"Tertium datur. Россия как страна среднего мира" (стр. 1 )

Ноябрь 1995

"Tertium datur.
Россия как страна среднего мира"
Симпозиум

Остров Крит, 02-09.11.1995 г.

Заседание второе. 8 ноября

ЧЕРНЫШЕВ: Участники наших заседаний в результате путешествия на Санторин разделились на лиц вулканического происхождения и нескольких прочих. Два лица вулканического происхождения отправились в настоящее время замаливать грехи в местную епархию (Кураев и Махнач), поэтому они выступят после обеда.

Что касается сегодняшней работы, то я предлагаю сейчас провести относительно короткое запоминающееся (утром свежая голова) заседание, а часов в 12 сделать гуманный перерыв, ибо, хотя ледяные волны арктического воздуха достигли острова Крит и температура резко упала с 25 чуть ли не до 20(!) градусов в воздухе, на температуре моря это отразиться не могло - она точно такая же, как была вчера, позавчера и позапозавчера, и продержится таковой еще до конца ноября. Поэтому желающие могут спокойно купаться, а нежелающие - заниматься покупкой сувениров. В зависимости от того, как быстро мы сейчас справимся, мы начнем вечернее заседание в 2.30 или в 3.

У нас еще даже не все основные участники (из касты браминов) имели слово. С другой стороны, вчера явно была нехватка свободы, плюрализма, и администрация тоталитарно предоставляла слово. Поэтому я предлагаю сейчас сделать небольшую свободную трибуну, где все имеют совершенно равные права (т. е. брамины, кшатрии, вайшьи и шудры, а также запредельные, не входящие в эту классификацию существа, а именно: уважаемые почетные гости, которые, безусловно, выше всех этих каст). И все свободно выскажутся по существу происходившего здесь и не здесь и вчера, и позавчера, и т. д.

Начнем мы, однако, с одного единственного исключения. Панарин проболел, а сейчас он тут окреп и набрался сил, покуда мы там дышали ядовитыми испарениями вулкана, мы попросим его сказать, как выглядят наши события не сквозь дымку этих самых серных паров, а нормально.

После же его выступления я буду предоставлять слово каждому, кто пожелает, не ограничивая тему и без регламента.

ПАНАРИН: Я чувствую себя каким-то унылым провинциалом, проведшим время здесь, тогда как вы все - большие путешественники, много повидавшие. И, конечно, перед такими искушенными людьми трудно выступать.

ЧЕРНЫШЕВ: Скажите, как Ваше здоровье?

ПАНАРИН: Слава Богу, ничего, ничего. Тут у меня уже нет алиби. Я вчера отлежался.

Я тоже думал, когда был приглашен в сборник, что такое «ИНОЕ» и как интерпретировать свое участие.

1. Нас подводит фаталистическая традиция. Очень длительное время мы были оптимистическими фаталистами, предполагая, что История все нам на свете гарантирует без особого нашего соучастия. А сегодня по закону инверсии большинство нашего населения стало оптимистическими пессимистами. Теперь говорят: "Как ты не трепыхайся, все - дело дрянь! Народ с такой дурной наследственностью и с такой плохой традицией, этакий неудачник Истории - ничего хорошего здесь не выйдет!"

Думаю, проблема в том, чтобы прервать инерцию этого фаталистического мышления. Мне мыслится наше "Иное" как вызов фатализму, и оптимистическому, и пессимистическому. Т. е. задача "Иного", как я ее понимаю, - противопоставить фатализму рисковое самоутверждение в открытой Истории.

Но чтобы утвердиться в таком противопоставлении, в таком рисковом существовании в открытой Истории, конечно же, нужно подтвердить статус интеллигенции. Здесь я хотел бы поспорить с очень уважаемым мною Владимиром Леонидовичем, подарившим нам всем очень интересное выступление. Мне кажется, он разделяет не совсем удачный стереотип сегодняшнего мышления, что статус интеллигенции - архаичный, и надо с ним поскорее расстаться. Он говорил: "Как я рад, что сегодня все меньше и меньше интеллигентов!" Я, признаться, не разделяю эту точку зрения. Напротив, полагаю, мы обкрадываем Историю, если отказываемся быть интеллигентами. Я ни в коем случае не хотел бы поменять статус интеллигента на статус эксперта. (В этом я с Борисом Капустиным очень согласен.) Не дай Бог быть экспертами! Избави нас Бог от преждевременной ангажированности, от преждевременного построения таких технологий (у меня есть некая идея - как бы мне поскорее найти субъекта, посредством которого я ее реализую?).

Подозреваю, История - такая дама, которая не любит нетерпеливых ухажеров. По-моему, некое отстранение от активной политики, создание в каком-то слегка защищенном от политики пространстве смелой драматургии идей - вот призвание интеллигенции! Но мало быть призванным. Надо, чтобы тебя приняли как интеллигенцию, услышали как интеллигенцию. И тут возникает вторая проблема.

2. Значительная часть нашей интеллигенции в последнее время совершила грехопадение, которого она никогда за всю свою историю не совершала.

В нашем безрелигиозном мире интеллигенция в чем-то наследовала роль церкви. Она, согласно христианскому архетипу, обещала вознесение, укрепление, реванш нищих духом над сильными, наглыми, преуспевающими. Этот христианский архетип, что низшие все-таки будут возвышены, низшие спасутся, - наследован интеллигенцией. Обетование, данное нищим духом, - то, что даже атеистическая интеллигенция (в частности, российская атеистическая интеллигенция) бесспорно наследовала от духа христианства.

Сегодня российские интеллигенты говорят, что у потерпевших поражение в эпоху нашей приватизации нет алиби, что нынешняя бедность свидетельствует не о моральности и избранности, а о лени и нерадивости. И вот когда интеллигенция заявляет, что у проигравших нет алиби, она впервые рвет с христианской традицией и рискует потерей в этом мире паствы (т. е. тех, кто в самом деле принимает всерьез ее слово и слушается ее слова). Это нешуточный риск как вообще для цивилизации, так и для нашего отечества.

Поэтому, думаю, нам нужно поскорее преодолеть языческую болезнь служения сильным и преуспевающим и вернуться к традиционному российскому (и вообще христианскому) архетипу служения слабым, нищим духом, неудачникам мира сего. В этом истинное призвание интеллигенции! Да и самой России! И когда она изменяет своему призванию, она терпит столь же сокрушительное поражение, каковое терпит сегодня интеллигенция.

Для моей статьи в "Ином" Сергей Борисович нашел удачное, по-моему, название: "К реконструкции "Второго мира". Действительно, великое дело сегодня, дерзновенная попытка (но дерзать надо в наше время!) - реконструировать "Второй мир".

С уходом "Второго мира" произошла настоящая социокультурная катастрофа. Остался "Первый мир" и "Третий". А это - явно иерархическая структура, потому что "Третий мир" воспринимается как какие-то изгои мировой цивилизации, как неудачники технической цивилизации, которым предстоит вестернизироваться, т. е. попасть так или иначе в орбиту "Первого мира". Мне даже эстетически скучна картина, где весь мир вестернизирован (а эстетический критерий, как известно, - критерий нешуточный, он о многом говорит). Но дело, конечно, не только в эстетических критериях.

Думаю, "Второй мир" - смелая попытка альтернативы. Мне кажется, сегодня мы начинаем понимать, что техническая цивилизация, созданная Западом (а она все-таки - продукт западной культуры), зашла в очень серьезные тупики. Это и экологический тупик (на что указал Римский клуб), и моральный тупик потребительского общества (т. н. "одномерного человека"), и т. д. Все эти тупики говорят о позднем часе Истории, т. е. говорят о том, что завтра мы не сможем наследовать парадигмы вчерашнего дня. Парадигмы поведения, парадигмы развития придется изменить.

И возникает интересный вопрос: а кому дано изменить эти парадигмы, если их в самом деле стоит менять? Кому дано менять, например, индустриальное общество (чтобы оно стало постиндустриальным), но не путем радикализации тенденций, заложенных индустриальной эпохой, которые в очень скором времени приведут в настоящий тупик? Передовикам индустриальной эпохи, т. е. наиболее развитым индустриальным обществам? Или, напротив, неудачникам индустриальной эпохи? Это очень важный вопрос, и я не уверен, что правильной не окажется как раз вторая позиция. Неудачники мира сего меняют правила игры (наверное, потому, что по ним они проигрывают)!

Сегодняшнее языческое беспокойство нашего правительства, правящей элиты: как бы не оказаться неудачниками?! - ведет к прямо противоположному, ведет к поражению. Идентификация с неудачниками, с изгоями, со слабыми всегда делала Россию сильной. Один из самых разительных парадоксов ее культуры и истории заключается в том, что чем в большей степени Россия идентифицировала себя со слабыми и неудачниками, тем сильнее был слышен ее голос в мире. А от политики языческой, политики т. н. морали успеха один сплошной неуспех и наблюдается!

Итак, для чего нам нужен "Второй мир"? Он нужен как очень мощная альтернатива, которую ждет мир в поздний час его Истории. Но, может быть, такой альтернативой, тем самым "Вторым миром" является тихоокеанская цивилизация? В материальном измерении, возможно, это так. Но поразительно другое. Японцы, а завтра китайцы наверняка создадут очень интересную версию "Второго мира", в чем-то альтернативную Западу. Однако нынешнему тихоокеанскому региону не дано Великого слова, дара слова. Дар слова принадлежит религиозно одаренным народам. А русских я считаю таковыми.

Очень важно легитимировать выбор, назвать его в слове, легитимировать в культуре, утвердить как великий культурный проект, как духовное событие. Японцы - трудолюбивые муравьи, и многое им дано. Но сделать свои достижения великим культурным событием - в этом мы более одарены. И давайте мы об этом поразмышляем.

Думаю, "Второй мир" нужен также для того, чтобы между Атлантическим и Тихим океаном - столь разными цивилизационными регионами - была какая-то промежуточная зона. Россия ею была. Эту промежуточную зону ни в коем случае нельзя интерпретировать пассивно-сострадательным образом (что эта та зона, которая терпит влияние и Атлантики, и Тихого океана). Я, напротив, интерпретировал бы ее активно. Ведь что такое "личность на рубеже культур" (т. н. "маргинал культур")? Это активная личность, совмещающая в себе (в своей душе, культуре, психологии, менталитете) самые разнообразные импульсы.

Быть западным человеком, вообще говоря, означает - быть счастливым провинциалом, который живет в собственной истории и собственной культуре (другие культуры его меньше всего интересуют!). Быть русским означает - не уметь жить в домашней истории, а непременно совмещать историю Запада и историю Востока, синтезировать, каждый раз создавая новый творческий синтез. Вот в этом проблема русскости, проблема России в современном мире! Вот почему так трудно быть русским в современном мире.

В этом смысле Россия сегодня является очень мощным интерпретатором двух встречных потоков - тихоокеанского и атлантического. И мне кажется, наше объективное призвание в том, дадим ли мы какую-то интересную интерпретацию, интересный синтез. Разумеется, мы можем оказаться не на высоте (я говорю о призвании, а вовсе не обещаю его неукоснительного выполнения). Но ни оптимистическим, ни пессимистическим фаталистом нельзя быть и неуместно быть в современном мире.

В чем я еще вижу призвание России, вижу ее как носителя или олицетворение таинственного "иного"? Творя свою историю, Россия сделала немыслимую вещь - на ее пространстве встретились две огромные мировые субкультуры: субкультура пахаря ("производительная экономика") и субкультура всадника ("перераспределительная экономика"). Последнюю наши символисты назвали и эстетизировали как скифскую удаль, скифскую культуру, мировое скифство и т. д.

Россия синтезировала эти два так трудно синтезируемых начала. Мало того, она не может жить, не синтезируя их, потому что русский пахарь без напряженного диалога с всадником, скифом, кочевником очень быстро вырождается в замкнутого провинциала. Именно эти провинциалы весной 1917 г. драпали с фронта и говорили: "Меня интересует земля, а мировая война не интересует. Уйду-ка я на зов жены своей и своей маленькой землицы". Так ведут себя провинциалы-пахари в нашей культуре, когда, повторяю, их в какой-то степени лишили напряженного диалога и союза с другой мировой субкультурой - с всадничеством, в котором я не вижу ничего архаичного.

Соединение этих двух стихий - мировая проблема. Джон Нидам говорит, что у истоков современной западной науки стояли неприкаянные младшие сыновья с их авантюрным духом. (Намек на систему майората, которая интегрировала старших братьев, а младшие оказывались лихими наездниками, путешественниками, авантюристами и... великими первооткрывателями в науке Нового времени. Именно они совершали мировые открытия).

Очевидно, что Россия удачным образом решала эту проблему. Она интегрировала беспрецедентную по мощи скифскую стихию, гулявшую в Евразии, с землепашеским элементом и цивилизовала, интегрировала в миросистемное устройство.

Сегодня, когда Россия резко ослабла, эти две половины, две субкультуры снова разъезжаются в разные стороны. И я боюсь, что пахари, лишенные кругозора воинов - собирателей огромных пространств, опять станут теми самыми провинциалами, которые говорят:

- Наш маленький регион богат нефтью!

- А наш маленький регион богат газом!

- А наш маленький регион богат алмазами, поэтому, давайте, мы изолируемся! И т. д.

Эта та самая культура пахаря, которая лишена большого геополитического кругозора и большой геополитической ответственности. Всадники же, лишенные союза с пахарем, образуют криминальные структуры, которые ныне захлестывают страну. Они даже образуют криминальные государства, живущие набегом (как это, например, произошло в Чечне). Удаль набега - это высвобожденная энергия, связанная с ослаблением России.

Великое, всемирно-историческое призвание России - соединить эти два начала. А сегодня из-за слабости России уже весь мир (и даже Америка!) ощущает набег кочевнической удали. Наши новые русские, захлестнувшие Запад, - в значительной мере эти самые удальцы. Гайдар считал, что они будут великими производителями. Мне же кажется, что они - великие перераспределители, рыцари набега и захвата. Это русская энергия, высвобожденная определенным образом. Нам предстоит снова ее синтезировать, иначе миру будет очень плохо - это тоже одно из наших призваний.

Далее. Что такое величие России и как она себя созидает? В высшей степени многозначительно, что Россия срывалась как раз накануне обещанного большого успеха. Скажем, последний всем памятный срыв, последнее невыполненное обещание, о котором сегодня полно ностальгии и у философов, и у экономистов, и у культурологов, - беспрецедентный экономический подъем России накануне Первой мировой войны, которому сопутствовал культурный взрыв Серебряного века, и резкий срыв! В истории России такое повторяется много раз. Накануне самых многообещающих успехов, когда России, кажется, дано разделить судьбу наиболее удачливых мира сего, она неизменно срывается к досаде любителей морали успеха!

Эти срывы можно интерпретировать по-разному. Можно разлюбить Россию за то, что она так неудачно срывается - каждый раз на нее делаешь ставку, а она срывается и обманывает ожидания. Но я бы интерпретировал этот срыв в духе христианской традиции. Думаю, если бы России монотонно в линейном времени удавались ее успехи, она бы постоянно пребывала в клубе тех, кто руководит миром, правит миром и делит мир. А периодически срываясь и становясь неудачником мира сего, Россия тем самым получает новое призвание - противостоять тем, кто руководит миром, делит мир, управляет миром. И наши срывы сегодняшнего дня я бы понял, как хитрость Мирового Разума, который опять приберегает Россию для иной роли - не разделять успехи победителей, а создать из России мощную альтернативу этим победителям, склонным забываться.

Я так понимаю наше "иное". Я немного утрировал свою позицию, чтобы вызвать огонь критики на себя. И все же я думаю, что "иное" должно быть заявлено как иное. Когда в "ином" очень много согласительства, так много модного ныне консенсуса, тогда "иное" не получается. Мы в России слабые мастера слабых альтернатив. А мощные альтернативы, в которые вложен морально-религиозный темперамент, нам лучше удаются. Я думаю, "Иное" должно стать не мягкой, а мощной альтернативой. Тогда и найдется субъект, который рано или поздно воспользуется нашими разработками. Спасибо за внимание.

ЧЕРНЫШЕВ: Мы имеем счастье вторично за последние два дня ощутить дыхание вулкана. Я рассчитывал на один, а получил еще и второй. И это очень здорово! Я-то полагал, что так и неозвученная здесь идея "Среднего мира" или "Второго мира" по-хорошему уже пала жертвой смеховой культуры, еще не родившись, и ничего не имел против.

Правда, вчера вечером в замечательной таверне...

ФАДИН: Под названием "Наташа".

ЧЕРНЫШЕВ: ...(до сих пор с ужасом жду, чем кончится этот ужин для наших желудков; в этом смысле уцелеет только г-н Ушаков, который донесет до мира весть о том, что здесь было) мы с нашим дорогим греческим гидом, который сидел и мудро направлял все происходящее в неконфликтное русло даосским путем, разговорились уже под самый конец.

Он стал спрашивать, как называется наше мероприятие. Я объяснил ему про "Средний мир", и он с изумлением спросил, что это такое. Моего английского оказалось недостаточно, я начал объяснять на примерах, сказав: "Попытаюсь описать типичную ситуацию в типичной стране Среднего мира". И набросал такую картинку.

Вот замечательное, очень разнообразное общество, где часто встречаются люди с блеском в глазах, где все мы ходим по множеству культурных слоев, стоят древние храмы, издаются книжки, есть балет со своими традициями и пр. Но при этом почему-то в общественных местах жутко наплевано; когда и куда придет транспорт, на который вы сели, никто не знает; места общественного пользования оставляют самое удручающее впечатление; в системе общепита хамят и травят... Причем это фатально, это известно давно.

Так, каждый раз приезжая в Грецию, я наблюдаю одну и ту же картину: два официанта со счастливыми профессиональными улыбками мастерски несут поднос на плече, сталкиваются - удар, лязг, скрежет, куча битого стекла, чей-то сувлаки мешается с тзатзики...

Наш гид просто расцветал, слушая это. Дальше он перешел, хотя мы оба почти не пили, к стихийному братанию и сказал, что целиком и полностью разделяет такую концепцию. С его точки зрения, Греция, безусловно, является страной "Второй мира". И он сказал, что готов, - как историк, культуролог, археолог, - назвать еще целый ряд стран, где присутствуют, как минимум, уклад, а может быть, и очень многие черты "Среднего мира". В его глазах светился греческий патриотизм.

Поэтому, Александр Сергеевич, Вы меня чрезвычайно утешили и поддержали. Хотя я по-прежнему считаю, что энергию конфликтного и спорного лучше оставить природе - она умеет это делать (мы вчера наблюдали замечательную гору из какого-то красного вещества, которая до сих пор пышет жаром, хотя медведь, оставивший эту кучу, уже прошел мимо нас несколько десятилетий назад). Но это в конце концов дело эстетических критериев, которым Вы придаете очень большое значение, в чем я Вас целиком и полностью поддерживаю, и не случайно. Мы все здесь настолько "запали" на эстетические критерии, что известно даже, какую роль мы придаем красоте и что она должна у нас спасать! Хорошо бы, чтобы ей вообще не пришлось заниматься спасательными операциями, но если надо, я думаю, она нас не подведет.

Только прошу не воспринимать мою реплику как призыв обсуждать концепцию "Второго мира". Я ничего подобного не имел в виду. Мне кажется, это сейчас вообще не главное.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Меня с юности преследовало ощущение, что я живу в условиях интеллектуального вакуума. Это длилось довольно долго и, наверное, продолжалось бы и сейчас, если б не нынешнее изобилие книг на прилавках. Потому всегда с большим вниманием относился к призывам сотрудничать в разного рода умных пространствах, чем мне проект "Иного" и оказался близок.

Сергей Борисович предложил нам метафорическую альтернативу: или штурм Кремля, или бегство в Троице-Сергиеву Лавру. Я бы больше хотел (без дураков) ходить по утрам на завод и там работать: мне завод ближе - и в прямом, и в переносном смыслах.

Теперь о происходящем тут. С. Кордонский сказал, что отсутствие знания о стране не освобождает нас от ответственности за то, что с ней происходит; и что попытки аффектированных интеллектуалов рассуждать о вариантах странового развития, о возможностях их осознанного выбора смешны ввиду гносеологической стерильности оных умов. С первым более чем согласен, а что касается второго, то я склонен к большему оптимизму в оценке способности мыслить, и в этом меня укрепляет знакомство с биографиями авторов "Иного": в присутствии так мыслящих людей (если они на самом деле так мыслят) не стыдно попытать уверенность в человечески достойном будущем (не только своем, разумеется).

Что касается содержательности сделанного уже на этой стадии проекта, то лично я, как неисправимый прагматик и сторонник безотходного интеллектуального хозяйства, надеюсь, что года два буду использовать в своих работах схемы мысли, предложенные авторами "Иного". Не далее как три недели назад я включил в предварительный отчет о проекте генплана г. Новоуральск (разумеется, со ссылкой) несколько суждений А. Фадина о структурах постсоветской повседневности: они меня очень тронули.

Теперь относительно проекта "Иное" в целом. Перед началом нашего собрания я написал ряд страничек, которые Сергеем Борисовичем были отвергнуты, - скорей всего, ввиду иного пошиба инаковости (идеологической неуместности).

Я считаю проект "Иного", представленного как "Хрестоматия нового российского самосознания", очень уязвимым. И эта уязвимость для меня, долго учившегося по возможности не уязвляться, есть скорее черта ситуации, в которой мы вынуждены пребывать, чем то, чего следует что есть силы избегать. Я перечислю некоторые черты так понятой уязвимости, поскольку они намекают на ответный ход к большей безопасности проекта.

Во-первых, интеллектуальная (аналитическая) активность в нынешних обстоятельствах сугубо парциальна и локализуется в закрытых и самоизолирующихся по разным причинам нишах (организационных, или гуманитарных). На российском интеллектуальном рынке пока нет ни общих ожиданий появления значимых продуктов, ни общих критериев их оценки.

Во-вторых, в условиях жесткой символической борьбы право называть вещи тем или иным образом не признается ни за кем даже тогда, когда акт номинации достаточно убедителен и тематически, и логически. Выражаясь словами Сергея Кургиняна, историко-игровой континуум нашей державы инсценируется группой приматов, демонстрирующих известную издревле ситуацию: ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу.

В-третьих, утверждение о том, что комплекс главных идей постперестроечного самосознания к настоящему времени уже достаточно сформировался, справедливо разве что в смысле нерефлектированной интертекстуальности. Я согласен с тем, что перцептивная масса этого комплекса достаточно велика и обладает силой скрытого притяжения, но, с другой стороны, содержание ее еще нуждается в многократной распаковке.

И, в-четвертых, содержательность идей сама по себе, как известно, не гарантирует их достаточной мотивационной эффективности. За осведомленностью само собой не следует ни ценностная привлекательность, ни операциональная доступность.

Эти четыре уязвимости суть для меня простейшая характеристика творческой ситуации, в которой мы находимся, и потому она есть не столько ситуация воли к мысли (как здесь утверждается), сколько - воли к воле, питающейся из источников надежды (в том числе и надежды на проектирование, как Т. Мальданадо назвал свою известную книгу).

Далее о том, как я воспринимаю происходящее вот тут. По-моему, это, выражаясь психотерапевтически, - яркий пример неструктурированной группы, самоопределяющейся в хаотическом, но довольно агрессивном интеллектуально-игровом пространстве. Или группа, слабо структурируемая несколькими весьма простыми вещами.

Во-первых, всех здесь сидящих я рассматриваю как субличностей (т. е. какие-то стороны его многогранной души персонифицированы индивидуально здесь присутствующими или группками таковых). Поэтому все так естественно центрировано на эту гиперличность по прозванию "СБЧ".

ЧЕРНЫШЕВ: Не будем переходить на субличности.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ (Чернышеву): Для себя я здесь не делаю исключения, хотя полагаю, что я - не лучшая Ваша субличность!

Во-вторых, конечно же, мы уже структурированы ландшафтно. Наше интеллектуально-игровое пространство картировано средиземноморским ландшафтом. Многие замечены попарно и потройно в разных местах Крита и Санторина, что, несомненно, скажется на качестве интеллектуальной продукции, которая потом, я надеюсь, будет проверяться.

Я, как и ряд выступавших до меня, слабо верю в то, что возможна какая-то корпорация, тем более на основе конвенции (по-русски выражаясь, сговора).

ЧЕРНЫШЕВ: Санторинская конвенция!

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Но мне (я подбираю по ходу дела, в т. ч. из рекламы и газетных отбросов, разные слова) нравится слово "коллегиум". Это - некое собрание коллег, но не обязательно со-профессионалов, в буквальном картинном смысле означающее "со-словцы", т. е. те, кто имеет возможность говорить друг с другом в этом интеллектуально-игровом континууме (что не так мало!). Так вот, по-моему, такой коллегиум возможен. И он, собственно говоря, уже есть. Здесь перечислили уже его основные признаки. Я просто позволю себе их повторить.

Это - некая чистота тона (думаю, интеллектуального и этического).

Это - непонижение уровня. Один из первородных грехов того, что в трех кавычках называется интеллигенцией, - страсть играть на понижение во всем. А поскольку бездна дна не имеет, то понижаться можно до бесконечности!

Это - необходимость быть не только экспертами-аналитиками, но и свободными мыслителями. Думаю, это ни в коей мере не поздно по одной простой причине - в гуманитарно-социокультурной сфере вообще невозможно никакое целеполагание без смыслополагания, поскольку цели и смыслы производны от одних идей и ценностных ориентаций. И все причитания, что нет института целеполагания или субъекта для реализации таких целей, если они все-таки вербализованы и озвучены, я рассматриваю, как непритворное лукавство, ибо без соответствующего концептуального и интеллектуального пространства, где смыслы могут существовать, целей просто не бывает. Это не цели, а, так сказать, декоративные цели.

Далее. Успех в такого рода начинаниях связан, конечно, не с презентациями или репрезентациями, а с тем, удалось ли этой совокупности интеллектуальных ценностей и текстов покрыть некоторые другие. В культуре действует такой эффект покрытия и переформативности: как только появляется некий ценностный конструкт более высокого уровня, все остальное просто переходит в другой регистр (скажем, в разряд памятников культуры или на соответствующую полку бывшей Библиотеки им. Ленина). Если мы самосвидетельствуем свое присутствие в этом, пусть и игровом, но интеллектуальном континууме, и это самосвидетельство сценически эффективно, тогда и вопросов никаких нет - просто ясно, что это есть. И сколько тут шоу-бизнесов ни устраивай всякого рода, ничего от этого не прибавится! (Хотя я сам с удовольствием это делаю иногда).

Мне очень близка также позиция Симона Кордонского, утверждающего, что свою идентичность нужно подтверждать во всех возможных мирах, из которых возникает некоторый вызов. В романе Стругацких говорится: "Ежели пахнет серой, надо срочно строить заводы по производству святой воды, не спрашивая о том, что это такое!" Ежели Кордонский считает, что вызов происходит в мире информационных сетей и что у государства под названием "Россия" там нет своего места, - значит, эту идентичность нужно воспроизводить здесь! Такая инфраструктурная компетентность, по-моему, - совершенно очевидная презумпция для любых подобных целеполаганий.

Я лишь добавил бы к этому еще одно. К сожалению, мало кто обратил внимание на пласт, который обозначается термином "проектная культура", и вообще на тему проектности. Этот род активности существует в нашем интеллектуальном ландшафте уже лет двадцать, и не грех было бы (опять же исходя из соображений безотходного интеллектуального хозяйства) включить его в наш совместный оборот. Мне кажется, здесь есть кое-что интересное.

Наконец, мне было приятно убедиться, что среди милых и очаровательных людей есть те, кого Лев Николаевич Гумилев называл "людьми длинной воли". В этом мне особенно радостно было убедиться на примере гиперличности под названием "Сергей Борисович". По-моему, этот тип включает в себя, в частности, готовность к со-деятельности (к со-трудничеству).

ЧЕРНЫШЕВ: Да уж, мои метр восемьдесят семь - и по нашим временам немало... Но у Кара-Мурзы воля длинней еще сантиметра на два.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: И совсем в заключение я хотел бы сказать следующее (не в порядке полемики с уважаемым предыдущим оратором - я об этом хотел сказать и ранее).

Когда в середине прошлого века у нас начала складываться общенациональная норма психологической культуры, она (как и во всей Европе, да и во всем мире), естественно, начала складываться на основе дворянской психологической культуры. Этот процесс происходил и в Европе. Тот, кого называют "джентльменом", - разночинец, по-нашему, который вырос из корпуса соответствующей аристократической культуры, хотя образцы его поведения, мысли и чувствования были перенесены в другой контекст. Никакой другой, кроме как разночинной интеллигенции, у нас не было и нет, поскольку совершенно справедливо, что ни Пушкина, ни Иоанна Кронштадтского интеллигентом не назовешь!

Национальная норма психологической культуры складывается по меньшей мере столь же долго, сколько общенациональная норма литературного языка (а она складывалась у нас минимум два с лишним столетия). Этот эксперимент оказался исторически и социокультурно неудачным, прерванным, сорванным - как его ни называй, но такое поголовье, такое сословие не успело вырасти. Мы пришли к 1917 или к 1913 году с ярко выраженной сословной психологической культурой. Был ее дворянский диалект, крестьянский, мещанский (в смысле ), приходской, монастырский и всякий другой. В этом смысле мы оказываемся в ситуации, которую Мамардашвили называл "антропологической катастрофой" (несколько громковато, по-моему), когда прямых живых источников для формирования норм психологической культуры нет, ибо соответствующие элиты были уничтожены, а соответствующие сословия перемешаны. Поэтому я лично просто не вижу почвы, на которой интеллигенция снова могла бы прорасти в том виде, в котором, она возникала и возникла к Серебряному веку - нету посева, нету семян для этого.

Однако все эти 70 лет в нашем обществе не было ничего выше культуры, никакой духовной жизни. Это давало самочинно взявшим себе название "интеллигенция" право мыслить и видеть себя поверх всех (поскольку выше культуры ничего нет, а культурой мы профессионально занимаемся, мы - те, кто в музеях, в филармониях, академиях - и есть выше всех, мы прямо там, на троне). Я квалифицирую это как синдром интеллектоза - род профессионального недуга.

О том, как я представляю себе возможную судьбу интеллекта на этой почве, я (по мере сил и разумения) написал свой текст, и поэтому повторяться не буду. Я только убежден, что специфическая психологическая компетентность вынуждена будет расти во вторичном или в коллективном уровне с опорой как на традиционные психопрактики, так и на те, которые предоставляет нам сейчас современная психотехника.

Сети сетями, но то, что прошло 70 лет, в течение которых массовая культура была пропитана на Западе после психоанализа всевозможными психопрактическими компетенциями, - факт. Мы же этого здесь и сейчас не имеем! Конечно, без этого можно наловчиться работать и в сетях, и, Бог знает, в чем - но это предполагает другой антропологический прототип, другую психологическую компетентность. И без наработки этого отдельным путем, я не думаю, что будет особенно приятно встретиться с антропоидом третьей технологической волны на нашей почве.

ЧЕРНЫШЕВ: Этот Ваш антропоид как-то перекликается с "беловежским человеком" Глеба Павловского?

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Глеб Павловский - слишком нежное существо, чтобы сказать об этом антропоиде хотя бы половину правды!

ЧЕРНЫШЕВ: Я видел где-то в тексте фразу о том, что Александр Фридрихович Филиппов является автором одного из самых загадочных текстов в "Ином". А Олег Игоревич является автором (с моей точки зрения, я об этом заранее говорил) другого не менее загадочного текста в "Ином". Они в этом плане делят пальму первенства вкупе с кадушкой.

На мой взгляд, таинственность, загадочность их текстов вытекает не только и не столько из туманности (гераклитичности) стиля. Дело не в этом, а в том, что лучи их личных карманных прожекторов пали каждый на абсолютно не освещенную лучами других прожекторов сферу. Поэтому, несмотря на то, что каждый из них светит очень сильно, в этом молочном сизом тумане предмет, на который они направили свой фонарик, все-таки теряется. А предметы, на которые направили лучи авторы других работ, освещаются еще двумя-тремя людьми, поэтому их лучи скрещиваются, и в скрещении лучей лучше виден рельеф.

Мне кажется, та сфера, о которой говорил в конце Олег Игоревич, является чрезвычайно важной. Но она никого еще пока к себе достаточно не привлекла, не обрела еще своего языка, статуса, и поэтому каждый, говорящий о ней, вынужден использовать язык непонятных полунамеков, ужимок, ассоциаций.

КУРГИНЯН: Я с большим удовольствием записываю все выступления, с большим удовольствием слушал бы и дальше, но хотел бы обозначить некое перепутье в нашем диалоге. Такое перепутье чисто сценарно, театрально (а я - человек, занимающийся как бы не наукой, а чистым искусством) нельзя обозначить, не создав какого-то театрального события. Поэтому я просто прошу разрешения у здесь собравшихся: если они мне разрешат, я это театральное событие создам.

Театральное событие всегда заключается в том, что ставятся под вопрос некие, казалось бы, безусловные позитивы, обозначаемые в ходе определенного движения, причем ставятся под вопрос не фактом их оспаривания (это - не театральный язык), а фактом опредмечивания иного.

Так, вроде бы, что может быть безусловнее утверждения: "Как хорошо, что в нашем сообщество нет дураков"?!

ЧЕРНЫШЕВ: Это я сказал в полемическом задоре, преувеличивая.

КУРГИНЯН: Но в такой ситуации все становится некой гомогенной популяцией. Поэтому можно я буду дураком? Кто-то ведь должен просто по логике игры взять на себя роль дурака! Есть такое понятие "роль дурака в культуре", Иванушка-дурачок. Без дураков скучно.

ЧЕРНЫШЕВ: Очевидно, я играл роль идиота все это время.

КУРГИНЯН: Нет-нет, Сергей Борисович!