"Tertium datur. Россия как страна среднего мира" (стр. 2 )

Здесь также звучал тезис: "Не надо звериной серьезности!" Однако у меня сразу возникает оппозиция звериной серьезности. Ну, сказал кто-то (особенно, если это - Тимофеев-Ресовский, которого я ценю и как большого оккультного специалиста и как достаточно среднего ученого), что-то по поводу того, что звериной серьезности не надо, и все повторяют! "Ах, - думаешь тут же про себя, - а что может быть хуже звериной серьезности? Например, это может быть пролонгированный стиль КВН, который тоже может существовать чисто теоретически в пространстве интеллектуального собеседования". И возникает вопрос: звериная серьезность или пролонгированный стиль КВН?

Залезая, как дурак, в такие альтернативы, я сознательно подставляюсь под третий слой критики: не может быть у нас или-или, у нас все должно быть троично! Но будучи опять-таки дураком, я имею право на такие простые альтернативности (типа тупого триггера - или-или).

Поэтому я здесь и говорю, во-первых, о том, плохо ли или хорошо без дураков; во-вторых, о самой событийности в пределах наших диалогов; и, в-третьих, об альтернативах странного типа (скажем, между "звериной серьезностью" и "и дольше века длится" не день, но КВН и не кончаются - объятья и экскурсии).

В этом смысле возможны и другие вещи, доводимые до крайности. Я не хочу сказать, что они здесь присутствуют. Но взятые в качестве "чисто идеальных типов" (как кто-то тут выразился), они могли бы существовать. В этом смысле для меня существует альтернативность.

Давайте поиграем в чистые альтернативы, став дураками, просто чтобы испытать на себе, что такое "дурак", что такое "дурновкусие", а потом вернемся к высокой троичной норме, к идеальной норме вкуса и всему прочему, поговорив обо этом со звериной серьезностью.

Когда-то я года полтора занимался и даже небезуспешно (по отзывам одного из специалистов, потом уехавшего, - Есенина-Вольпина) математикой, логикой, многозначными логиками, большей теоремой Геделя, Коэном и т. д. Вот мы ко всему этому и вернемся. Это - театральный пролог.

А теперь я попытаюсь в виде двоичных альтернатив все-таки обсудить то, к чему так робко и деликатно (я совершенно не критикую!), со вкусом призвал Радаев, и что я буду делать безвкусно, со свойственной театральному шуту определенностью. Это вопрос о том, чем же мы все-таки здесь занимаемся, вопрос - единственно достойный обсуждения.

(Я люблю и всегда ценю Панарина именно за то, что он хочет говорить по существу идей и в моем историко-игровом континууме, по выражению Генисаретского, является программируемым типом человеческого. Поэтому я полностью поддерживая все, что он говорит, ценя и как бы развивая его идеи.)

Завтра в 6.15 у нас самолет в Афины. Неизвестно, когда еще мы сможем собраться. Так что же является продуктом нашего обсуждения?

Теоретически, с точки зрения тупой аристотелевой двузначной логики, столь сильно и справедливо критикуемой здесь, продуктов может быть два: продукт N 1 - книга; продукт N 2 - не книга. Безупречная, уязвимая в своей двоичности система утверждений: либо продуктом является книга, либо что-то другое!

Если продуктом является книга, то все в порядке. Вообще нечего обсуждать. Никаких рефлексий по поводу того, что будет происходить, быть не должно. Книга есть, сделана она замечательно, очень ценимый мной Сергей Чернышев, автор проекта "Иное", приложил немыслимые усилия, чтобы она состоялась.

ЧЕРНЫШЕВ: Я у Вас остаюсь "молодым, но подающим надежды", как всегда.

КУРГИНЯН: Да-да, это же так хорошо - быть молодым! Молодость - порок, который быстро проходит.

Понимая роль Чернышева во всей этой ситуации, очень ценя его, я готов всячески поддерживать и автора данного проекта, и сам проект, ибо здесь возникает безусловная ситуация: есть книга - интеллектуальный продукт, и любая комбинация, построенная вокруг этого продукта, уже хороша!

Чисто теоретически возможна и другая гипотеза - продуктом является не книга, а нечто транскнижное, надкнижное, метакнижное, паракнижное или я даже не буду дальше говорить, что! Что именно верифицирует эту гипотезу? Корпорация людей с дырками в голове? Метаидеология? Наконец, уже упомянутое мною с такой сладострастностью сообщество без дураков? Это все - тоже как бы продукты, которые не являются текстуальными. Продуктом является не текст, а что-то другое, какая-то другая среда.

Я открываю книгу "Иное" (я особенно люблю читать напечатанное мелким шрифтом) и вижу, что на титульном листе внизу сбоку, там, где стоит шифр ББК 60.55, значится: автором произведенного продукта "ИНОЕ-РОССИЯ" является некий Институт русского самосознания (показывает книгу).

ЧЕРНЫШЕВ: Это - не автор, а копирайт юридического лица
, среди прочих.

КУРГИНЯН: Понятно, значит среди участников есть Институт русского самосознания. Я не знаю, кто такой Институт русского самосознания, но хотел бы знать! Может, мы уже и есть Институт русского самосознания?! (Культурный ландшафт Крита многому способствует!) Но это - мелочь.

Вопрос метаидеологии как продукта - тоже серьезный вопрос. Что такое метаидеология?

(технический пропуск в записи)

... этнологические исследования, занятые субъектом, как бы выступают в качестве элементов букв текста, соединяемых с символом (т. е. идеей), - то это уже определенная конструкция, которая, в принципе, может быть не всеми разделяема (вот мною, например, до конца не разделяема - я так мир не вижу).

Но если это - не три тома, а три уровня (предмет, субъект, эйдос), то возникает интересный вопрос к авторам текстов. Если тексты чисто секулярные, представляют собой рациональные рассуждения о предмете, то в какое именно смысловое, то бишь символическое поле они входят, для них неважно. Очень много талантливых и глубоких исследователей может обладать предметными полями и не обладать символическими, онтологическими, даже считать, что они не нужны. Есть люди, у которых онтология состоит в том, что они считают, что она не нужна.

А если есть другие онтологии, лежащие в основе текстов (т. е. если фактически за каждым из текстов выступают символы), тогда что является метаидеологией? (Не я сказал "метаидеология", я обсуждаю то, что сказано). Тогда метаидеологией может являться только метасимвол.

Что такое метасимвол? И как, собственно, держатели символов относятся к комбинации этих символов в метасимвол? Например, я считаю, что тут собралась замечательная компания, я просто восхищен собравшимися людьми, глубиной выступлений и пр. Но комбинировать текст в любую систему текстов, комбинировать символы в метасимволический язык я не буду, потому что к своему символу отношусь, как дурак - со звериной серьезностью. Символ существует только до тех пор, пока к нему относятся со звериной серьезностью. Он перестает быть символом, как только теряется звериная серьезность. Он превращается во что угодно другое, т. е. внутренне разрушается.

Тем самым, по-моему, не надо говорить, что мы должны обсуждать теоретические вопросы или вопросы, что это все есть менеджмент. И здесь я возвращаюсь и замыкаю фразы!

Я все раздвоил, но одно, мне кажется, я соединил или попытался соединить (в качестве театрального человека) - это вопросы высокой теории и вопросы, которые так замечательно здесь задавали сугубые прагматики, а именно: зачем мы здесь собрались и что это такое?

Я сделал очень робкую попытку соединить эти два вопроса и тем получить какую-то индульгенцию за нарушенный принцип триединства, вернув его в конце своего выступления. Спасибо.

ЧЕРНЫШЕВ: "Принцип триединства нерушим!" - должна была бы провозгласить администрация.

КУРГИНЯН: Я прошу Вас отрефлексировать КВН.

ЧЕРНЫШЕВ: Да, я не в силах вырваться из-под КВНа. Пожалуйста, трибуна свободна, приглашаю коллег! Хотя, конечно, после Сергея Ервандовича выступать... Обычно в таких случаях перерыв объявляют. Вообще после Кургиняна только женский голос может звучать так, чтобы его услышали.

ВОРОЖЕЙКИНА: Комментарий насчет женского голоса я обсуждать не буду. Эту тему за неимением времени оставим за бортом.

Мне очень хотелось бы говорить по существу, но уважаемый председатель все время направляет обсуждение по некому сюжету. Однако поскольку были предложены достаточно четкие рамки обсуждения вне сюжета, я тоже по ним выскажусь.

Вопрос, для чего я здесь, меня мучил так же, наверное, как и Вадима Радаева, и для меня этот вопрос тоже был "тяжеленьким", если использовать термин упомянутого оратора. Но я достаточно быстро и с удовольствие ответ нашла.

Я решила настроиться на искреннее восприятие, стала слушать выступающих, и, думаю, задача "понять язык других" (как ее сформулировал Борис Капустин) - действительно задача достойная. В таком общении это можно сделать, и место, конечно, для этого выбрано почти идеальное.

Где бы еще можно было найти такое место? Вы здесь можете, с одной стороны, абстрагироваться от злобной Москвы (где каждый несет груз своих фобий, идеологий и т. д.), а с другой стороны, увидеть проблемы, так или иначе затронутые в книге "Иное" (они на Крите присутствуют; во всяком случае не надо напрягаться, чтобы их увидеть).

Тем не менее, думаю, задача "понять друг друга" недостаточна для того, чтобы собраться в столь амбициозный проект.

Лично мной движет не только неудовлетворенность исконными формами интеллектуальной деятельности, но и, как это ни пошло звучит, результатами самой деятельности (в прямом значении этого слова - как объяснения реальности и как некой попытки воздействия на нее). Я считаю (отвлекаясь от вопроса о роли и месте интеллигенции и от различий между интеллигентом и интеллектуалом), что и в роли интеллигентов, и в роли интеллектуалов мы, в общем, потерпели банкротство, так как реально нет объяснительных схем, нет предложения, нет (как говорил Глеб Павловский) повестки дня - в течение 10 лет она не выработана.

Правда, в отличие от Глеба, я полагаю, что ответственность за интеллектуальную бесплодность "беловежского интеллектуала" мы полностью разделяем. И если удастся бежать в Троицу (образ, введенный Чернышевым), то исподнее, в котором это бегство осуществится, отнюдь не будет аналогом белых одежд (как это можно было бы подумать). Во всяком случае я это так ощущаю. И мое выступление - некий тихий призыв к понижению амбиций. К тому же, снижение планки амбиций функционально - в этом случае результат будет гораздо более значимым.

Я хотела бы также сказать, как я понимаю "Иное", при этом отойдя от той очень плодотворной биполярности, которую предложил Сергей Ервандович, и вернувшись к уже сложившемуся здесь традиционному тройному принципу. Мне кажется, уход от биполярности во всех смыслах и, прежде всего, в интерпретации мира очень важен. Здесь были призывы воздерживаться от полемики, но я не полемизирую, а просто обозначаю свое видение.

На мой взгляд, интерпретация российской действительности как уклада, который поддерживает регресс, вследствие чего его надо взорвать, чтобы остановить регрессивные тенденции, - однозначно биполярна и, в общем, бесплодна, ибо после взрыва не удастся достаточно легко скомпонировать из остатков что-то значимое.

Меня, к сожалению, не удовлетворяет и предложенная Сергеем Чернышевым концепция tertium datur в смысле членения мира на три мира: общество цивилизации, общество культуры и общество традиции. Эта схема несколько ригидна, так как фиксирует в каждом из этих миров лишь один значимый признак, а жизнь сложнее.

ЧЕРНЫШЕВ: Автор концепции - Малявин.

ВОРОЖЕЙКИНА: Прошу прощения. Я получила только тот том, где есть моя статья, остальных текстов я не видела (я тоже здесь могу поплакать немножко по этому поводу).

Не устраивает меня и та концепция "Иного", которая была сейчас предложена . Если я правильно поняла, он видит "иное" как миссию, как идентификацию с нищими духом, со слабыми и неудачниками. Сама по себе идея эта мне очень симпатична и близка, но именно как идея, как некий этический принцип, а не как миссия. Мне кажется, претендовать на миссию у нас нет оснований (ни как у страны, ни как у интеллектуального сообщества, если таковое существует).

Толкование, которое я хочу предложить, вкратце таково. Не буду углубляться в точность характеристик "общество цивилизации", "общество культуры" и "общество традиции", но, по-моему, было бы интересно подумать о сочетании этих трех миров в каждом из них. Проблема не в том, чтобы выделить в каждом мире один единственный значимый признак, а в том, чтобы попытаться проанализировать пропорции их сочетания в каждом из трех миров и, главное, способ интеграции.

И я бы хотела поблагодарить оргкомитет за выбор крайне удачного места для такого рода спекуляций. Здесь мы видим практически все: и катастрофические прерывы цивилизационные, и в то же время (что было особенно заметно вчера на Санторине) очень плодотворную интеграцию в какой-то совершенно уникальной пропорции. Я не верю, что Греция когда-либо станет Европой в том смысле, в каком Европой является Германия или Скандинавия. То, что называется элементом культуры, здесь будет, несомненно, сохранено, однако здесь очевидно присутствует уход от дихотомии "Третьего мира".

Что касается собственно "Третьего мира", там тоже развитие идет в направлении изменения пропорций присутствия трех миров в этом "Третьем мире" и в способе их интеграции. Хотя там данная проблема гораздо драматичнее, чем здесь.

Если мы будем рассуждать в этих терминах; если мы будем применять их к самим себе и к России, прежде всего; если мы осознаем реальность как динамическое сочетание изменений этих пропорций, - это даст нам некоторую перспективу уйти от привычных антиномий. Мы перестанем рассматривать западного человека как обывателя, а российского - как человека духовного; западного человека как провинциала, живущего в своей истории, а российского - как человека мира. Все это так и сугубо не так! И на этом призыве к некоторому понижению уровня я бы и хотела закончить.

КАПУСТИН: Мне хотелось бы отреагировать на нечто, о чем говорил Сергей Кургинян и некоторые другие и заранее извиниться перед Ворожейкиной и Панариным. Они пытались ввести (видимо, в соответствии со своими профессиональными интересами, но в любом случае достаточно любопытно интеллектуально) содержательную тематику в нашу дискуссию, а я опять отхожу от нее в то русло, по которому катилось наше общение (или "общилище") два дня. Я продолжу некое размышление (оно само по себе интересно) над теми же сюжетами, однако по-иному, нежели Кургинян.

Итак. В целом у нас нет содержательного общения. Были сделаны лишь отдельные попытки в этом направлении (хотя бы двумя упомянутыми коллегами). Мы не знаем, что мы обсуждаем. Мы вроде бы рефлектируем свое отношение к продукту. А что продукт - книга или что-то иное? Я - один из исполнителей этого соскальзывания с содержательного разговора на разговор иного плана, тем не менее мне самому интересно, почему здесь нет содержательных дискуссий. Для меня это очень существенный вопрос.

В кулуарных беседах звучали два варианта объяснения этому. Один вариант (самый простой) - большинство из нас очень давно знает друг друга, мы читали множество написанного друг другом, что же еще принципиально нового мы можем сказать друг другу?! В конце концов, тесты "Иного" уже есть, брошюрки ходят по рукам, с ними можно ознакомиться, ну, в чем проблемы?! Второй вариант (менее часто озвучиваемый) - и Бог с ним, с этим содержательным моментом! Не так это принципиально! Вот что-то создали, теперь давайте займемся другим!

В связи с этим у меня возникает тревожное ощущение. У меня была какая-то сумма иллюзий, рожденная недопониманием или, Бог его знает, чем. Я полагал, что мы здесь должны были бы собраться, конечно, не для того, чтобы проговорить отношение автора A к тексту автора B. Это действительно можно было сделать в Москве, печатно, прилюдно, обменяться колкими рецензиями в каких-то изданиях - тут нет проблем, тут нет повода для этого нашего собирания! Мне мыслилось (и в этом, видимо, моя роковая или просто идиотская иллюзия!), что мы здесь должны были бы собраться для того, чтобы попытаться стать интеллигенцией.

Поясню, как я понимаю этот термин, не будучи, в отличие от многих присутствующих, специалистом ни по российской интеллигенции, ни по российской истории вообще.

Для меня интеллигенция - не некая данность. Мы не можем быть интеллигентами порознь или в соответствии с совокупностью прочитанных нами книг, имеющимися дипломами, сертификатами. Интеллигенция - это всегда некая потенция, причем потенция, которая реализуется только в общении. Т. е. интеллигенцией является не сумма лиц, а дуга сопряжения между ними.

Для меня интеллигенция - то, что Хабермас называл "публичной сферой". Если ему верить, интеллигенция на Западе была (хотя есть масса тому опровержений). В его трактовке интеллигенция была культурной и политической историей Запада. По некоторым причинам она была аннигилирована или подменена чем-то фатально.

У нас в России, на мой взгляд, она тоже была (как бы ни оценивать содержание этой "публичной сферы"). Она была аннигилирована (видимо, большевиками, а еще более круто после 1991 г.).

Можем ли мы создать эту дугу сопряжения между нами при нашей разнице? Сергей Ервандович! Я еще раз подчеркну: если задачей была метаидеология, для меня это - гиблый проект изначально! Я абсолютно не готов к тому, чтобы кто бы то ни было (даже очень уважаемые и любимые мною лица) соединял наши тексты - если вообще кем бы то ни было ставилась задача выработки метаидеологии путем соединения за нашей спиной совершенно различных (концептуально, мировоззренчески и как угодно) текстов неким объединяющим символом! Для меня это - пустое дело.

Для меня делом было бы именно формирование этого публичного пространства, пусть в таком микромире, в котором мы сейчас находимся. Можем мы воспроизвести между собой (при всей нашей разности, разноликости, разномыслии) это публичное пространство коммуникаций или нет? Вот это было бы делом. То, что я позавчера (возможно, неудачно) назвал "modus operandi".

Но здесь этого не получилось. Либо у меня была некая идиотская иллюзия насчет задачи этого сбора, либо вообще этой задачи не было - не знаю, но этого нет. Отсюда и аргументация, что все это избыточно, не нужно: тексты знаем, поговорить можем и так.

Если же все-таки в наших дискуссиях мы попытались бы сформировать "публичное пространство", как это можно было бы сделать? Мне кажется, двумя путями. Один (в моем понимании) обрекал бы эту затею на полный крах, второй что-то обещал. Это ведь можно было бы сделать методом игротехники, т. е. предложением некой совокупности формальных процедур, которые бы сделали возможным информативный и иной обмен между людьми при всей их разности. Но при этом некто, кто бы все планировал, выдвигал эти процедуры, исходя из критериев, наиболее целесообразных для тех или иных задач, наиболее оптимальных, рациональных, эффективных. Иными словами, предлагались бы некие объективистские критерии, внешние по отношению к нам, какие мы есть в нашей субъективности.

Итак, один путь - игротехническое создание пространства коммуникации или просто общения разноликостей, коими мы являемся.

Другой путь - путь чисто праксеологический, путь деятельности. Полагаю, коммуникации столь разнообразных людей могут устанавливаться только практически. Такие коммуникации, в моем понимании, и образовывали бы публичное пространство. Мне это кажется принципиально важным. А искать априорные основы для установления этих коммуникаций бессмысленно, поэтому роль экспертов в этом едва ли может быть значительной.

По-моему, от Кургиняна я услышал фразу, которая мне очень близка и которую я никак не мог вербализировать, хотя пытался с другими словами играть во многих своих текстах: игротехника против истории. Это действительно так, поскольку в нашей стране вся политика стала сплошной игротехникой. Игры ведутся разными группами по разным правилам, но политика как таковая элиминирована вместе с историей, что впрочем имеет место и на 99 % западного политико-культурного пространства.

Могли мы здесь попытаться сопрячь, сопоставить, поиграть с этими разными способами формирования пространства общения или нет? Эта задача по не очень мне понятным причинам до сих пор не только не была решена, она даже не была поставлена. Мне было бы очень интересно услышать рефлексии по поводу того, как и что здесь получилось. И это не с точки зрения критики кого-то - я очень ценю то, что (как говорит Чернышев) сделала администрация. Я просто хотел бы понять, стихийно это получилось или нет? Почему мы жили в этой логике и не смогли из нее выйти? Это и будет ответом на вопрос: что и зачем мы здесь? и что из этого получилось?

ЩЕДРОВИЦКИЙ: В игротехнике есть такой мощный прием - называется "эксплуатация инерции незаконченного действия".

ЧЕРНЫШЕВ: Вот объявляешь приватизацию, совершенно свободную и независимую, открытую для каждого из трудящихся, а видишь, что сожрали собственность все те же киты. И пока Вячеслав Леонидович Глазычев готовится к выступлению, я позволю себе короткую реплику.

Вчера в автобусе мы разговаривали с Ирой Карагановой (я очень надеюсь, что мы здесь ее голос еще услышим). Она мне рассказывала, как формируются современные элиты и какие работы есть в области, мне неизвестной, но привлекательной (например, какая книга является книгой данного поколения? - вроде бы все цитируют "Золотого теленка" и "12 стульев").

В этой связи из такой же известной книги у меня чисто подсознательно всплыла одна фразочка, когда я слушал начало выступления Бориса Капустина. Помните, там такой сиплый голос: "Догадался, проклятый! Всегда догадлив был!"? Потом это немножко стало рассасываться.

Правда, я, видимо, выходил, когда здесь кто-то собирался построить метаидеологию в виде насильственного эксплицирования и сопряжения текстов каждого за их спиной. Но я по крайней мере с трепетом прошу меня в эту компанию не записывать, если можно.

Как вы, вероятно, помните, я говорил о метаидеологии как о некой форме деятельности, которая может быть не предметна (предметная форма деятельности - когда все гоняют мяч, т. е. предмет; или когда все мечут помидоры в тексты друг друга, и этот обмен помидорами между текстами предметен). Однако может быть и очень часто бывает общение непредметное, но при этом в высшей степени содержательное. Вообще, вся деятельность, адресованная идеям, беспредметна, но весьма содержательна.

Я очень рад тому, что сказал Капустин. Правда, когда говорится что-то важное, тут же возникает страшная опасность его легкой подэкспликации. Я призываю нас пройти по этому лезвию бритвы. А ежели будет выловлен некто, который собрался здесь с помощью метаязыка метаидеологизировать, я с радостью приму участие в его травле и истреблении.

КУРГИНЯН: Мы с Вами, Сергей Борисович, два существа в беспредельности. Мы собрались здесь ненадолго. Мы разойдемся по разным траекториям...

ЧЕРНЫШЕВ: Администрация не допустит, чтобы мы не встретились никогда. И поскольку место достаточно привлекательное, на следующий год будет составлена еще более полная программа экскурсий, халява углубится, место для перебранки еще сократится - так что, глядишь, еще увидимся! Тут есть немало туров, а островов в Эгейском море с культурой, уходящей в III-IV тысячелетие до н. э., нам хватит.

ГЛАЗЫЧЕВ: Я вовсе не собираюсь долго занимать Ваше внимание, но хотел бы подхватить сюжет, затронутый относительно психотехнологической малограмотности нашей культуры.

Место, которое экспериментатор под партийной кличкой "Чернышев" выбрал, в этом отношении идеально соответствует жестокому социопсихологическому эксперименту. Эксперимент этот состоялся. Главный результат его с книгой никак не связан - она и без нас уже была. А вот то, что происходит в категориях со-переживания, - чрезвычайно любопытная история. И я хочу дать крошечную справку.

Мелочь # 1. Как вы помните, на Крите почти 500000 жителей. Но в трех городах этого острова есть отделения Критского университета (в Ираклионе, в Хании и в маленьком городке посередке - Ретимноне). Единственного факультета, которого здесь нет, - юридического (это здесь нецелесообразно). В этом университете учатся отнюдь не только жители Крита, это - общегреческий университет, которого не было и который возник на волне бума 1970-ых гг., того самого довольно мерзко выглядящего бума, который Сергей Чернышев называет "помойкой вокруг". А это всего лишь первичная или квазиурбанизация.

Мелочь # 2. Я уже давно в своей практике выяснил, что мне абсолютно неполезно обращение к опыту т. н. развитых стран. Ну, нечего мне взять у голландского города (за исключением некоторых технологий)! Я его уважаю, я снимаю шляпу перед ним, но мы в других системах счисления! А вот здесь!...

Две недели назад я проводил школу, куда пригласил 6 экспертов из Европы, из которых только один принадлежал к международной кочующей элите. Из остальных один представлял Турцию. Она сейчас - Европа, и она была Европой! Дерзну напомнить, что реформа в Турции произошла на 5 лет раньше, чем великая реформа в России.

ЧЕРНЫШЕВ: От Атлантики до Курдистана великая Европа!

ГЛАЗЫЧЕВ: Спокойно! И земельный кодекс, который здесь был принят, когда мы, аккурат, НЭП приканчивали, таков, о каком мы пока можем только мечтать.

Я пригласил также людей из Ирландии, из провинциальной Испании, из Греции по одной простой причине - это наши люди, они проходят сейчас игру, в которую мы только ввязываемся, и проходят крайне интересно. Для меня в этом смысле Крит - важный дополнительный урок. Каждому свое.

Наконец, самая основная - мелочь # 3. Мы с вами имели возможность (те, кто захотел) в местном музее увидеть бессловесное однозначное рефлексивное описание истории цельной цивилизации. Катастрофой ее, конечно, не кончали - это ладно. Главное - другое. Здесь видно, что огромная мощная прослойка культуры вообще ухитрялась работать не в понятиях преимущественно, а в той высочайшей оттачиваемости формы и знака как способа общения, которую хотелось бы подучить чуть-чуть, ибо Россия в этом направлении пока что, за исключением трех особняков эпохи Модерн, дожилась только до знаменитого ампирного анфиладного стула, который отличается тем, что у него фас очень похож на Людовика XV, а сзади струганная доска дяди-Васиной работы.

Вот переход от того, чтобы и заднюю доску стула фабрично, аккуратно сделать, на мой взгляд, и есть скрытый смысл того, что зашифровано под словом "Иное", а каждый волен это понимать по-своему. Я не знаю, как вы, а я хочу вручить администрации только что изготовленный персональный образ происходившего для коллекции. Благодарю.

ЧЕРНЫШЕВ: У нас до перерыва есть 5 минут. Кто хотел бы их скушать? Если никто не захочет, то они так и останутся несъеденными.

(Встает Ушаков.)

ЧЕРНЫШЕВ: О, правильно! Когда я говорил об асах приватизации, я имел в виду, прежде всего, супер-аса приватизации.

УШАКОВ: Я выбираю между звериной серьезностью и КВН нечто третье - это интереснее.

ЧЕРНЫШЕВ: Звериный КВН.

УШАКОВ: Да.

Вместо похвал я начну с жесткой критики. Скажу даже больше - выбор места для проведения нашей конференции абсолютно неудачен! Выбрана мертвая земля для оценки событий, происходящих в нашей стране, которая претендует на то, чтобы вырваться из той мертвечины, в которой мы жили. Даже тот же выброс кальдеры обозначает, по сути, смерть вулкана, а отнюдь не рождение новой жизни! И если этот образ взять за основу, тогда что мы обсуждаем: то, что умерло, или то, что будет завтра?!

И на что мы претендуем? Хотим ли мы взять власть, пользуясь образом "штурм Кремля"? Однако для штурма нужны боевики, а отнюдь не интеллектуалы, а уж функция интеллектуалов в этой задаче должна быть определена как-то иначе. Или мы хотим отправиться в Троицу (то бишь, на Крит, как я понимаю)? Но тогда мы уже здесь. Кормит нас неизвестно кто. Мы не спрашиваем. Зачем? Ну, кормят и кормят! Завтра прекратят - будем возмущаться.

Наша с вами задача - определиться, каково наше сборище, какие цели мы перед собой ставим. В принципе, у нас три пути.

Один путь сформулирован грубо, однозначно, ясно в такой постановке: берем ли мы власть? Да, если в ее основе лежит интеллект, идеи, те проекты, которые предлагаются и которые могли бы быть предложены в "Ином". Мы берем власть в том смысле, что не плачемся, а сами выступаем в роли того субъекта, который на власть претендует.

Есть второй путь - путь поиска того субъекта, для которого созданы все эти идеи и который и будет готовить штурмовиков, а мы для него - готовить проекты.

Есть и третий путь (очень простой). Образ организации, предъявленной нами, может стать образцом для любой иной организации, которая будет претендовать на власть.

Нам нужно самоопределиться относительно первых двух путей. Наш отказ от них - просто есть выбор третьего пути (гамма-образец для кого-то другого). На этом пути все равно сформируется среда, которая будет ставить перед собой задачу прихода к власти (в том или ином варианте: либо самой становиться субъектом волевого, властного действия; либо искать этого субъекта и предлагать ему некоторые проекты, в т. ч. и в виде текстов, объединенных людьми, планка которых задана тем, что идеи есть).

Вот что интересно. Пока мы с вами здесь совещаемся, этажом ниже в тренажерном зале западники спокойно холят свои тела. Какой контраст! Если им предложить вместо этого подняться на следующий этаж и поразмышлять над идеями, они откажутся, они скажут: "Нам и здесь хорошо! А если возникнут идеи, мы обратимся к тем, кто построит новые тренажерные залы, поставит туда тренажеры и мы пойдем туда укреплять свое здоровье".

Наше здоровье тоже не должно замкнуться только на интеллектуальном, оно должно приобрести и физический смысл, чтобы не только словесное действие осталось после нас, но и действие иного рода. Если уж мы, интеллектуалы, претендуем на присутствие во всех мирах (в т. ч. и в мире действий), так давайте туда возвращаться, и давайте там действовать, а не только проявлять себя в текстах и дискуссиях!

РЕПЛИКА: На завод идти надо!

УШАКОВ: Правильно! На завод. Но на завод, где главенствует интеллект, а не те "новые русские", которые действуют без оглядки на нас. Спасибо за внимание.

ЧЕРНЫШЕВ: Я здесь никого не защищаю и ни на кого не нападаю, за одним исключением - за исключением греческой земли, на которой мы находимся. Я не могу не сказать от имени этой земли, что она не мертвая. Просто не было времени, видимо, у Вячеслава прислушаться к ней. И в т. ч. нет ничего более живого, чем кальдера, в которой мы были. Просто время жизни кальдеры, ее цикл чуть больше, чем наш - от 20 до 40 тысяч лет. И если игнорировать ее, считать ее мертвой, то она жестоко мстит за это. Но, я думаю, отношения наши с Грецией - не отношения мести. В конце концов, у Греции было много детей, и наша культура - одна из них. Может, мы не самые старые дети. Но очень способные.

(Перерыв)

ЧЕРНЫШЕВ: Мы начнем работу в том режиме, которого мы придерживались с утра. А дальше я хотел бы предоставить слово специально нескольким людям, с которыми я договаривался. Но покуда это еще не случилось, можно совершенно спокойно, свободно (осталось полчаса плюрализма и демократии) брать слово и (жестко не зацикливаясь на реакции на предыдущие речи, ничем не ограничивая себя в предмете) выражать свое отношение к разным сторонам того, что происходило здесь, или переходить на обсуждение предвыборной ситуации в отечестве. Итак, пожалуйста, кто хотел бы?

(поднимается Филиппов)

ЧЕРНЫШЕВ: Пожалуйста, Александр Фридрихович! Вы от фракции или сами?

ФИЛИППОВ: Я сам.

Я должен сказать, что у меня был глубоко личный побудительный мотив. Возможно, такого мотива не было ни у кого, а у меня он был. Возможно, надо было бы и смолчать, но меня, наконец, "достало". Я скажу сейчас честно, что меня доконало, а потом, может быть, я скажу нечто более общезначимое. Т. е. ту часть, когда под конец из зала кричат: "Ты лучше о себе скажи!" - я перевожу в начало.

Меня "достало", что меня постоянно обзывают самым таинственным теоретиком, или самым таинственным автором, или, еще точнее, автором самой таинственной статьи. Что же такое на самом деле - автор таинственной статьи? Это человек, который пишет ахинею, но его из жалости пригрел великодушный Чернышев.

Однако в жалости подобного рода я не нуждаюсь, а относительно всего остального хотел бы заметить, что моя статья содержит на 3/4 вещи, в общем, широко известные, а на 1/4 - несколько сильных, но недостаточно подкрепленных утверждений. И вся проблематичность ее для читателя состоит только в языке, на котором она написана. Язык этот - язык, получившийся как бы из сочетания современной системной теории социологии и феноменологической социологии. Он никакой тайны собой не представляет.

Проще говоря, ежели кто хочет статью не только прочитать, но и понять, то пущай пойдет и прочитает соответствующую литературу. Или есть другая возможность - прийти ко мне на лекции и сдать кандидатский минимум (тоже хороший способ). А все остальные могут поступить с ней так же, как я, например, поступаю со статьями, в которых содержатся математические формулы: если статья целиком из них состоит, я ее закрываю; если в ней есть еще что-то, я читаю до формул и после формул, а формулы все равно пропускаю, потому что я неграмотен. Но моя неграмотность не заставляет считать математику (в т. ч. математику, применяемую в социологии) каким-то алхимическим чудом и называть авторов, которые ее используют, авторами, пишущими таинственные тексты.

Так что я бы эту квалификацию хотел оставить на совести тех, кто ее использует, а всех остальных просил бы снизойти к тому, что на этом языке говорит примерно полмира профессиональной социологии. А то, что в нашей стране эта несчастная наука еще не приобрела соответствующего статуса (т. е. чтение определенного рода литературы не вошло в канон нормального образования), в конце концов, - не моя вина и, тем более, не моя проблема.

Это - первый момент, который я хотел бы зафиксировать в сознании тех, кто хоть когда-нибудь сочтет необходимым, или возможным, или желательным для себя открыть мою работу. Вытравьте, пожалуйста, из памяти слово "таинственный"!

Второе, что я хотел бы сказать, - это маленькое дополнение ко всему, что уже говорилось здесь об организации нашего замечательного симпозиума.

Есть люди, которые критикуют Сергея Борисовича за то, что он допустил какие-то ошибки. Я считаю эту критику совершенно несправедливой. Я считаю, что в организации симпозиума не было ни одной ошибки, - все идет так, как задумано. Мне лично кажется, что невозможность задавать вопросы в ходе выступлений, обсуждать содержательные вопросы и пр. - это как бы часть предварительного замысла, а вовсе не случайно получившаяся вещь.

В социальной психологии известно, что нормальное непосредственное общение людей возможно при группе в 9-11 человек (те, кто занимался социальной психологией, могут меня поправить насчет точных цифр). Таковыми обычно и бывают секции на любом нормальном научном симпозиуме. Но мы же договорились: у нас не научный симпозиум, у нас - иное, все иное!

Значит, это не симпозиум. Книга, соответственно, - не сборник, не монография. Все иное! Общение, которое сейчас происходит, - это тоже не коммуникация, это тоже иное (т. е. каждый говорит, как в лучшем случае бросает бутылку в море - с надеждой, что какой-нибудь идиот подберет ее, обнаружит, что там нет шампанского, и все-таки раскупорит и прочитает, а потом окажется, что это линейное письмо А).