерусалима, было неровное <…> Пыл знойного солнца налагал сквозь нежную пелену воздуха на всю окрестность какой-то невыразимый оттенок, и эта единственная для души панорама представилась мне как бы в солнечном, радужном тумане.

- Вот Иерусалим, сказал ехавший возле меня переводчик: - вот Сион, вот Вифлеем, Гефсимания... Я слушал, пожирая глазами все мне указываемое, но не верил ни собственному слуху, ни собственному взору <…> Я не постигал, чтоб я своими глазами мог видеть те святые места, именами которых наполнено Евангелие, те страны, которые мы с младенчества привыкли воображать себе чем-то недосягаемым <…> Когда я мог распознать вершину Храма Воскресения Господня <…> я, повинуясь безотчетному побуждению души, соскочил с лошади и с верою и страхом приник головою к земле перед бесценным памятником святыни».[47]

Инок Парфений близок Стефану: он описывает не столько чувства, сколько факты, – но и он, конечно, останавливается в «Сказании...» на своем нетерпеливом желании увидеть Иерусалим: «...поднялись на одну весьма высокую гору, имели надежду с нее увидеть св. град Иерусалим, но, однако, не получили желаемого; а нам столько сие было желательно, что казалась одна сажень за версту».

Подробностей немного, нет ярких картин, похожих на написанные религиозным романтиком Муравьевым или Норовым, но чувства, коротко названные «неизреченными», идут из глубины сердца: «Еще немного проехали, и вдруг открылось нам многовожделенное наше сокровище – св. град Иерусалим, из-за которого много мы претерпели скорбей по морю и по-суху. Теперь мы увидали его явственно своими очами, и какой неизреченной радости исполнились!»[48]

Особняком в этом смысле стоит «Путешествие на Восток» Вяземского, который с некоторым вызовом пишет в «Путевом дневнике»:

«Признаюсь откровенно и каюсь, никакие святые чувства не волновали меня при въезде в Иерусалим. Плоть победила дух. Кроме усталости от двенадцатичасовой езды верхом по трудной дороге и от зноя, я ничего не чувствовал и ощущал одну потребность лечь и отдохнуть».[49]

Но само это признание Вяземского говорит именно о «каноничности» момента и о некоей обязательности испытывать «святые чувства» при въезде в Иерусалим.

Их, например, считает нужным подчеркнуть в своих «Письмах с Востока к моим родным» великая княгиня Александра Иосифовна: «Когда я увидела перед собою башни Святого города, глаза мои наполнились слезами, но я могла легко их скрыть под моим вуалем». Вознеся благодарность богу, Александра Иосифовна заключает эпизод словами: «Муж мой плакал, как ребенок».[50]

Великий князь Константин Николаевич в дневнике записывает коротко: «Первый вид Иерусалима, чувства, слезы»,[51] не раскрывая чувств и не скрывая слез, обязательных в подобный момент. Его дневник конспективно фиксирует происходящее: «Переодеванье в палатках. Встреча и прием в большой палатке. Наконец, триумфальный въезд в город, толпа, пыль. Пешком от Яффских ворот, прямо через Греческий монастырь в Храм»,[52] - тогда как его жена сетует на торжественную встречу: «...это было для нас чрезвычайно тягостно, ибо какой христианин не желал бы вступить в Святой город в совершенном спокойствии и никем не замечаемым!»[53] Впрочем, она тут же записывает «благоуханный» эпизод встречи – путь, усыпанный розами: «У Яффских ворот мы сошли с лошадей и шли по пути, усыпанном розами и по здешнему обычаю, поливаемому кофеем; женщины в покрывалах видны были толпами на всех стенах и террасах и бросали на нас цветы».[54] (Скажем в скобках, что подобного не отмечает никто из путешественников, несмотря на уверенность Александры Иосифовны в существовании подобного обычая).

Путешествуя в 1861 г. вместе со своим дядей, , вторично посещающим Иерусалим, не уделяет внимания тяготам дороги, хотя они приехали в ноябре – в дождливое время года. Он пишет только о нетерпеливом желании увидеть город: «Один час оставался до Иерусалима, нетерпение наше все увеличивалось».[55] Даже в сухих записях дневника, не предназначавшегося для печати, Поливанов не пытается избежать описания слез и коленопреклонения при виде Святого города: «Мы пустили лошадей, хотя уже уставших, по каменистой горе во весь опор. Доскакав до вершины, и не помню как я очутился на земле, стоя на коленях, слезы лились у меня градом, передо мной был Св. Иерусалим, два купола Храма Гроба Господнего, Элеонская гора, Сион, а вдали – туманно-фиолетовые Заиорданские горы. – Взоры мои впились в эти святые места, хотя и не мог я их хорошо видеть от слез, наполнявших мои глаза...»[56]

Во время путешествия Поливанов делал также карандашные зарисовки, и его глаз рисовальщика, несмотря на слезы, замечает все высокие точки города и замыкающие картину горы. Въезд в Иерусалим – одно из самых «литературных» мест дневника Поливанова, и оно позволяет заметить, насколько запрограммированы испытываемые образованным паломником чувства.

Норов в записках о своем втором путешествии в Иерусалим пишет о вступлении в город уже не так восторженно, как в 1835 г. И дело, вероятно, не только в том, что эти чувства для автора не новы, а в том, что он сам изменился, о чем предуведомляется в предисловии: «...читатель не узнает уже во мне того самого путешественника, который передавал ему все впечатления пути своего, связывая их с памятью былого. Все изменилось в глазах моих».[57] В 1861 г. Норову 66 лет, он потерял любимую жену и трех детей и приехал в Иерусалим не для топографических изысканий, занимавших его в 1835-ом, а за утешением. Кроме того, он прибыл со спутниками, а торжественная встреча не дает возможности отдаться своим чувствам:

«Мы достигли последних высот: сердце мое сильно билось, я хотел вырваться из теснины окружающих меня всадников, но не мог. Вот уже показались высоты монастыря св. Илии, а вот уже передо мною вершина горы Елеонской, а вот и Иерусалим!.. О как тяжело было для меня это шумное шествие, в котором я находился. Едва успел я помолиться раскрывшимся передо мною во всем объеме торжественным местам нашего искупления, как я находился уже в кругу многочисленных посетителей...»[58]

Волнение сильно бьющегося сердца так и не выливается в слезы, подчеркивая тяжесть этого второго приезда автора в Иерусалим.

Все приведенные примеры (и многие другие) дают возможность понять, что для русского паломника или путешественника вступление в Иерусалим – знаковый момент, который должен быть отмечен и описан, даже если испытываемые чувства при этом преувеличены или описание их взято из какого-нибудь литературного образца.

Третий «канонический» момент всех путешествий – расставание с Иерусалимом. Иногда автор, истощив все чувства и краски на описание святынь города, не пишет об отъезде подробно – как, например, Дашков или Поливанов, которому вообще не свойственна литературная обработанность в дневниковых записях, – чаще же прощание со Святым городом вызывает размышления о его судьбе, прошлом величии и будущем возрождении (в русле христианской традиции).

Вешняковы и Новиков оказались перед выездом из Иерусалима в чрезвычайно сложном положении из-за того, что турки не хотели отпускать паломников в Яффо, а собирались препроводить их в Акру (Акко), откуда им было бы не добраться до дома, причем грозили нападением на Иерусалим Яффского паши* и не обращали внимания на султанский фирман. Вероятно, все эти заботы или, возможно, отсутствие литературных образцов, заставили Ивана Вешнякова не описывать свои чувства при отъезде из Иерусалима. Зато он не преминул указать расходы: за пропуск в Давыдовы ворота «с каждого взяли по 2 пиастра и восемь пар», «лошадь или лошак оседланные стоили до Яфы 25 пиастров и более, а верблюд вдвое, поелику на нем два человека садятся, и навьючивают дорожные свои пожитки <…> Проезжая Давыдовы ворота, караульные брали с каждого по 4 пары...»[59]

В «Путешествии» Дашкова 17 страниц посвящено прибытию в Иерусалим, описанию его достопримечательностей и окрестностей, но прощание с городом кратко и сдержанно: «14 сентября, в день Воздвижения креста, мы лобызали в последний раз Гроб Господен и все святыни в великой церкви <…> В тот же день мы <…> выехали из Св. Града...»[60]

Муравьев, проведший в Иерусалиме три недели, в течение которых, как он пишет, «посетил я все обители и поклонился всем святым местам»,[61] в последний день также обходит самые важные для себя святыни и подробно описывает горькие чувства расставания:

«Наступил день отъезда, и с сжатым сердцем пошел я рано утром в Гефсиманию слушать литургию над гробом Богоматери <…> но хотя я собирался в отечество, невозвращенная потеря святилищ палестинских раздирала мою душу. В последний раз перешел я обратно поток у горы Масличной; в последний раз я прошел крестною стезею по Иерусалиму <…> самое горькое (прощание – Е. Р.) было с великим Гробом. Я целовал его на вечную разлуку, как давнего друга, которого обнять из столь далеких краев устремился <…> Трудно было расстаться с сими залогами нашего спасения по чувству земной к ним любви и по слабости человеческой, которая невольно предпочитает для молитвы поприще дивных событий <…> Некоторые из монахов греческих и все поклонники русские обоего пола провожали меня за городские ворота, где со многими слезами и целованиями мы расстались. Я возвращался на родину, они – в Иерусалим; но у них и у меня разрывалось сердце, как будто бы каждый из нас следовал не к своей избранной цели и готов был взаимно поменяться ею».[62]

Но далее лирически-возвышенное описание романтического переживания расставания с Иерусалимом как с целостной святыней сменяет рассказ о подробностях прощания с людьми:

«Был вечер; солнце, близкое к закату, косвенными лучами в последний раз озарило предо мною Св. Град, бросая тени его куполов и мечетей на соседние уступы террас. Башни его исполинскими призраками ложились на землю лицом к востоку, как бы для вечерней молитвы <…> Взъехав на вершину горы, я остановился, чтобы еще раз поклониться Иерусалиму и насытить душу его священною картиною. Долго и горько смотрел я на два светлых купола гроба Господня, и не мог оторвать от них влажных взоров... Тих был последний вечер над Иерусалимом <…> Торжественная тишина сия была последним впечатлением Сиона на мое сердце, и, пораженный ее неизглаголанным величием, я не слыхал, как все окрест меня утихло <…> Одинокий, низко поклонился я Св. Граду, и быстро умчал меня конь из его очарований!»[63]

Норов хуже владеет словом, чем Муравьев, или, быть может, не ставит себе цели сравниться с предшественником, он более искренен, чем литературен в своем кратком описании прощания с Иерусалимом:

«...взглянув еще раз на Гефсиманию, на гору Элеонскую, на Иерусалим, – и слезы брызнули из глаз моих, – я быстро пустил коня своего по направлению к пещере Иеремии, воскликнув из глубины души: «да созиждутся стены Иерусалимския!»[64]

Этим пожеланием, связанным с пришествием Мессии, заканчивается VII глава «Отъезд из Иерусалима», но последнюю, XXII главу, всего «Путешествия по Святой Земле» Норов заключает словами о «городах Израильских»:

«Иерусалим, бедный, дикий, разрушенный, – пастушеский Вифлеем – забытый в горных ущельях Назарет, – разбросанные груды городов Израильских, – заглохшие пути Земли Обетованной, – преисполнили все мои надежды! Увидев Святую Землю, я узнал всю тщету виденного мною доселе, – и если бы я начал свой путь на Восток с Палестины, то не поехал бы смотреть колоссальное великолепие древних Египтян!»[65]

Бедные и заброшенные города Израиля, и на первом месте среди всех – Иерусалим, который для Норова все же важнее, с точки зрения религиозного чувства, любого архитектурного великолепия, сопровождают его мысли до конца путешествия.

Инок Парфений, пробывший в Иерусалиме полгода, безыскусно описывает свои чувства при расставании, к которому готовится заранее. В его рассказе разлука со знакомыми людьми переплетена с религиозной скорбью о расставании со святынями: «Скорбели сердцем о том – что приходит время всем друг с другом разлучаться. Жили полгода, со всеми познакомились. А наипаче страшили нас те горькие минуты, когда надобно будет расставаться нам с св. градом Иерусалимом...»[66]

Сам же отъезд описан с той смесью бытового и возвышенного, которая характерна для Парфения (и для Стефана-Серапиона, вероятно, по близости их мировосприятия). В соседних строках упоминается вьючный верблюд и слова из знаменитого 136 плалма Давида, приводится страстная молитва, а затем внимание обращается на поспевающую вокруг Иерусалима пшеницу:

«Взяли двое одного верблюда, на котором и отправились из Иерусалима, как и прочие, со многими слезами <…> Мы выехали, едва помня себя от горести и от печали, что навсегда удаляемся из св. града Иерусалима, и что в другой раз увидеть его не имеем надежды. Но аще забуду тебе, Иерусалиме, забвена буди десница моя, аще не помяну тебе, аще не предложу Иерусалима, яко в начале веселия моего. Наконец закрылся от очей наших св. град Иерусалим! Тогда мы возопили ко Господу: «Господи, Господи! Аще и извел еси нас из земного сего рукотвореннаго Иерусалима <…> но не лиши нас Твоего Иерусалима небесного, нерукотворенного <...> Ехали мы полями: пшеница уже поспевала, и зачинали ее жать».[67]

Даже Вяземский, в своем «Путевом дневнике» намеренно старающийся нарушить «канон» записок о паломничествах в Иерусалим, в момент прощания с городом (23 мая 1850 г.) возвращается к нему:

«Можно без умиления и особенного волнения въехать в Иерусалим, но нельзя без тоски, без святой и глубокой скорби проститься с ним, вероятно, навсегда. Тут чувствуешь, что покидаешь место, не похожее на другие места, но покидаешь Святой Град <…> здесь каждый час должен быть дорог и запечатлен в памяти ума, чувства и души».[68]

В следующей записи, от 24 мая, Вяземский, уже не оговариваясь, пишет о своей глубокой скорби и молитвах: «На последнем пригорке, с которого виден Иерусалим, слез я с лошади и поклонился с молитвою в землю, прощаясь с Иерусалимом, как с родною могилою. И подлинно, Иерусалим – могила, ожидающая воскресения, и, как воскресение Лазарево, совершится оно еще на земле».[69]

Августейшие паломники не утруждают себя подобными духовными рассуждениями, ограничиваясь «обязательными» слезами: «В субботу с горючими слезами расстались мы с Иерусалимом, с трудом решились оставить Святой Гроб и Голгофу», - пишет Александра Иосифовна родным уже из Бейрута.[70] Константин Николаевич еще более краток в своем дневнике (запись от 9 мая 1859 г.): «... напутственный молебн русский и, наконец, прощание с Гробом Господним и Голгофой. Ужасно плакали, оторваться не могли».[71]

Поливанов, как можно видеть по его дневнику, не выражает словами свои «грустные чувства» (зато подробно фиксирует все названия по пути), но все же считает необходимым их обозначить даже в не предназначенном для печати тексте: «Грустные чувства овладевают душой прощаясь с святыми местами».[72]

Его дядя в эпизоде прощания с городом в записках о своем втором путешествии также довольно сдержан, хотя не преминет напомнить о религиозном значении города: «Я взглянул еще раз с горы Елеонской на Иерусалим и с высоты ее облобызал взорами землю нашего спасения...» В отличие от племянника, он и на пароходе, увозящем его из Палестины, вспоминает Иерусалим: «Долго не мог я отвести глаз <…> от того места, которое сами пророки называли средоточием земного шара. «Сей Иерусалим, посреде языков положих его, и страны, яже окрест его» <…> Это не физический центр тяжести, но духовный, который со всех концов мира влечет сердца верующих».[73]

Таким образом, мы можем отметить некую заданность душевного состояния образованного русского паломника первой половины XIX века при описании им посещения Иерусалима. Люди другой среды, такие, как братья Вешняковы, Стефан-Серапион и инок Парфений, гораздо более прозаичны в своих записках, хотя и они останавливают внимание на тех же моментах. Три знаковых момента – нетерпеливое желание увидеть Святой город, молитвы и благодарность при виде его и печаль при прощании – прослеживаются во всех приведенных текстах, позволяя говорить об их обязательности для пишущего свои записки на русском языке.

* * *

Кроме названных знаковых моментов, интересно проследить отношение православных путешественников к еврейским святыням и еврейскому присутствию в городе. Это отношение, связано и с образованностью паломников, и с их предубеждениями.

Почти все путешественники в своих записках называют иерусалимские локусы (цитадель, именуемую ими «замком Давида» или «домом Давида», ворота города, по поводу названия и даже количества которых между ними существуют разногласия), Сион, гробницы иудейских царей, Давида и Соломона, Авессалома, сына Давида, Силоамский источник, долину Иосафата, гробницы Царей и Судей Израилевых, гору Мориа и т. д. Образованные путешественники цитируют при этом Мильтона, Шатобриана (как например, Дашков), ссылаются на древних и современных европейских ученых (Дашков называет французского географа д’ Анвиля; Норов очень часто упоминает Иосифа Флавия, Геродота, профессоров Сеппа, Раумера, Ван-де-Вельде и многих других).

Главный мотив описаний древних иудейских святынь – это смерть всего, связанного с Ветхим Заветом, как полагает христианская традиция. Особенно ярко это проявляется в «Путешествии ко Святым местам в 1830 году» , который пишет:

«И так везде образ и память смерти вокруг Иерусалима. Кладбище целого народа в Иосафатовой долине; гробы пророков к востоку на Элеоне; гробы странных (странников – Е. Р.) к югу в Геенне; гробы судей и царей к северу. Так от четырех стран ветров, с которыми раздадутся вселенские трубы Страшного суда, веет тление на Иерусалим, избранный быть до конца скопищем смерти, чтобы в день общего восстания еще однажды сокрушилось в нем ее жало».[74] О Сионе говорится: «Так громкий в псалмах Сион обратился в груду развалин и гробов!»[75]

При этом почтительно и восторженно называются имена еврейских пророков: Иезекиила, из «вдохновенной груди» которого «исторглись» видения и «молниеносные глаголы»;[76] «дивного», «божественного» Исайи, [77] Иеремии, Даниила, Иосии. Муравьев, глядя на Иерусалим в 1830 году и размышляя о «ряде веков, славно и гибельно протекших» над городом, рисует картины древней еврейской жизни «по Библии»:

«На высоте Мории недостает жрецов для бесчисленных жертв, псалмы гремят в дыму благоуханий, слава Иеговы потрясает исполненный ею притвор храма, и царство Соломона во всем своем блеске <…> Но на соседних горах начинаются требища идольские <…> и как буря восстают пророки, в устах их гибель Иерусалиму...»[78]

Видя перед собой «Красные или Златые» ворота, он также воображает картины жизни евреев эпохи Второго Храма, заключая их восшествием Христа в Иерусалим: «Во дни празднеств толпа иудейская стремилась чрез них к великолепным притворам Соломона, и они были свидетелями торжественного вшествия сына Давидова при кликах: «Осанна! Осанна!» – и веянии бесчисленных пальм».[79]

Муравьев хорошо знает историю Иерусалима и называет имена не только пророков, но царей и завоевателей (Манассии, Навуходоносора, Кира, Александра Македонского, Антиоха, Тита и Адриана), заключая рассказом о жертве Христа и словами о гибели еврейского Храма: «Отселе храм обращается в призрак, из призрака в прах, и как прах рассеивается все племя иудейское».[80] Но, обнаруживая такое прекрасное знание еврейской истории, Муравьев не называет при этом в своей книге сохранившуюся Западную стену Храмовой горы (Стену Плача) – возможно, эта вещественная деталь не вписывается в его христианскую концепцию смерти всего древнееврейского.

Что же касается современных евреев, то их стремление в Сион связывается у Муравьева с общей идеей «смерти» Ветхого завета, но описывается с близким к уважению чувством, которое сам автор называет «трогательным». При изображении долины Иосафата, т. е. долина Страшного Суда, возникают в тексте и евреи: «Вся она (долина – Е. Р.) по ожиданиям евреев будет общим поприщем воскресения мертвых в последний день; но около могилы Иосафата более теснятся их гробы, чтобы восстать по соседству благочестивого царя. Трогательно видеть сих прежних властителей Земли обетованной, стекающихся странниками в преклонных летах, с концов вселенной в чуждую им родину, чтобы дорогою ценою купить в ней от иноплеменных тесный уголок для успокоения костей своих, и часто чтобы доживать в жестоком уединении еще многие годы для малой горсти отечественного неблагодарного праха, без коего нет заветного мира для их плоти».[81]

Таким образом, упомянув с «трогательным» чувством странников-евреев, приходящих в Иерусалим, чтобы найти в нем место для могилы, автор заключает свои рассуждения о святом городе христианскими пророчествами: «Чуждый, одинокий свидетель рождения и падения царств, он стоит притчею народов, на распутии их вер, дивным протекшим облекая настоящий позор свой, и во свидетельство векам грядущим та же железная судьба пишет на челе его конец пророчеств Христовых: «Иерусалим будет попираем языками до времени скончания языков!»[82]

Дипломат Дашков, посланный именно для собирания сведений о Палестине, отмечает не столько достопримечательности (ссылаясь на то, что это «было много раз описано учеными и внимательными путешественниками»[83]), сколько общее положение страны, которая, по его словам, «давно уже не кипит молоком и медом» и где «земледелие в упадке и нет промышленности».[84]

Дашков пишет о евреях с сочувствием, подчеркивая их обиды и притеснения и вспоминая былую славу: «Евреи не менее христиан усердны к посещению страны своих предков, хотя знают наперед, какое утеснение их в ней ожидает. Они дорого платят за позволение войти в Иерусалим и еще дороже за клочок земли в долине Иосафатовой для будущей могилы. Их страдания и бедность не возбуждают ни в ком сожаления; они презираемы равно греками, аравлянами, турками. Среди развалин своей столицы, среди воспоминаний о древней независимости и славе, сей несчастный народ с удивительною покорностию сносит даже от детей непрестанные обиды <…> В таком уничижении они утешаются видои Сиона и непоколебимою надеждою на Царя-избавителя!»[85]

обнаруживает в своих строках о евреях отсутствие предубеждения и хорошее знание современных реалий.

Стефан-Серапион в своем дневнике как будто не замечает современных евреев, не описывает Еврейский квартал и Стену Плача, зато приводит легенду о «престарелом Еврее Руде, жившем от времен страдания Иисусова»[86] до времени обретения крестов, на которых были распяты Христос и два разбойника. Интересно, что Стефан относит это обстоятельство (по незнанию или ошибочно?) к 310 г., тогда как православная и католическая церкви указывают на 325 г. как год путешествия царицы Елены в Иерусалим и обретение креста Спасителя. Кстати, и годы патриаршества Макария – 314-333 – не согласуются с версией Стефана, хотя он пишет о патриархе в связи с обретением крестов.

В записанном нашим автором рассказе слышны отголоски греческой легенды о еврее Иуде (а не Руде, как он пишет, возможно, по слуху), родственнике первомученика Стефана, который, якобы, показал царице Елене место, где были закопаны кресты, затем принял крещение, получил имя Кириак (Господний) и сан епископа Иерусалимского от папы римского Евсевия. В записанных текстах (существуют также латинский, сирийский, коптский, эфиопский, армянский) не упоминается о фантастическом возрасте Иуды Кириака и о пытках, которые он, якобы, претерпел. Хотя в последнем случае возможно так отозвалась в пересказе Стефана-Серапиона та часть легенды, которая повествует о более позднем мученичестве Кириака, уже епископа Иерусалимского, при императоре Юлиане-Отступнике, который подверг его многим пыткам.[87]

Еще хуже Стефан знаком с еврейской традицией класть камни на могилу умершего. Рассказывая о гробнице Авессалома, он недоумевает: «...шли мы мимо Пирамиды, набросанной над телом Авессалома, сына Давидова. Здесь, не знаю почему, каждый проходящий должен кинуть к оной через окно камень, что мы и исполнили».[88] Кстати, , описывая то же действие как обычай арабов и христиан «в знак мщения и ненависти к неблагодарному сыну Давида»,[89] забывает упомянуть, что первоначально это был еврейский обычай, сохранившийся в неприкосновенности до сего дня.

В простоте душевной Стефан-Серапион также полагает, что видимая им на Храмовой горе мечеть – это и есть место, из которого Христос изгонял торгующих, то есть Храм. Он записывает: «...мы шли мимо дома Соломонова и Церкви Святая Святых именуемой, из коей Христос изгонял продающих и купующих. Но в оную турки никому не позволяют входить...»[90] Стефан разделяет здесь мнение крестоносцев, которые, завоевав Иерусалим, переименовали так называемую мечеть Омара (Золотой купол, или Купол над скалой) в храм Господа (Tempium Domini), полагая, что именно там располагался храм Соломона. Любопытно отметить, что никто из образованных путешественников так не думает, зная, что мечети только занимают площадь Храмовой горы, где когда-то находился Храм (ближе к мечети Аль-Акса, а не к мечети Омара), но у Стефана-Серапиона обнаруживается неожиданный союзник , пишущей: «В Иерусалиме мы были также в Храме Соломона, где теперь Омарова мечеть. Сюда никогда не входят христиане, но для нас сделали исключение; толпа этим воспользовалась, и напор был так силен, что многие были при этом ранены».[91]

при обоих своих посещениях Иерусалима размышляет о судьбах еврейского народа и о его прошлом. Описание иудейских древностей, так же, как у Муравьева, сопряжено с христианской идеей смерти всего древнееврейского: «...Сион превратился в дебрь! По выражению Исайи, обнажены основания домов оконечного города Давидова. Надгробные камни покрывают часть вершины Сионской».[92]

Интересно, что в записках о путешествии 1861 года Норов, даже подробно описывая гору Мория и подземелья мечетей, в которых сохранились остатки иудейского зодчества («При самом вступлении в эту подземную область, взор ваш, привыкший к нестройным грудам стертого с лица Иерусалима, объят удивлением и узнает зодчество библейское»[93]), полагает, что «от прежнего величия Иерусалима, которое было сосредоточено на этом месте, не осталось камня на камне»[94] и не вспоминает Западную стену, находящуюся в этот момент почти перед его глазами.

В путешествии 1835 г. есть целая глава, посвященная «кварталу евреев» (глава XVI), где описываются не библейские, а современные жители Иерусалима. Норов указывает численность евреев в городе – 4 тысячи человек (на 1834 г.) и описывает их внешний вид и жилища:

«Владыки земли Израилевой, – обитают между Сионом и Мориею, в смрадных мазанках, или под теми подземными сводами, которые, вероятно, служили основанием чертогов времен Соломона. Даже в своем квартале, Евреи ищут укрыться при виде чужестранца. Жажда корысти, столь сильная в этом народе, кажется менее обнаруживается в них в Иерусалиме, хотя большая часть из них ремесленники и торгуют на базаре. Их число здесь довольно велико и состоит большею частью из старцев и жен; женский пол многочисленнее. Во мраке их подземелий лампады не угасают перед книгами Ветхого Завета».[95]

В описании смешиваются удивление и уважение («лампады не угасают»), снисхождение или жалость («ищут укрыться»), презрение («жажда корысти») и насмешка («владыки земли Израилевой»). Эта смесь чувств заключается рассуждением о «таинственной судьбе этого избранного и отверженного народа, который продолжает быть почти одинаков от Моисея и доныне».[96] Во второй книге записок христианская идея Норова выражена более ясно: «Иерусалим возродился у подножия Голгофы...»,[97] хотя в 1861 г. он уже может наблюдать еврейские кварталы, вышедшие за стены Старого города («Мишкенот Шаананим» - «Обитель безмятежных»), да и количество евреев в городе увеличилось до 8 тысяч.

записывает сведения о иерусалимских евреях беспристрастно: он упоминает еврейскую типографию (типография Исраэля Бака появилась в Иерусалиме в 1841 г. и стала первой в городе), рассказывает, как «по праздникам еврейки занимают все ступени крыльца, которое ведет к кофейной, находящейся у Яффских ворот» и, единственный из названных авторов, описывает субботнюю молитву у Западной стены (Стены Плача): «Видели мы, как у наружной стены ограды храма Соломона евреи и еврейки – многие приложив головы к стене – молились по книгам, стенали и плакали (женщины). Они собираются тут каждую пятницу и платят что-то за это турецкому начальству. В Иерусалиме от семи до восьми тысяч евреев мужского и женского пола».[98]

Поливанов в своем дневнике перечисляет еврейские достопримечательности Иерусалима среди прочих, но не описывает их, кроме погребальных пещер в Гихонском ущелье (по дороге в монастырь св. Саввы). Из новых построек он отмечает только «еврейскую синагогу и богадельню за Яффскими воротами».

Таким образом, на основании приведенных текстов, мы видим, как православные путешественники почти не замечают находящиеся перед их глазами древнееврейские достопримечательности (например, Стену Плача) и не всегда пишут о самих евреях. Взгляд на еврейский Иерусалим зависит, в основном, от их образованности и предубежденности.

Краткий исторический очерк.

Святая Земля всегда интересовала Россию и сама по себе (с религиозной точки зрения), и – с XV века – как часть Османской империи, с которой Россия многократно воевала. В Святые места совершались многочисленные паломничества, а вопрос об их владении был на протяжении веков частью так называемого «восточного вопроса», который периодически приковывал к себе внимание мировой политики.[99]

К XVIII веку сложилось следующее положение: Палестина входила в состав Османской империи, и христианские Святые места находились во владении мусульманского государства, в Иерусалиме сложился некий Status quo в вопросе о владении главными христианскими святынями. По султанскому фирману 1757 года, за католиками и православными были закреплены равные права на Храм Гроба Господня, при том, что во владении греческой православной церкви находились храм Рождества в Вифлееме и гробница Девы Марии в Гефсимании.

К концу XVIII в., после многих русско-турецких войн и столкновений, Россия была уже черноморской державой, Крым, по Ясскому мирному договору 1792 года, принадлежал ей (ранее, по Кучук-Кайнарджийскому договору 1774 года, Крым объявлялся независимым), и ее чрезвычайно волновал вопрос о средиземноморских проливах – Босфоре и Дарданеллах. С 1774 г. русский флот имел свободный проход через проливы, хотя в 1787 г. Турция вновь потребовала согласия России на досмотр ее судов и отказа от российского покровительства Грузии, но не получив ответа и начав войну, проиграла ее. Русско-турецкая война гг., во время которой русский флот под командованием блокировал в 1807 г. Дарданеллы, закончилась победой России и присоединением к ней Бессарабии.

Со времен правления Екатерины II Россия проводила политику поддержки антитурецких движений в Османской империи и объявляла себя покровительницей православных подданных турецкого султана. По условиям Кучук-Кайнарджийского мирного договора, Турция обязывалась обеспечить «твердую защиту христианскому закону и церквам оного», а Россия получила право представительствовать за своих единоверцев в Турции,[100] что чрезвычайно не нравилось европейским державам, не хотевшим распространения влияния России на Востоке.

В х гг. Екатерина II сформулировала свой так называемый «Греческий проект»: о «совершенном истреблении Турции и восстановлении древней Греческой империи в пользу младшего великого князя»,[101] - как она выразилась в письме 1792 г. австрийскому императору Иосифу II. Младший внук Екатерины, родившийся в 1779 г., заблаговременно был назван греческим царским именем Константин, а в честь его рождения была отчеканена монета с изображением креста храма Святой Софии в Константинополе.

Мечты о Константинополе витали в русском обществе, Державин писал в оде «На взятие Измаила» ():

... росс рожден судьбою

<…>

Отмстить крестовые походы,

Очистить иордански воды,

Священный гроб освободить,

Афинам возвратить Афину,

Град Константинов Константину

И мир Афету водворить.

Одновременно и русская восточная политика активизировалась: в Бейруте в 1785 г. открылось первое русское консульство на Ближнем Востоке (в его сферу деятельности входил не только Ливан, но и Сирия, и Палестина), к концу XVIII в. русские консульства существовали в Дамаске, Александрии и Каире.

Александр I во многом продолжил восточную политику Екатерины II, считаясь «августейшим покровителем» Восточной церкви. Политическая поддержка России стала важнейшим фактором существования православных подданных турецкого султана, контроля над святыми местами Иерусалима Греческой церкви и самого ее финансового обеспечения. Еще начиная с XVI века Россия финансово поддерживала Восточную церковь, после большого пожара в Храме Гроба Господня 1808 г. значительная часть средств на его реконструкцию и на подкуп турецких чиновников прибыла из России, Иерусалимскому патриархату принадлежали доходы с поместий в Бессарабии и Валахии, которые перешли во владение России по Бухарестскому мирному договору 1812 года.

В начале XIX в. русские консульства появились уже в Алеппо (Халебе), Хайфе, Латакии (Сирия) и других частях Османской империи. Российская дипломатия усиленно вмешивалась в вопрос о владении святынями Иерусалима: например, когда в 1811 г. католики добились у султана передачи им прав на владение Кувуклией (часовней Гроба Господня, главной святыней христиан), только русская дипломатия вернула грекам право богослужения у Гроба (в 1817 г.). В 1820 г. было открыто русское вице-консульство в Яффо (когда, по представительству , в 1839 г. генеральное консульство было перенесено в Бейрут, в Яффо был сохранен пост вице-консула).

Но к 1821 г. отношение турецких властей к православным грекам в Палестине начало быстро ухудшаться, греческих монахов все чаще стали обвинять в шпионаже в пользу России, в укрывательстве русских солдат и оружия, что давало почву для открытого преследования монастырей, избиения монахов, их арестов и даже пыток.

К моменту начала Греческого восстания против власти Порты (1821) Россия после очередной победы над Турцией, закрепленной в статьях Бухарестского мирного договора 1812 г., и победы над Наполеоном была очень влиятельным государством на Востоке, ее влияния чрезвычайно опасались все европейские державы. Александр I, верный принципам «Священного союза» о поддержании любой законной власти против восстаний подданных, осудил Греческое национальное движение против «законной» власти султана. Кроме того, оно наносило урон внешнеполитическим интересам России в Турции. Но одновременно Россия не могла не сочувствовать борьбе за освобождение от многовекового турецкого ига своих единоверцев греков, особенно, когда стали известны ужасные подробности расправы над греческим патриархом Григорием V и тремя митрополитами, повешенными в полном облачении на воротах Греческой патриархии в Стамбулеапреля 1821 г. (в день Пасхи).

Восстание началось 24 февраля 1821 г. с воззвания генерал-майора русской службы князя Александра Ипсиланти «В бой за веру и отечество», опубликованного в Яссах. Через месяц восстание уже распространилось на саму Грецию. Несмотря на увольнение А. Ипсиланти с русской службы и официальное осуждение восстания Российским правительством, отношения с Портой стремительно ухудшались.

В министерстве иностранных дел России столкнулись две партии: графа , сторонника Австрии и ее канцлера Меттерниха, и графа , уроженца острова Корфу (входившего в Республику Семи островов), сторонника сближения с Францией, освобождения европейских владений Турции от власти султана и создания там христианских государств под эгидой России (оба руководили Российским МИДом с 1816 г.). Но даже граф Каподистрия неодобрительно отнесся к Греческому восстанию, считая его преждевременным. Однако, вскоре он, захваченный событиями, начал оказывать повстанцам не только моральную (приветствуя независимость Греции), но и финансовую поддержку. Каподистрия выдвигал планы вооруженного вмешательства России, отвергнутые Александром I, склонившимся к мнению Нессельроде. За свои грекофильские настроения граф Каподистрия был в 1822 г. отправлен в бессрочный отпуск и поселился в Женеве.

Тем временем события развивались: в июне 1821 г. было образовано Временное правительство Греции, в январе 1822 г. народное собрание постановило считать Грецию федеративным государством, летом 1822 г. сдался турецкий гарнизон, находившийся в афинском Акрополе.

Усилия Александра I, предпринятые им совместно с европейскими державами, для стабилизации обстановки (в том числе Венская конференция держав по Восточному вопросу весной 1822 г.) не дали положительных результатов. Более того, Турция начала нарушать прежние русско-турецкие договоры и вводить санкции против России: не пропускать российские корабли через проливы, арестовывать русских моряков и купцов и т. д. Исчерпав дипломатические возможности, Россия начала готовиться к войне, подтягивая войска к турецкой границе. Именно для знакомства с обстановкой Александр I отправился на юг осенью 1825 г. (в Таганроге его и застала смерть). Дальнейшую подготовку к войне вел уже Николай I.

Николай I в самом начале своего 30-летнего царствования сказал французскому послу Сен-При: «Брат завещал мне крайне важные дела, и самое важное из всех: восточное дело...»[102] Можно усмотреть некое предвестие в этих словах царя, начавшего с победоносных войн с Турцией и Персией и закончившего свое царствование разгромной для России Восточной (Крымской) войной.

Весной 1826 г. Великобритания предложила свое посредничество в русско-турецком конфликте, которое было отвергнуто Россией, подписавшей при этом в Петербурге совместный российско-английский протокол по греческому вопросу. Турции предлагалось признать Грецию автономным государством. Султан был вынужден признать претензии России по поводу нарушения прежних соглашений и заключить осенью 1826 г. Аккерманскую конвенцию, но отказался признать автономию Греции.

В это время, в апреле 1827 г., президентом Греции был избран Иоанн Каподистрия, бывший статс-секретарь по иностранным делам России. Таким образом, греки вновь продемонстрировали свою веру в русскую помощь, граф же Каподистрия начал проводить политику, открыто ориентированную на Россию (что вызвало серьезное недовольство Англии и Франции, инспирировавших в 1830-31 гг. восстание против правительства Каподистрия, и в октябре 1831 г. президент был убит).

Летом 1827 г. Франция присоединилась к петербургскому протоколу, и после отказа Турции признать автономию Греции объединенные эскадры России, Англии и Франции блокировали турецко-египетский флот в бухте Наварин, где 8 (20) октября 1827 г. произошло знаменитое Наваринское сражение, в котором Турция потеряла свой флот. Тем не менее, султан Махмуд II отказался вести переговоры с союзниками, что привело к разрыву дипломатических отношений России, Англии и Франции с Турцией. В декабре 1827 г. султан обратился к подданным с манифестом, в котором обвинял Россию в подстрекательстве греков к восстанию и отказался выполнять условия Аккерманской конвенции.

После успешного окончания русско-иранской войны (февраль 1828 г.) Россияапреля 1828 г. объявила войну Турции. Николай I не ставил перед собой задачи разделить Турцию и захватить проливы («Греческий проект» Екатерины II ушел в прошлое), т. к. понимал, что подобный поворот приведет к столкновению с европейскими державами. Канцлер Нессельроде сообщал командующему русской армией на Балканах генералу-фельдмаршалу [103] (под начальством которого служил , просивший фельдмаршала отпустить его в 1829 году в путешествие к святым местам): «Его Императорское Величество считает, что положение вещей, существующих в Османской империи, должно быть сохранено самым строгим образом. Мы не хотим Константинополя. Это было бы самым опасным завоеванием, которое мы могли бы сделать».[104] Николай I придерживался принятого еще в 1802 г. правительственного решения о том, что «выгоды от сохранения Оттоманской империи в Европе превышают невыгоды».[105]

В мае 1828 г. русские войска перешли Прут и стремительно двинулись через Балканы к Стамбулу, так что в августе 1829 г. султан был вынужден отправить своих представителей в г. Адрианополь (Эдирне), завоеванный к тому времени русскими войсками. Несмотря на давление Англии на турецких представителей, 16 статей Адрианопольского мирного договора, подписанного 2 сентября 1829 г., закрепили роль России как самой влиятельной державы на Востоке.[106] , находившийся на дипломатической службе при 2-й армии и праздновавший вместе с ней заключение мира в Адрианополе, писал о влиянии России: «Никогда еще имя наше не было в такой силе и славе на Востоке...»[107]

Такое положение чрезвычайно беспокоило европейские державы, настолько, что Великобритания потребовала пересмотра условий Адрианопольского мира, считая, что Россия нарушила европейское равновесие, но Николай I отказался обсуждать этот вопрос. Турция, наконец, признала автономию Греции, которая провозгласила свое независимое государство в январе 1830 г. По инициативе России, независимость Греции была признана основными европейскими державами на Лондонской конференции в феврале 1830 г. Восточный кризис 1820-х годов был завершен.

В этот исторический момент и отправляется в далекое путешествие в Палестину некий Стефан, которого – вероятно, не случайно – принимает перед отъездом сам Николай I, только что доказавший всей Европе и силу русского оружия, и собственные дипломатические способности. Стефан может спокойно плыть из Одессы в Константинополь, ничего не опасаясь, т. к. в VII статье Адрианопольского мирного трактата было сказано, что «ход через Константинопольский канал и Дарданельский пролив совершенно свободен и открыт для российских судов под купеческим флагом, с грузом или с балластом, имеющих приходить из Черного моря в Средиземное или из Средиземного в Черное»[108].

Дальнейшее пребывание русских паломников на территории Османской империи также уже не представляло опасности («Российские подданные, их суда и товары будут ограждены от всякого насилия и притязания; первые исключительно будут состоять под судебным и полицейским заведыванием министра и консулов российских, а суда российские не будут подлежать никакому внутреннему досмотру со стороны оттоманских властей ни в открытом море, ни в гаванях, пристанях или на рейдах Турецкой империи», - как сказано в той же статье договора), мало того, султанский фирман охранял их от поборов местных властей, что в дневнике Стефана неоднократно подчеркивается. Он даже утверждает, что турки, например, в крепости Дарданеллы, очень ласковы к русским и желают показать преданность русскому царю.

Православное же духовенство, пережившее все сложное для них время Греческого восстания и русско-турецкой войны в Иерусалиме, оторванное от событий и подчиненное власти султана и – что гораздо разорительнее и опаснее – власти местных чиновников, встретило православных паломников с восторгом. Прибытие паломников означало не только открытие свободных путей в Палестину, но и возможность получения прибылей Иерусалимским патриархатом. Дело в том, что восстановление после пожара 1808 года Храма Гроба Господня окончательно разорило казну патриархата (на восстановление храма понадобилось более одного миллиона рублей [109]), к моменту вступления на патриарший престол Афанасия V () долг составлял 30 миллионов грошей под 8% годовых.[110]

, известный исследователь православия на Востоке, секретарь Православного Палестинского общества, пишет, что «с 1820 по 1830 г. все драгоценности ризницы были обращены в деньги, более 40 пудов золота и 2000 пудов серебра были проданы и кроме того иерусалимский патриархат оказался обремененным такими тяжкими долгами, доходившими до 2 мил. руб., что кредиторы его потребовали аукционной продажи православных святынь, монастырей и поместий. Только заступничество русского правительства спасло тогда иерусалимсктй патриархат».[111] , бывший в Иерусалиме в 1820 г., приводит пример расходов Патриархии на подарки местным и дальним чиновникам: «По собранным нами сведениям, греки издержали на подарки в продолжении одного только месяца августа 1820 до ста кошельков, т. е. 50 тысяч левов <…> монахи всех исповеданий были в наше время доведены до крайности».[112]

О долгах Иерусалимской патриархии пишет в 1830 г. и : «Возобновление сгоревшего храма первое расстроило казну патриаршую и вслед за тем восстание в Греции, лишив ее милостыни, поклонников и дохода с двух княжеств, совершенно истощило и уронило кредит ее во всеобщем мнении. Все стали тщетно требовать уплаты капиталов, когда не было довольно денег и для процентов, и таким образом возросло до восемнадцати миллионов левов долга. Дела патриаршие в таком критическом положении, что одно только чрезвычайное пособие может облегчить бремя неуплатного долга и тем спасти монастыри палестинские от угрожающего им падения».[113]

На арене же большой политики после окончания Греческого восстания и русско-турецкой войны продолжали происходить события, отражавшиеся на положении Палестины, ее христианских святынь и паломничества.

В 1830-х годах европейские правительства, стремясь потеснить Россию на Ближнем Востоке, старались усугубить финансовую и торговую зависимость турецкой экономики, что подчиняло политику Порты интересам европейских держав. В самой Турции нарастали сепаратистские движения: в 1832 г. против султана выступил египетский паша Мухаммед-Али (), который был талантливым полководцем и реформатором и занимал египетский престол с 1805 г. После неоднократных побед (несмотря на обращение султана за помощью к России и выделение 30-тысячного десантного отряда под командованием контр-адмирала ) в мае 1833 г. было подписано турецко-египетское соглашение, по которому Сирия и Палестина переходили во власть египетского паши. Период, когда наместником здесь стал сын Мухаммеда-Али Ибрагим-паша, был ознаменован большей национальной и религиозной терпимостью, чем при османском владычестве.

Воспользовавшись моментом, когда Турция нуждалась в ее военной силе, Россия заключила с ней в 1833 г. Уникиар-Искелесское соглашение, по которому проливы Босфор и Дарданеллы переходили под русский контроль сроком на восемь лет.

В 1839 г. турецкая армия попыталась получить реванш в Сирии, но потерпела поражение от египетских войск. Лондонская конвенция 1840 г. закрепила турецко-египетские отношения в следующем виде: египетский паша получил Египет в наследственное управление (династия Мухаммеда-Али правила в Египте до 1952 г.), а Сирию – в пожизненное, Палестина же была возвращена во власть турецкого султана. Тем не менее, на некоторое время Египет превратился в региональную сверхдержаву.

Со второй половины 1830-х гг. в Петербурге стали проявлять заметный интерес к положению Православной церкви на Востоке, российские посланники в Константинополе в своих депешах на имя канцлера Нессельроде (докладывавшего их царю) подробно сообщали о положении со святыми местами и о спорах Греческой и Армянской церквей. В 1835 г. армяне сумели добиться от Порты особого указа, в силу которого у греков были отняты принадлежавшие им в Иерусалиме святые места. Иерусалимский патриарх Афанасий обратился за помощью к русскому императору и Синоду. Русскому послу в Константинополе было приказано обратить внимание Порты на незаконный захват святых мест армянами, после чего султан вернул грекам все земли, а вместе с тем и подтвердил все прежде установленные права и преимущества греков.

Направленный российским консулом в Сирию и Палестину (прослуживший с 1839 по 1853 год), грек по происхождению, прекрасно разбиравшийся во внутренних распрях иерусалимских церквей, предсказывал вмешательство католиков в споры по поводу святынь.

Россия стремилась сохранить status quo на Ближнем Востоке, но это не входило в планы Англии и Франции: Франция поддерживала Египет, Англия стремилась подчинить своим интересам экономику Турции (в 1838 г. был заключен англо-турецкий договор). Две Лондонские конвенции 1840 и 1841 гг. пяти европейских держав о режиме Босфора и Дарданелл ослабили позиции России, отменили ее протекторат над проливами и явились преддверием Крымской войны.

В конце 1830-х-начале 1840-х годов все державы стали проявлять повышенное внимание к Палестине (хотя миссионерской деятельностью разные христианские конфессии занимались и до этого [114]), разрешением на открытие в Палестине консульств и религиозных представительств султан расплатился за помощь европейских держав в борьбе с Мухаммедом-Али. В 1839 г. Британия первой учредила свое вице-консульство в Иерусалиме (британским консулом стал Юнг), в 1841 г. совместно с Пруссией назначила первого протестантского епископа (свою роль сыграло еврейское происхождение Михаэля Соломона Александера, познанского уроженца, который должен был «привести евреев Святого города ко Христу»[115]). Епископ ранее был профессором иврита, раввинистической литературы и арабского языка в Королевском колледже в Лондоне. Александер торжественно прибыл в Иерусалим 9 (21) января 1842 г., где за недолгое время своего епископства (около четырех лет) он создал библиотеку и больницу для бедных. Вскоре в Старом городе Иерусалима, около Яффских ворот, напротив башни Давида, была построена первая протестантская церковь Христа Спаси[116]

В 1841 г. Франция также учредила свое консульство в Иерусалиме,[117] за ней это сделали Пруссия (1842), Сардиния (1843), Австрия (1847). В 1840-х гг. существовало и консульство США, причем американские консулы вели себя в городе чрезвычайно активно. Профессор географии Еврейского университете в Иерусалиме Иошуа Бен-Арье пишет в своей книге “Jerusalem in the 19th Century”, что не было в мире города, в котором было бы так много консульств, как в Иерусалиме, в котором разные государства наперегонки открыли за 10 лет около 10 представительств.[118]

Любопытным эпизодом «восточного вопроса» в Европе стало обращение в 1841 г. Пруссии к великим державам (Англия, Франция, Россия, Австрия) с циркуляром, состоящим из 5 пунктов-предложений:

«1) Неподсудность турецким законам христиан, живущих у Святых мест.

2) Подчинение их исключительно христианским резидентам.

3) Владение Святыми местами переходит в руки пяти держав за денежное вознаграждение, уплачиваемое турецкому правительству. Сион будет укреплен и защищаться смешанным гарнизоном из 300 человек, по 60 от каждой державы. Мория* остается за турками.

4) Местные христиане образуют 4 общины: католическую, греческую, армянскую и евангелическую.

5) Заведование ими поручается 3 резидентам: одному – для католиков, греко - и армяно-католиков, назначаемому попеременно Австрией и Францией, другому – для греков и армян, назначаемому Россией, и третьему – для протестантов, также попеременно назначаемому Англией и Пруссией.

В заключение, в циркуляре предполагалось также позаботиться о защите евреев и воспитании их детей».[119]

Это малореальное предложение, инициированное прусским королем Фридрихом-Вильгельмом IV, не нашло понимания у европейских держав, Россия же ответила очень резко в трех нотах МИДа от 20, 25 февраля и 12 марта 1841 г. Министр иностранных дел граф Нессельроде указывал, что «в Иерусалиме, где на 15 т. жителей всего 1 т. христиан, созидается status in statu. Военные суда в Яффе, в двух переходах от Иерусалима, не будут в состоянии поддержать, в случае надобности, сионский гарнизон. Вражда греков и латинян <…> препятствует всякому соглашению. <…> русское правительство находило целесообразным принятие лишь следующих мероприятий:

1)  Издание нового хаттишерифа,* подтверждающего прежние договоры и привилегии.

2)  Назначение в Яффе или Иерусалиме нового мушира* для Палестины, с поручением поддерживать в оной порядок.

3)  Положительное запрещение христианскому духовенству продолжать старые споры.

4)  Запрещение мулле и кади* вымогать подарки у христиан каждый раз, когда эти последние домогаются освободиться от насилий, которым они подвергаются.

5)  Иерусалимский патриарх, удалившийся ради своей безопасности в Константинополь, должен возвратиться в Иерусалим для поддержания там дисциплины.

6)  Всякое нововведение заранее отвергается. Для разрешения спорных вопросов учреждается смешанная комиссия из: местного губернатора, греческого комиссара и настоятелей латинского и армянского монастырей.

7)  Церкви и монастыри будут возобновлены.

8)  Запрещение турецким солдатам, стоящим на страже у христианских храмов, входить вовнутрь оных.

9)  Русские поклонники пользуются особою защитою.

10)  Русское духовенство получает право сооружать в Иерусалиме богоугодные заведения и ему передается один из старых монастырей».[120]

Обращает на себя внимание императивность русских предложений, состоящих из приказов: «запрещается», «отвергается», «должен» и тому подобное, но и они, разумеется, не были приняты европейскими державами. Ответом стало, как уже было сказано, большее проникновение европейских держав в Палестину и Иерусалим.

В 1847 году Папа Римский Пий IX назначил епископа Joseph Valerga () «Латинским патриархом Иерусалима», восстановив католическую патриархию в Иерусалиме впервые после крестовых походов. Посетивший Иерусалим вскоре после этого (в декабре 1849 – январе 1850 гг.) пишет о недовольстве таким назначением не только православных, но и католиков-францисканцев:

«Я не застал в Св. граде новаго Патриарха Латинскаго, не более двух лет там поселившагося, к крайнему огорчению православных Христиан Востока; не думаю, чтобы очень был доволен и Блюститель Св. земли сим новым назначением, которое нарушило давние права его, потому что, с XIV века, одному Францисканскому ордену вверено было от Пап охранение достояния Римскаго в Св. земле. Хотя доселе Патриарх Латинский не может в оное вступаться, ни даже в управление монастырей Пропаганды, однако подавляет, наружным блеском своего сана, более смиренное лице Францисканскаго блюстителя».[121]

Валерга был человеком чрезвычайно деятельным, поэтому констатировал, что «в 1845 г. латинян было до 2000 человек и до 30 латинских учреждений в десяти разных местах Святой земли. В 1881 г. число латинян возросло до 12000 человек, а число латинских учреждений до 150...»[122]

Муравьев также отмечает деятельность в Иерусалиме униатской церкви:[123] «Не случилось там, в бытность мою, и так называемого трехглавого Максима, Патриарха Униатского, , Александрии, Антиохии и Иерусалима, и который уже собирал однажды собор своих Епископов во Св. граде», - после чего констатирует, что «все это нововведения западныя, о которых не было слышно прежде, даже за десять лет...»[124]

Как пишет современный исследователь-историк : «Христианские державы, озабоченные дележом ближневосточного пирога, вновь вспомнили о священной истории Иерусалима, которая теперь представлялась удобным предлогом для их проникновения в глубь Османской империи. Как образно выразился один из английских путешественников того времени, «следы Авраама пролегают там, где теперь проходит самая короткая дорога в Индию».[125]

Особенное значение деятельность иностранных консулов приобрела в связи с так называемыми Капитуляциями – договорами между Оттоманской империей и европейскими государствами о том, что иностранные граждане, живущие на территории империи, не подлежали юрисдикции турецких властей. Изменения происходили и в общественной жизни Иерусалима: в 1841 г. в городе появилась первая типография (еврейская, которую Исраэль Бак перевел из Цфата), в 1848 г. – первый банк, тоже еврейский, принадлежавший семье Валеро. В том же году Австро-Венгрия учредила здесь почтовое агентство и наладила современную почтовую связь с Европой, а вскоре за ней это сделали Франция, Пруссия и Италия; в гг. в городе открылись латинская, армянская и греческая типографии; появились больницы, школы и другие учреждения, основанные на средства филантропов или религиозных и светских миссий разных стран; в 1858-59 гг. открылись австрийский и немецкий постоялые дворы для паломников.

Россию неоправданные расчеты Николая I на решение проблемы «больного человека», то есть Турции (которую так называл русский император), в союзе с Великобританией принуждали проявлять сдержанность в проникновении в Палестину. Российское консульство до 1839 г. существовало в Яффо, затем как уже говорилось, было перенесено в Бейрут, в Иерусалиме русского представительства не было. По представлению канцлера Нессельроде и с согласия Николая I, в 1843 г. Священный Синод направил в Палестину якобы в 8-месячное паломничество архимандрита Порфирия (Успенского),[126] а в 1847 г., по его предложению и представлению Нессельроде, была учреждена Русская Духовная миссия, главой которой он был назначен.[127] Но официального статуса и полномочий у Порфирия не было, денежное содержание также было назначено чрезвычайно скромное, в отличие от представителей других держав, хотя и в этих условиях он развернул активную деятельность.[128] (Для сравнения приведeм цифры: архимандриту Порфирию было назначено ежегодное содержание в 7 тысяч рублей, а среднегодовые «пособия», получаемые, например, францисканцами из Европы составляли, по указанию Хитрово, 75 тысяч рублей.[129] Сравнить можно и ранг представительства: Англия и Пруссия отправили в Иерусалим епископа, Ватикан – патриарха).

В 1847 г. началось очередное обострение многовекового спора о святых местах: из принадлежащей грекам пещеры Рождества в Вифлееме была похищена серебряная звезда, обозначавшая место рождения Христа и подтверждавшая права греков на владение этим важнейшим для христиан местом. По мнению Базили, даже профранцузски настроенный губернатор Иерусалима Мехмет-паша не сомневался, что звезду сняли католики, чтобы оспорить права греков, и предлагал провести собственное расследование. Но французское правительство предпочитало прямое вмешательство, почему и отправило в Иерусалим следственную комиссию во главе с M. Eugene Bore, который по итогам расследования издал в 1850 г. брошюру «Вопрос о Святых местах». Кроме того, что вина в краже серебряной звезды Рождества возлагалась на греческое духовенство, в брошюре напоминалось о правах католиков на святые места Палестины.

Любопытно привести рассуждения князя , побывавшего в Иерусалиме в разгар излагаемых событий, в мае 1850 г., о ссорах христианских церквей и турецком владении. В его «Путевом дневнике» звучат также отголоски отодвинутого временем «греческого проекта» в благоразумной редакции канцлера Нессельроде о несвоевременности завоевания Константинополя:

«...посетившему здешние места является истиною, хотя и грустною, но неоспоримою, что при нынешнем разделении Божиих церквей <…> владычество турков здесь нужно и спасительно. Турки сохраняют здесь по крайней мере видимый, внешний мир церквей, которые без них были бы в беспрерывной борьбе и разорили бы друг друга. Здешний паша в случае столкновений – примиритель церквей <…> Освобождение Гроба Спасителя из рук неверных – прекрасная, благочестивая мечта; но на месте убеждаешься, что она не только несбыточна, но и нежелательна – разумеется, также до поры и до времени, а эта пора – тайна Бога. Сюда также относится, хотя и косвенно и частно, вопрос о владычестве турков в Царьграде; и изгнанию их из Царьграда пора еще не наступила. Случайное, насильственное, преждевременное изгнание их было бы событие бесплодное и более пагбное, нежели благотворное».[130] Интересно отметить, что в своих рассуждениях Вяземский называет Стамбул даже не Константинополем, но – Царьградом.

Вопрос о святых местах возник чрезвычайно вовремя для Франции, т. к. принц-президент Франции Луи Наполеон нуждался в одобрении папой Римским его политики, а папа Пий IX был заинтересован в распространении католицизма в Святой Земле. Началась кампания в евопейской прессе кампания, и летом 1850 г. французский посланник в Стамбуле, от имени всего католического мира, вручил турецкому правительству официальную ноту, в которой выдвигались требования восстановить католиков в их правах, восходящих к завоеванию Иерусалима крестоносцами в 1099 г. Аналогичные ноты вручили представители Бельгии, Испании, Португалии, Австрии, Сардинского и Неаполитанского королевств.

Далее последовали: меморандум русского посла, комиссия, созданная турецким султаном для решения вопроса, послание Николая I султану с угрозой разрыва дипломатических отношений (в сентябре 1851 г.), созыв новой, «более объективной» комиссии и, наконец, в феврале 1852 г. долгожданный фирман султана с хатт-и шарифом. Фирман подтвердил status quo святых мест, но султан сделал уступки и католической церкви: она получила ключи от храма Рождества в Вифлееме, которые раньше были только у греков и армян, а также право богослужения у гробницы Богородицы в Гефсимании. Ни одна сторона не была полностью довольна фирманом: Россия задержала своего посла в отпуске в Петербурге, понизив ранг дипломатического представительства до поверенного в делах, а посол Франции Лавалетт прибыл из отпуска в Стамбул на французском военном корабле, нарушив тем самым Лондонскую конвенцию 1841 г. о статусе проливов, чтобы заявить решительный протест своего правительства.

Спор о святых местах перерос, таким образом, в крупный международный конфликт. В декабре 1852 г. французская обновленная паровая эскадра прибыла с визитом к берегам Средиземного моря, а из Петербурга отправилось чрезвычайное посольство в Турцию во главе с князем , одновременно приводились в боевую готовность 4 и 5-й армейские корпуса в Бессарабии. Посольство должно было заставить Турцию признать не только права Православной церкви на святые места Палестины, но и особые права России на защиту христианского населения Османской империи (т. е. примерно 12-14 миллионов человек), причем не только в религиозных, но и в светских вопросах. Второе требование было решительно отвергнуто Портой, поддерживаемой Англией и Францией, чья совместная эскадра курсировала близ Дарданелл. Россия в ответ заняла дунайские княжества – Молдавию и Валахию, и в сентябре 1853 г. разорвала дипломатические отношения с Портой, объявившей войну России 4 октября 1853 г., в марте 1854 г. в войну официально вступили Англия и Франция, в январе 1855 г. – Сардиния.

Крымская, или Восточная, война гг. вошла в историю еще и как война из-за ключей от Вифлеемского храма,[131] которые послужили casus belli в то время, как причиной было стремление западно-европейских держав вытеснить Россию с Ближнего Востока (а со стороны Наполеона III – еще при помощи «восточного вопроса» разбить антифранцузскую коалицию Англии, Австрии, Пруссии и России). По поводу ее цели известный историк писал в своем капитальном труде «Крымская война»: «То, что речь идут не о «защите» Турции, но о споре из-за добычи между хищниками, которым не удалось договориться о «полюбовном разделе» этой страны и которые опасаются главным образом лишь того, как бы кому-либо не перепало при разделе больше, чем другим <…> было вполне ясно».[132]

Крымская война была несчастной для России, хотя во время ее и были одержаны блестящие победы: в Синопской бухте в 1853 г., в сражении при Кюрюк-Дара в 1854 г. (в котором участвовал автор второго печатаемого дневника – ), захват неприступной турецкой крепости Карс в 1855 г. Оборона Севастополя, продолжавшаяся 349 дней, стала одной из известных страниц военной истории, обогатив также и русскую литературу «Севастопольскими рассказами» артиллерийского офицера .

Некоторые исследователи даже считают Крымскую войну преддверием Первой Мировой по количеству участвующих держав и охвату территории, затронутой военными действиями.[133] Воюющие стороны потеряли в этой войне более миллиона человек: более 522 тысяч – Россия, около 400 тысяч – Турция, 95 тысяч – Франция, 22 тысячи – Англия. В Парижском мирном трактате (март 1856 г.), завершившем конфликт, было сказано об объявлении Черного моря нейтральным, отдельная конвенция определяла количество русских и турецких судов, а также их водоизмещение; проливы по-прежнему оставались в руках Порты; Сербия, Молдавия и Валахия также продолжали находиться в составе Османской империи, хотя и под протекторатом великих держав; Россия лишалась южной части Бессарабии.

Для нашей темы важно отметить следующие статьи:

IX, в которой султан «в постоянном попечении о благе своих подданных, даровав фирман, коим улучшается участь их, без различия по вероисповеданиям или племенам, и утверждаются великодушные намерения Его касательно Христианского народонаселения Его Империи»; затем указывается: «Договаривающиеся Державы признают высокую важность сего сообщения, разумея при том, что оно ни в коем случае не даст сим Державам права вмешиваться, совокупно или отдельно, в отношения Его Величества Султана к Его подданным и во внутреннее управление Империи Его».[134]

Таким образом, Россия лишалась преимущественного права покровительства христианским подданным Османской империи, но и положений, обязывающих Турцию выполнять провозглашенные в данной статье намерения, в трактате не содержалось. Этим подчеркивалось, что положение христиан, и в частности, православных, в Турции является внутренним делом Османской империи. Подобная ситуация привела через 20 лет к новой русско-турецкой войне 1877-78 гг., освободившей Болгарию, и Берлинскому трактату 1878 г., которые выходят за рамки обозреваемого периода.

Статьи XV-XIX Парижского трактата 1856 г. определяли свободу судоходства по Дунаю, а именно этим путем прибыли в Палестину и в 1861 г.

Иерусалим после окончания Восточной войны стал модернизироваться в связи с все усиливающимся европейским влиянием. В 1858 г. сюда вернулась Русская Духовная миссия, члены которой вынуждены были покинуть город в 1854 г. В 1857 г. Александр II утвердил продолжение ее деятельности, начальником был назначен епископ Кирилл (Наумов), и таким образом статус миссии был повышен. В 1856 г., по инициативе морского министерства, было создано Российское общество пароходства и торговли (РОПИТ), организовавшее регулярные рейсы между Одессой и Яффой (через Константинополь); в 1858 г. в Иерусалиме открылось Российское консульство (с 1889 г. – генеральное), которому стали подчиняться вице-консульства в Яффо и вновь организованное – в Хайфе. Первым консулом стал . После паломничества на Святую землю брата царя, великого князя Константина Николаевича, началось русское строительство в Святом городе: в 1859 г. был приобретен участок земли свыше трех гектаров на так называемой Старой Мейдамской площади, недалеко от Яффских ворот, за пределами Старого города, там был заложен в 1860 г. Троицкий собор и другие русские постройки (больница на 40 коек, здание Духовной миссии, консульство и дом консула, мужское и женское подворья, хозяйственные постройки), строительство которых застают приехавшие в Иерусалим Поливанов и Норов. В 1859 г. в России создается специальный Палестинский комитет во главе с великим князем Константином Николаевичем (в 1864 г. Палестинский комитет был преобразован в Палестинскую комиссию при Азиатском департаменте МИД, просуществовавшую до 1889 г.) [135]

Таким образом, вопросы большой европейской политики становились неоднократно частью иерусалимской действительности, в том числе вопросы паломничества и принадлежности Святых мест.

Путешествие

Во Святый град Иерусалим

Патриаршего Иерусалимского Монастыря

Монаха Серапиона, именовавшегося прежде

пострижения Стефаном

1830 и 1831 годов.

Путешествие во Иерусалим.

Апреля 22 числа 1830 года был я представлен пред Священную Особу Благочестивейшего Государя Императора Всероссийского Николая Павловича, который пылая любовию к Православной вере и церкви, когда узнал о неложном моем намерении быть в местах освященных и возвеличенных воплощением, земною жизнию и смертию и небесным Воскресением Спасителя нашего Иисуса Христа; то удостоил меня недостойного свойственных Его Величеству милостей, одобрил мое смиренное желание; и своею ласковостию и пленительным снисхождением к последнейшему из подданных, оставил на сердце моем печать, при каждом воспоминании о сих великих минутах, возбуждающую слезы радости и возносящую дух мой на небеса для благословения и прославления имени Николая, царя мудрого и великого. 24 же числа выдан мне от Санктпетербургского Военного Генерал-Губернатора Его Высокопревосхо-дительства Петра Кирилловича Эссена,[136] с приложением Его Императорского Величества печати, паспорт для свободного проезда в Иерусалим и оттуда обратно в Россию. –

Апреля 28 числа отправился я из Санкт-Петербурга, Столицы России, из дома Его Превосходительства Всеволода Андреевича Всеволодского,[137] и прибыл благополучно в портовый город Одессу, Июня 11 числа явился к Графу Воронцову, [138] коему вручил записку, посланную ему из СПетербурга. Граф послал меня к градоначальнику, который утвердив паспорт мой подписанием руки и приложением собственной печати, отправил меня к Карантинному Полковнику. Полковник Июня 21 дня препроводил на корабль, на коем я ехал морем до самого Царя града безденежно.

В пути, Июня 24 числа, в день Рождества Честного Славного Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна, поднялась буря, усилившаяся до такой степени, что море едва не поглотило судно наше, впрочем сие малое искушение веры странников кончилось тем, что сломилась главная мачта, с коею прибиравшие паруса семь человек матросов поверглись в пучину волн рассвирипевшего моря и погибли невозвратно. Мы же все, находясь в отчаянии, в то время молились со слезами, и Господь услышал молитву Грешных! Буря утихла, и мы Июня 29-го в день Святых Славных и всехвальных и первоверховных Апостолов Петра и Павла, благополучно прибыли к Цареградскому берегу.

30-го числа явились в Российско-Императорскую в Константинополе Коммерческую Канцелярию,[139] а в 2 часа утра к Иерусалимскому в Константинополе Патриарху, [140] который сам в тот день служил Всенощное бдение и сряду после оного Литургию, по случаю Храмового 12 Апостолов праздника. По окончании служения приняли у него благословение и приложились к ракам трех святых мощей, в том храме находящихся. После того были приглашены в келии Его Святейшества, и угощаемы обедом, водкою и кофе. В 12-м часу дня Патриарх посетил корабль свой, нанятый поклонниками для путешествия к городу Яффе, освятил на нем воду, и окропив оною, всех нас благословил. С корабля опять ходили мы в вышеписанную Канцелярию, где, по отобрании Русских паспортов, выдали Турецкие фирманы и Итальянские паспорты, за которые все, кроме меня, заплатили по 27 левов.* Находясь в Царе-граде осматривали оный, были в некоторых Православных храмах и во всех святых местах, видели множество садов и разных редкостей.[141] –

Между тем Капитан корабля, приготовляясь к отплытию, собирал путешествующих во Иерусалим, и когда исполнилось количество, которое на оном могло поместиться, то он собрал со всех за провоз деньги по 150 левов. Июля же 17 числа с Божиею помощью оставили Константинопольскую гавань, отправясь в дальнейший путь по Мраморному морю и Дарданельскому проливу на Патриаршем корабле, на коем во все время мореплавания был вывешен флаг о пяти крестах. –

Будучи сопутствуемы благополучным ветром, спокойно прибыли 19 числа к городу Дарданеллам. В нем есть Крепость, в коей берут дань вообще со всех проезжающих, кроме Русских. Здесь Турки, видя нас (Русских), наперерыв старались оказывать нам благосклонность и ласки, изъявляя телодвижениями и словами особенное почтение и к Императору нашему, называя Его братом своего Повелителя и добрым Царем Московским.[142] Пробыв в Дарданеллах одни сутки, пустились в Средиземное море, и ехали мимо находящихся в Архипелаге островов: Мителена прежде именовавшегося Лесбос, коего столица есть Кастри; Сцио с столицею того же имени, – Хиос, Самоса, на котором город Ка<о>ра есть Резиденция Епископа Греческого и Турецких Кадия* и Аги;* Патмоса, где Святой Иоанн Богослов, находясь в заточении, написал Апокалипсис, и многих других островов, заселенных и ненаселенных, между коими величайшие: Кандия, по древнему Крит, Негропонт и Лемнос.

25 же числа того же месяца стали на якорь, в виду города Яффы, на открытом море, версты за две от берега: поелику оный не имеет гавани, по причине мелководья и огромных камней около берега. Но как в означенном городе должно было всем выйти на берег, чтоб продолжать путешествие сухим путем, то Капитан корабля приказал сделать один выстрел из пушки, после коего наш Консул в Яффе вывесил на своем доме Русский флаг. И по знаку сему Турки и Арабы немедленно приехали к нам на маленьких лодочках, и взяв с каждого человека по 80 копеек за перевоз, повезли на берег, но не достигли оного, по причине чрезвычайной мели, должны были все, сняв сапоги, идти по воде пешком. Здесь пристали на Иерусалимское подворье и Русским Консулом Георгием Ивановичем Мострасом [143] были чрезмерно обласканы, который просил всех поместить в особых келиях.

Здесь есть древняя двух-престольная церковь во имя Великомученика и Победоносца Георгия и Святителя Николая. На другой день, после служения, которое совершалось на Греческом диалекте, все 120 человек поклонников, в том числе 20 Россиян, а прочие разных религий и земель, позваны были к Игумену Аврамию, и по угощении вином, водкою и кофе делали на содержание Монастыря пожертвования, каждый по своему произволу и расположению. Город Яффа небольшой городок, окруженный с 3 сторон стеною, с 4-й же морем. Он обведен глубоким рвом, который обложен диким камнем. Все вместе с провожатыми из Арабов-Христиан ходили около сего города и были в другой ветхой загородной Церкви Великомученика Георгия, где приложась к явленной иконе Великомученика, обратно шли через величайшие сады, обремененные разными плодами, опять на Иерусалимское подворье.

Между тем Господин Консул отправил вперед на верблюдах все наши тяжелые вещи, за провоз коих от Яффы до Иерусалима, мы заплатили по 35 копеек с пуда; расстояния же между сими местами считают 12 часов. 30 числа по переписке Консула Мостраса с Иерусалимским Турецким Салимом,* были присланы в Яффу с проводниками Лошаки,* на которых все поклонники отправились верхами,[144] заплатив за провоз по 3 рубли 60 копеек с человека до самого Святого града. Сей Консул, оставив у себя наши Италианские паспорты, дал по небольшой записке всем 20-ти человекам Русских. Пополудни, [в] часу во втором, выехали мы из Яффы чрез Дамасковы врата таким образом: каждого лошака [за узду] вел за узду Араб проводник, на лошаке же мужчины поклонники сидели по одному, а женщины по две; и когда лошак спускался с крутого камня или горного утеса, то Араб руками поддерживал сидящего, сам же босый перепрыгивая с чрезвычайным проворством с крутизны, успевал и скотом править.

Доехав до города Ремля,[145] ночевали в оном на Иерусалимском подворье. По утру же 31 числа Июля были у Священнослужения в Церкви Великомученика Георгия, в которой хранится в целости часть столпа вдовича, о коем пишется в житии Победоносца Георгия.[146] После служения Игумен Феоктист пригласил нас на подворье, и по угощении кофе и завтраком, все поклонники жертвовали на содержание Монастыря. Около 9-ти часов утра отправились из Ремля в дальнейший путь на тех же лошаках, и ехав часа два ровными полями достигли гористой долины, в коей дорога узкая, каменистая и весьма неровная.[147] На пути не доезжая часа три до Иерусалима миновали местечко Еммаус,[148] в котором Христос по воскресении явился Апостолу Луке и Клеопе.

Таким образом спускаясь с нескольких гор и куртин и сряду поднимаясь на другие, наконец приблизились к одной высочайшей горе, с коей виден Святой Град. Узрев сие вместилище высочайшея святыни возрадовались всею душею и все в слезах и излиянии сердечном благодарили Творца, попустившего нашим грешным очам зреть неизъяснимую и неописанную страну. Спустясь с горы, ехали дорогою ровною, но не доезжая верст 5-ти до Иерусалима, вступили в крепость Турецкого Паши, который тотчас выставил противу нас вооруженное войско и спросил: кто таковы проезжающие? Данный нам для препровождения от Иоппийского Консула[149] белый Араб-Христианин, подал Паше Консульское письмо, и отвечал на все его вопросы. После чего Русские были пропущены без задержания и проехали между рядами солдат, а прочие остановлены и заплатили по 5 левов с каждого человека. От сей крепости Иерусалим совершенно виден и издали кажется маленьким городком. Он обнесен каменною зубчатою стеною средней высоты, выстроенною из белых крупных камней, и находится под властию Дамасского Паши. Всю окружность оного можно полагать в два часа ходьбы.[150]–

Июля 31 числа вечером по захождении солнца въехали мы в святой и великий град Иерусалим через Давидовы врата,[151] в коих Турки Русских пропустили без задержания, а прочих всех без изъятия остановили для сбора дани. Таким образом мы с ними расстались навсегда. Нас же при вступлении в город встретили с неописанным восторгом и братскими объятиями Русские монахи,[152] тем более обрадованные прибытием нашим, что мы первые после девятилетней войны Греков с Турками посетили Иерусалим. В сопровождении единоземцев своих ехали городом мимо дома Давидова, в котором по приказанию Паши помещен Арсенал;[153] и прибыли к Греческому Патриаршему Монастырю,[154] во вратах коего встретили нас два митрополита[155] и пять архиепископов и Епископов, сидевшие при оных на диванах. По принятии от сих Святителей благословения, мы были введены Игуменом Антонием в Гостиницу, залы коея украшены и посланы коврами и тюфяками. Как было уже позд<н>о, то сряду угощены водкою, виноградом, ужином и кофе, и расположились ночевать.

По утру же 1-го Августа сряду после полуночи, вместо обыкновенного благовеста в колокола, в Патриаршем Монастыре застучали к утренни в деревянную доску,[156] и мы пошли в церковь Святых и Равноапостолов[2] Константина и Елены,[157] куда прибыли те Митрополиты и 5 Архиереев, и по очереди читали и пели всю утренню. Братия же, коей числом в сем Монастыре до 70 человек, все стояли молча на своих местах. После Утренни тотчас началась Святая Литургия, которую совершил на Греческом языке Иеромонах* Косьма с Иеродиаконом* Софронием. При Литургии, как в сем, так и во всех монастырях Иерусалимских употребляется одна Просфора,* так, что чреда священнослужения, седьмь дней, отправляется на семи просфорах. –

После обедни Игумен Антоний повел всех 20 человек Русских поклонников из церкви в умывальную залу, посадил на скамьях; и при пении на Греческом языке Ирмоса* Великого Четвертка: Союзом Любви и прочее: началось умовение ног таким [образом] порядком: Послушник Герасим носил кувшин с теплою водою, Иеромонах Феоктист[158] носил таз и Иеромонах Пафнутий умывал оною с мылом обе ноги каждого странника, по умовении тот же Иеромонах Феоктист обтирал оные полотенцом, а наконец сей Иеромонах и Схи-Иеромонах Пафнутий обое целовались в правое плечо с умовенными. Женскому же полу умывали тем же порядком одне руки. А после всем вообще мущинам и женщинам возливали на руки [розовую воду] из серебряного сосуда розовую воду, коею омыт гроб Господень, мы же оною мыли лице и очи свои.[159] По окончании сего священного и смиренного обряда поклонники введены были в комнату, где сидели все вышеупомянутые 7 Архиереев и Писарь Синодиков. Наместник Апостола Петра Митрополит Мисаил[160] приглашал нас к пожертвованию на искупление Святого гроба Господня и мы по вписании каждый кого хотел в Синодик за здравие и о упокоении душ усопших делали посильные приношения на сей великий предмет. После чего приглашены к трапезе, угощены довольно и возвратились в гостиницу.

2-го Августа Игумен Антоний[161] водил нас в Великую церковь Воскресения Христова, которая по Рождестве Христове в 316 году[162] построена иждивением Царя Константина и Матери Его Царицы Елены, по случаю обретения сею последнею под капищем Венеры Животворящего Креста, на коем был распят Господь наш Иисус Христос.

Царю Константину был показаны от Бога три явления:

Первое, за коим последовали и другие более ясные, но менее засвидетельствованные знамения, было то, что Император Константин во время осады Рима, в третьей четверти дня, когда солнце начало склоняться от полудня к западу вместе с войском видел из света слившийся крест поверх солнца с написанием: in hoс vinces,[163] т. е. сим знамением побеждай. Пораженный сею необычайностию на следующую ночь подкреплен был новым видением.

Второе. Во время сна, по его клятвенному уверению, как пишет Евсевий,[164] с тем же знамением явился ему в виде человеческом Иисус Христос, и повелел по образу небесному, устроить воинское знамя, и вырезать его на щитах.

Третие. После окончательного сражения с Ликинием,[165] звезды слившиeся воедино, изображали письмена, содержащие подкрепление надежды: Призови мя в день скорби. –

Сии явления возбудили в [Иерусалиме] Константине желание отыскать во Иерусалиме истинный крест Христов. Почему мать его Елена сама отправилась туда. Престарелый Еврей Руда, живший от времен страдания Иисусова до сего времени, пытками был вынужден показать место сокровения крестов, на коих были распяты Господь наш и с ним два разбойника.[166] Таким образом под капищем Венеры Патриарх Макарий[167] вырыл из земли три упомянутые креста. В недоумении же, который из них Христов, прикладывали все три к везомому мимо умершему человеку, и от приложения коего воскрес тридневный Мертвец, тот и был сочтен бесценнейшею Святынею.[168] Патриарх со крестом стал на возвышенном месте, чтоб оный виден был пораженному чудом [народу] и торжествующему народу. Обстоятельство сие относят к 310 году[169] по Рождестве Христове, к 14 числу Сентября, в которое в память толикого события и установлен праздник Воздвижения Честного и Животвор<ящего> Креста. –

На месте упомянутого Капища ныне храм Христианский в честь воздвижения Честного креста, и владеют оным Католики, коими воздвигнут престол над тем самым местом, где лежал в земле Животворящий Крест.

Храм же Воскресения Христова находится возле Патриаршего Монастыря над горою на месте вертограда* Иосифа Аримафейского,[170] куда спустясь вниз слишком с 50 ступеней под Колокольню, вышли мы к месту, где Иисус Христос по воскресении своем явился Марии Магдалине. На нем построена часовня, а самый камень, на коем остался знак пречистых ног Христовых, обложен серебром. Над сим камнем поставлена в часовне Святая Икона, изображающая историю явления Иисусова Марии, и пред оною над самыми стопами повешена серебряная лампадка в коей день и нощь горит масло.[171] Потом были во Храме Иакова брата Божия, первого Патриарха Иерусалимского,[172] и 40 святых мучеников. Отсюда подошли к самому храму Воскресения Христова, который всегда бывает заперт и запечатан Турками. Сии последние с дозволения своего Салима отперли оный, взошли внутрь церкви, и подле двери вместе с ним самим сели на диваны.[173]

Между тем мы со страхом лобызали памятник прославления веры Греческия и посрамления Армянского заблуждения рассевшийся, чудесным образом, мраморный столп находящийся вне храма. Подробности сего события суть следующего содержания. –

В конце XVIII столетия Турки будучи подкуплены Армянским Духовенством, в великую Субботу – в то самое время, когда сходит на Гроб Господень Священный огнь, изгнали Греческое Духовенство из Храма Воскресения Христова, а Армянский Патриарх со своим Синклитом был оставлен в оном, чтоб предвосхитить благодать сию, раздать всем иноверцам и тем посрамить исповедание Греческия Церкви. Но Греческий Митрополит со всем Собором в полном облачении, находясь вне Монастыря, на северной стороне оного, близ трех мраморных столпов, в обыкновенное время благодатного огня сошествия молился со слезами Спасителю мира; и десница Божия, неистощимая в чудодействиях для прославления Греческия церкви, которая чисто хранит Его Святое учение, посылает грозную тучу и сильный гром, который первым своим ударом всех привел в ужас, потряс храм и разразил в длину из тех трех столпов средний, из трещины коего явился ожидаемый благодатный огнь. Сим совершилось чудо, оправдавшее православие Греков и обязавшее самих Треклятых, по слову Димитрия, Святителя Ростовского,[174] Армян к выполнению условий, сколько жестоких, столько и гнусных: или лишиться жизни, или есть человеческий кал, приготовленный ими в большем каменном корыте для Греков, если бы сии остались посрамленными. В память сего знамения, всенародно явленного Богом для утверждения Православия Греческия Церкви, Турками над трещиною столпа прибита надпись: АРМЯНЕ КАЛОЕДЫ, и упомянутое, уже пустое, корыто с деревянною ложкою находится возде оного в целости. [175]–

На южной стороне Великия Церкви закладена кирпичем дверь, чрез которую некогда не могла взойти во ,[176] будучи возбранена силою Божиею, и слышала от иконы Божией Матери глас: Аще перейдеши Иордан добр покой обрящеши. И на том месте, где она стояла пред дверми, построен из кирпича же вне Храма придел во имя святыя Марии Египетския, преподобныя нашея матери.

Потом чрез главный вход введены внутрь великия церкви, и прежде всего поклонились месту, где по снятии со креста положен был Иисус.

Ныне, на сем месте лежит мраморная доска, обведенная овальными столбиками белокрасного цвета; в ней длины 3 аршина, а широты 1; над нею висят 8 больших серебряных Лампад, в которых день и ночь горит масло. Из них: [одна] 4 Греческия, 1 Коптская, 1 Сирийская, 1 от франков и 1 Армянская.[177] Неподалеку от сего железною решеткою обведено круглое место, на котором стояла Богородица с Мироносицами[178] и взирала на распятого Сына и Бога своего. Сим кругом владеют ныне Армяне, коими на оном поставлен престол, а пред ним горит [свеча] неугасаемая лампада. –

Отсюда подошли к Кувоклии или часовне, вмещающей в себе пещеру Гроба Божия, и взойдя в оную с Восточной стороны облобызали камень, отваленный Ангелом от двери гроба. Он четвероугольный мраморный белокрасного цвета, имеющий длины 2 четверти, широты менее 2-х четвертей, а высоты четвертей около 7; над ним горят 16 неугасимых лампад,[179] и на сем то камне явился Ангел женам по воскресении Христовом, и рек: что ищете живого с мертвыми; несть зде, но воста.[180] –

В сем первом отделении Кувоклии на обех сторонах по одному круглому окну, чрез которыя в Великую Субботу Греческий Митрополит подает Божественный огнь всем находящимся во храме без различия вероисповедания. Потом малыми и низкими <дверями> взошли мы ко Гробу Господню, который покрыт камнем. Сей камень один из Турецких Султанов хотел было взять и сделать из онаго для себя стол; но благочестивый Патриарх помолясь провел по оному перстом, и от того сделалась на камне расселина. Таким образом он остался на своем месте и доселе лобызается всеми христианами, как предмет по употреблению своему достойный всякого уважения.[181] Над ним неугасимо горят 55 лампад от разных вероисповеданий, большая же часть от Греков.[182] Часовня поручена особенному смотрению Греков, которые прежде прочих Христиан каждодневно совершают в ней Святую Литургию.[183] У дверей часовни по обе ея стороны поставлены 4 подсвечника с большими свещами. Снаружи и внутри она обложена белым мрамором,[184] и самый пол мраморный. Верх же ея не покрыт, и церковный купол над нею имеет большое открытие, переплетенное медною проволокою. Над дверми Кувоклии поставлены 3 отменной [доброты] работы на полотне написанныя Иконы Воскресения Христова, из коих две Греческия, а третия от иноверцев Христиан.[185]

От Святыя часовни к Востоку, во храме Воскресения Христова находится Собор Воскресения Христова, коим Владеют одни Греки, и в коем в день тот 2-го Августа мы слушали вечерню. – В нем Иконостас весь каменный и местами мраморный, весь расписан красками и отчасти вызолочен, и иконы в оном лучшего Греческого письма. На правой стороне онаго у стены устроено Патриаршее место, а на левой Архиерейское, наподобие балдахин<a> из резного вызолоченного дерева. На обех сторонах Собора и над Царскими вратами устроено по одной кафедре, на коих в праздничные дни Диаконы читают Святое Евангелие. Стены Храма от низу до верха обложены новым вызолоченным Иконостасом, в котором три ряда святых образов изображают Страсти Христовы. Пред оными вместо лампад, поставлены большие медные очень фигурные подсвечники, в которых находятся особенной величины восковыя свечи с местами для горения деревянного масла.

Пол во Храме из штучного мрамора, и посреди онаго возвышается небольшая ваза, показывающая сердце земли, и устроенная по исполнении Пророчества Царя и Пророка Давида: Спасение соделал еш посреде земли Боже.[186] Во святом Алтаре над престолом стоит мраморный балдахин, а пол штучный из белого и черного мрамора. В полуциркульной стене онаго устроены из мрамора в четыре ряда одно выше другого седалища, покрытые алым сукном; противу же самого престола седалище Патриаршее и вызолочено.[187]

По окончании вечерни отправились мы на Голгофу, на которую четыре входа по каменным лестницам.[188] Взошед на оную, облобызали обложенное серебром отверстие, в котором был водружен Крест Спасителя. По правую сторону здесь находящегося Престола, приложились к расселине, которая сделалась в то время, когда Иисус, умирая на Кресте, изрек: Отче! В руце Твои предаю дух Мой.[189] Отверстие сие имеет длины 1 арш<ин> и 5 верш<ков>, а широты 1 вершок. Оно покрыто серебряною решеткою, чрез которую видна большая глубина расселины и в которую вплетено серебряное литое распятие. Помост Голгофы мраморный, а свод расписан краскою. В ней нет Царских врат, а во время Литургии задерживают Катапетасму.* Здесь за престолом стоит средней величины крест, обложенный серебром. Позади его и за престолом местныя иконы изображают страсти Христовы. Пред оными над расселиною горят 15 неугасимых лампад. Сей придел с Голгофою принадлежит одним Грекам, а по правую сторону онаго, на месте, где прибивали ко Кресту Пречистыя руки и ноги Спасителя нашего, имеют придел Католики. На Голгофе южная стена обдернута цветным штофом с бахромою. Здесь каждый день вечером Греки читают Параклисис* Пресвятой Богородице, который выслушав в тот день, пошли мы вниз под Голгофу, где также есть Престол, по правую руку коего ограждено решеткою место, где лежит Адамова глава.[190] Отсюда взошли в Келарню и угощены ужином и кофе, и здесь же спокойно ночевали в гостиной зале.[191] –

Как Великая Церковь всегда бывает заперта и запечатана Турками, то Духовенство, совершающее чреду священнослужения, из пяти религий, семь дней живет в оной, имея пребывание в комнатах, нарочито для сего устроенных и составляющих второй этаж церкви. Греки, Армяне, Франки, Сириане и Копты имеют отдельные для приема воды цистерны. Пищу же и прочие потребности получают каждый от своего Монастыря посредством большого окна, находящегося над дверми Великия Церкви. –

Вечером в Голгофской Гостинице, мы вписали в Синодик за здравие и за упокой имена тех, кого кто хотел, и жертвовали на поминовение. –

Сряду же после полуночи у Греков застучали в било к заутрени, а несколько спустя тоже слышно было и в монастырях прочих исповеданий.–

Лишь только Греки отправили утренню и по ней в Часовню Гроба Господня литургию во входе на отваленном Ангелом камне, положив на оный мраморную доску; тотчас на том же месте начали свое служение Франки и прочие, наблюдая известную очередь. А нам вынесли для облобызания из Алтаря Воскресения Христова небольшую часть Животворящего Креста. –

После сего ходили по Церкви в разныя ея отделения. Были у гробов праведных Иосифа и Никодима, высеченных из натурального грунта. Близ них хранится часть столпа, к коему Спаситель будучи привязан, был мучен. Она стоит в шкафе за железною решеткою, сквозь которую тростию достают оную и придвинув лобызают конец онаго. Приделом сим владеют франки.[192]

Были потом в месте, где хранится плита с двумя отверстиями, в коих связанныя ноги Христовы были продеты во время Его страдания.[193]

После того были в приделе, где Святою Еленою обретен Крест Христов. В него сходили мы двумя из самородного камня лестницами и самый придел источен из какого-то < камня?>.[194] Потом были у придела Логина Сотника[195] и многих других приделов Греческого и других вероисповеданий, устроенных в память страдания Христова. Греческих престолов 8, а иноверных 14. Вся же Соборная Церковь длины 75, а широты 40 сажен. [196] Осмотрев все сие, на рассвете дня пошли все обратно в Патриаршую Церковь, которая в сие только время была отперта Турками. Здесь я получил дозволение остаться до Святыя Пасхи с разрешением и пищу употреблять Монастырскую безденежно вместе с братиею. –

Отсюда ходили мы к Литургии в Гефсиманию, которая от градской стены отстоит за версту за потоком Кедрским;[197] и шли мимо домов: Анны и Каиафы,[198] и претора Пилатова,[199] уже развалившихся, и дома Иоакима и Анны Праведных,[200] где в бане на мраморной вазе видна и теперь младенческая стопа Божией Матери. Здесь же находится дом упоминаемого в Евангельской притче Иисусом богача.[201] Близ же самых врат Иерусалимских вырыт преглубокий, выложенный диким камнем, ров, в который был ввержен Пророк Иеремия.[202] Прошед сквозь Гефсиманские врата, спустились под гору к Потоку Кедрскому, окружающему Иерусалим с Восточной и Северной сторон, и шли мимо места, где побит камением Первомученик и Архидиакон Стефан.[203] Потом перейдя каменный Потока Кедрского мост,[204] подошли к Вертограду, где Христос пред страданием своим молился, удаляясь от учеников на вержение камене.* Проходили мимо места, где Апостолы лежали отягчены сном, – и где скрывались от страха впасть в руки Иудеев. Сим последним владеют Франки; впрочем, для поклонения позволяют приходить всякому без различия вер.[205]

Наконец достигли Гефсиманской Церкви, под землею находящейся, в которую спустились по лестнице с 50 ступеней.[206] На половине оной прикладывались ко гробам: Богоотец Иоакима и Анны и Святого Иосифа, обручника Пресвятыя Девы Богородицы. Сойдя же с оной, взошли в церковь, на средине коей стоит часовня, в которую устроены две двери, одна от Юга, а другая с Северной стороны. В ней находится Гроб Божией Матери, обложенный мрамором с голубыми наискось полосками. Как часовня, так и вся церковь обвешены серебряными лампадками. Отстояв Литургию, которую совершают и здесь также по очереди Греки с прочими иноверцами,[207] пошли мы по приглашению в келии, где вписали, кого кто хотел, в Синодик за здравие и за упокой, и делали пожертвования на поминовение. –

Во Иерусалиме во всех монастырях и окружных церквах обыкновение, что поклонники Гроба Господня, посещая каждую из церквей, безотменно должны записывать по своему произволу имена в Синодик и за то жертвовать деньги. Конечно, они делают сие без принуждения, но кажется обычай сей для них необходим: поелику в противном случае, им, живя между Мусульманами, нечем иначе пропитывать себя, особенно при настоящих обстоятельствах Греции. Потом пошли к потоку Кедрскому, где с благоговением смотрели на знаки стоп Христовых, оставшиеся на камне,[208] на коем он стоя повелевал Слепому идти к Силоаму[209] и умыться, чтоб получить исцеление. Заходили в пустой дом Симона прокаженного, где и теперь на мраморе видны стопы Христовы, – памятник того, что здесь приходила к нему блудница, обливали пречистыя ноги Его слезами и власами главы своея обтирала, беспрестанно лобызая оныя. [210] –