"Tertium datur. Россия как страна среднего мира" (стр. 3 )

Я повторяю: нормальный симпозиум - такой скучный, традиционный, где выходят люди в галстуках и говорят: "Уважаемый коллега! В своей статье одна тысяча какого-то мохнатого года Вы сказали то-то, что, вообще говоря, - ахинея!" - этот нормальный симпозиум, действительно, организуется совсем иначе. Идет сначала пленарное заседание. Человек, который положил всю душу, кровь и прочее, что у него там еще оставалось, на организацию дела симпозиума, сидит с гордым видом; потом он разводит по секциям, каждого снабжает гауляйтером; и дальше уже начинается нормальное общение.

Здесь, ясно, этого нет, не будет и быть не могло. Это момент, который мог бы смущать, если бы не еще одно обстоятельство. Я в данном случае хотел бы привлечь внимание к двум идеям, которые здесь излагались.

Одна идея - идея о людях с дыркой в голове (стоило бы вспомнить, что дырка может быть во весьма специфическом месте, а именно: в затылке!), через которую входит трансценденция или что там еще. Другая идея - идея, что то "Иное", которое сейчас мы обсуждаем (т. е. та хрестоматия, которая вышла), - на самом деле первый опыт подобного рода, и впереди "Иное", сколько их будет. Среди них может быть "Иное" даже в виде электронной почты и т. д., но тем не менее.

Теперь, как говорится, "внимательно следите за рукой!" Сначала появляется странствующий энтузиаст, который подбирает по одному ему известным критериям людей с дыркой в голове. При этом как бы негласно предполагается, что других людей с дыркой в голове в России нет - уж если б они были, они были бы здесь, а если ты не здесь, значит, у тебя нет дырки. В обоснование этого выдвигается маленькая субидея, которую сформулировал Алексей Кара-Мурза в своей прочувствованной речи, сказав: "Братва! Не стреляйте друг в друга, пока мы здесь, пока нам так хорошо! Потом разъедемся - конечно, не удержимся. Но покуда здесь, не пущайте друг другу кишки, охолоните!"

Ну, хорошо, охолонули. Потом разъехались, и каждый начинает думать: "Постой, у меня же есть свой критерий! Дырки - они же не круглые, они квадратные! И начинается... Я уже слышу такие разговоры не раз от разных людей: "У меня тоже есть 100000 $, я подберу своих людей с дыркой". Но легко сказать - не так легко сделать, потому что мало их подобрать, нужно же проделать черт знает сколько работы!

Не знаю, многие ли из вас видели Чернышева в процессе работы над "Иным", когда она приближалась к концу: человек, совершенно похожий на тень самого себя, с красными воспаленными глазами, буквально на голом энтузиазме, - не знаю - уже продающий личное имущество, чтобы продержаться на плаву, пока это дело сдвинется! Это героизм. Не каждый на него способен. Это человек длинной воли! Но, боюсь, не слишком ли она у него длинная, с утолщением на конце, этаким здоровенным набалдашником?! Потому как представьте себе следующее.

Через n-ое количество времени Сергей Борисович опять ложится трупом на "Иное-1" (если нынешнее - "Иное-0"), продает снова все личное имущество, приобретенное нелегким трудом за время продажи "Иного-0"; "Иное-1" выходит, и что мы видим? Что предстает взору изумленной общественности? Оказывается, некоторых авторов "Иного-0" там нет.

И это естественно, потому что один заболел; другой "послал" все... очень далеко по одному ему известным причинам (потому что характер скверный, и вообще он сволочь, как впоследствии оказалось: его кормили-кормили, чуть в вулкан не сбросили, а он все равно не стал писать); третий просто умер (чего ни бывает!). Но общественность об этом не знает. А кого-то, кстати говоря, могли просто и не пригласить. Вам такое в голову не приходило? Ведь приглашать будет тот, кто ложится трупом. Это его святое право. Хотел бы я посмотреть на того, кто бы вздумал вмешаться в этот процесс! Кто, в конце концов, в доме хозяин?! И это нормально.

Между прочим, я очень внимательно смотрю на Сергея Ервандовича, потому что у него есть склонность в некоторых случаях прибегать в объяснениях к модели иррациональной воли или рациональной воли, питающейся иррациональными импульсами. Я же, напротив, все всегда рассматриваю так, будто среди действующих людей вообще нет ни одного плохого человека, либо человека с тайными помыслами, т. е. смотрю просто на то, как это получается реально, независимо от воли.

Вот независимо от воли, не может каждый из нас выступить в роли организатора "Иного-2, -3, -4". Должен быть один человек, должно быть единство воли, воплощенное сувереном (как об этом справедливо писал уже Гоббс, без которого не было бы замечательных рассуждений не только Бориса Капустина, но, честно признаюсь, и моих). И хотя Гоббс писал, что суверен - лицо или собрание лиц, сам он говорил: "Нет. Все-таки лучше один. Один как-то вернее".

Итак, человек, который не приглашается, получает в критический момент удостоверение не от здесь присутствующих, я подчеркиваю, а от одного человека (о-очень хорошего, с о-очень широкими взглядами, но это все равно не играет никакой роли), что у него дырки в голове больше нет. Она закрылась, заросла (у кого салом, у кого дерьмом, у кого мешком с деньгами, у кого слоновой костью), но все, ее больше нет!

(смех в зале)

Я считаю, что подобный способ организации дела таит в себе немало опасностей. Это неизбежно, если задача ставится так, как она ставится, и исполняется так, как она исполнятся. И мне бы даже не хотелось все эти опасности сейчас прочерчивать, ибо, как верно заметил Сергей Борисович, чего-чего, а идиотов здесь нет. С этим я согласен, это я почувствовал. Смотрю, черт возьми, ну, хоть бы один! Нет идиотов! Поэтому все, что из этого вытекает, просчитает легко каждый из присутствующих. Не буду занимать ваше внимание слишком долго. Может быть, все, что я сказал об оргделах, было достаточно резким, но накипело, прошу меня в этом смысле простить!

Теперь буду говорить менее резко и чуть-чуть более содержательно, чем до сих пор. Когда я впервые прочитал слово "иное", я никак не мог вспомнить, где же это "иное" еще было, и вспомнил, наконец, уже здесь (вообще все выстраивается на самом деле очень четко, очень логично). Это слово "иное" было в романе Роберта Музиля "Человек без свойств". Главный герой романа искал иное состояние (по-немецки - der andere Zustand).

Он предпринял три попытки стать значительным человеком. (Не исключая, что, прежде чем Сергей Борисович задумал "Иное", он предпринял ровно столько же попыток стать значительным человеком.) Сначала герой стал офицером, думая совершить подвиг, но выяснилось, что им командуют тупые полковники и генералы (дело происходит в Австро-Венгрии перед Первой мировой войной). Затем он предпринял вторую попытку. Он стал по-настоящему гениальным математиком, но тут прочитал в газетах, что гениальная скаковая лошадь выиграла какие-то скачки. О нем никогда ничего не писали в газетах, писали о гениальной лошади. Я не помню, честно говоря, его третьей попытки (я давно читал этот роман), но помню, что после этого он ударился во все тяжкие и начал искать этот самый der andere Zustand, чему посвящено три тома чудовищного, скучнейшего романа. В результате, ни хрена он, конечно, не нашел, а Австро-Венгрия тем временем тихо рухнула.

Я отдаю должное Чернышеву - это очень тонко сделано. Посмотрите! Мы приезжаем сюда. Почему? Перед нами произносит прочувствованную, совершенно замечательную речь Махнач. Он говорит: "Было время, когда вот этот der andere Zustand уже существовал. Это в принципе возможно. В принципе возможно нечто такое, о чем невозможно догадаться. Если бы мы его начали описывать в наших словах, о!... тогда бы, конечно, мы усвоили его себе, мы бы присвоили, мы бы описали его, разложили: вот социальные группы, вот ценности, вот символы, вот движущие силы, вот экономические мотивы, вот, наконец, проклятый Санторин, который то ли действительно погубил цивилизацию, то ли она сама собой захирела (на этот счет, как мы выяснили, согласия в ученых нет).

Но он был - абсолютно иной! Вот мы здесь сидим, к нам приходят и говорят: "Да, черт, было другое состояние! Было!" И поэтому нам говорят: "А теперь вы сами находитесь в другом состоянии. Такого состояния ни у одного из присутствующих, сколько бы они там ни прожили, еще никогда не было". Т. е. состояния, когда тобой играют в неизвестную игру. При этом ты, возможно, даже не пешка. Тебя, возможно, предназначили в ферзи. Но следующий ход - это жертва ферзя. Никто ничего не знает!

(подавляемый до этого смех перерастает в истерический хохот)

Координатор, организующий движение пешек, должен создавать напряженность. Как говорят социологи: "Должна быть напряженность, напряжение на будущее должно существовать!"

Что здесь есть конституирующий момент? Взаимное обсуждение текстов? - Да кому они нужны, эти тексты! Пошли они к черту! Там обсудите где-нибудь, на досуге!

Значит, обсуждение красот крито-минойской цивилизации? - Ни разу о них не говорилось!

Обсуждение конкретных выступлений? - В принятом порядке, потом-потом!

Значит, что конституирует? - Конституирует временное напряжение.

А мне между тем, может, хочется спросить, что будет в ближайшее время в России. Будет ли в ней рабочий класс? И ежели будет, будет ли он продавать свою рабочую силу по Марксу, али, скажем, по Хайеку? А?! Но никто не дает мне задать этот вопрос. И даже никто не дает бросить реплику, что, может, организация фирмой Sony сервисных пунктов по всему миру гораздо важнее, чем сочувствие меньшим братьям в виде людоедов Африки, которые падают с дерева и ломают себе хвост!

Значит, вот этот момент невозможно описать в наших ходовых понятиях. Он иной. Инобытие характерно тем, что оно не достигается, не описывается, не прозревается (das Undere - невыразимое). Но по этому поводу один философ, к которому люди относятся очень по-разному, высказал фразу. Ее знает теперь наизусть любой философ; возможно, она уже затасканная. Однако я пытался по ходу дела придумать что-нибудь получше, чтобы закруглить свою речь, и не смог, поэтому я ее скажу. Витгенштейн, как известно, заканчивает свой логико-философский трактат крылатым афоризмом: "О чем невозможно говорить, о том следует молчать". Спасибо.

ЧЕРНЫШЕВ: Я обещал небольшой островок плюрализма. Он скоро закончится. Позвольте в один из последних разов предложить желающим выступить.

КАРАГАНОВА: Будучи (по г-ну Генисаретскому) частью субличностного Сергея Борисовича Чернышева, я (с дочерью) воспринимаюсь здесь многими как ласково пересчитываемые в автобусе "коллективные карагашечки". И если многих здесь мучает вопрос, зачем они здесь, то какое-то меньшинство еще задавалось вопросом, кто я, и что я тут делаю, на этом симпозиуме? Поэтому я хочу представиться.

Я - Ирина Караганова. Проработала 20 лет в ИСКАНе (вплоть до практически естественной смерти этого учреждения), занимаясь сравнительным анализом политических элит. Последнее время занимаюсь проектом по истории российской массовой культуры с начала этого века.

Ничего аналитического я предложить вам не могу по двум причинам. Во-первых, к российской массовой культуре собравшиеся тут яркие авторы хрестоматии ни в коей мере не относятся, будучи сами крайне штучными представителями интеллектуальной элиты страны. Во-вторых, никто из собравшихся тут, за малыми исключениями, не относится к политической элите страны.

Но я могу вам предложить нечто психотерапевтическое.

ЧЕРНЫШЕВ: Это как раз то, что нам надо.

КАРАГАНОВА: (По собственному моему опыту именно этого иногда ожидают блестящие мужчины от т. н. женского ума.)

Я постараюсь рассказать, как выглядят со стороны (я, к сожалению, не отношусь к отряду авторов хрестоматии) ваши проблемы и "дергания", переходящие уже в депрессии и неврозы по поводу того, "зачем я здесь, и что же происходит".

Очевидно, что здесь присутствует большая группа вполне умиротворенных людей, изредка слегка раздраженных, которые справедливо считают, что происходящее абсолютно самодостаточно, что сложился институт русского самосознания, что игровое начало (как говорит г-н Кургинян) купается в атмосфере интеллектуально-этической чистоты тона. (Мне это так понравилось! Даже не важно, чье это высказывание, но это так красиво: интеллектуально-этическая чистота тона!)

ЧЕРНЫШЕВ: Просто это совокупная пародия на высказывания некоторых предыдущих ораторов. "Чистота тона", в частности, взята у меня. Так что все нормально.

КАРАГАНОВА: Все лучшее - Ваше. Это правда.

Но некоторая, может быть, не столь многочисленная часть присутствующих уже сильно или слегка раздражена (лишь с небольшим налетом умиротворенности от Крита). Она указывает на бессмысленность происходящего, бессодержательность, абсурд и чепуху. И сейчас в апофеозе (возможно, правда, он еще не наступил) я услышала какие-то туманные обвинения (мы все так мудры, что не скажем - в легкой нечистоплотности) нашего друга Сергея Борисовича, но в чем-то таком, о чем умные люди даже не говорят и не думают.

Человеку со стороны, неожиданно погруженному в эту атмосферу ума, кажется, что правы на самом деле и те, и другие. Просто авторы хрестоматии собрались в достаточно критический для них момент, когда родился гениальный коллективный ребенок, и теперь каждому предоставляется возможность не менее гениально индивидуально использовать это произведение.

Мне не кажется все столь трагичным, как некоторым из вас, и вот почему.

Скажем, г-н Ушаков может прекрасно использовать и использует это в политическом поле. Я уже предвкушаю изумительные интеллектуальные игры и игрища г-на Кургиняна, который проиграет все свои гаммы на этом коллективном ребенке...

ЧЕРНЫШЕВ: Проиграет не в смысле проигрыша, а в смысле использования.

КАРАГАНОВА: Другие господа, умножая количество и качество чистого разума в России, вполне удовольствуются этой тоже очень амбициозной задачей, рассчитанной на долгие десятилетия. И я не сомневаюсь, что Сергей Борисович устроит великолепную презентацию и гениально "поимеет" этого коллективного ребенка своим способом.

(смех, аплодисменты)

Высший смысл происходящего здесь с вами таков: у вас был изумительный опыт коллективного обсуждения и коллективного написания, но что же дальше?

Когда ваши непосредственные предшественники, составившие "Вехи", через 8 месяцев оказались приблизительно в вашем положении и собрались в Санкт-Петербурге, один из них сказал примерно следующее: "Коллективное написание есть высшая форма успешной коллективной деятельности в России".

Может быть, это ваш случай? И если вам удались "вехи", может быть, вы должны разделить и дальнейшую их судьбу (во всяком случае - невозможности создать какое-то действо на этом)?

Может быть, это и неправильно, но я хотела прежде всего внести, как я уже сообщила, умиротворяющую ноту. Спасибо.

ЧЕРНЫШЕВ (предоставляя слово Беднику): Вы будете последним островком плюрализма. После схватки со стихией за уносимый предмет туалета Ваш авторитет стал непререкаем. "Иное" создавалось примерно так, как Вы это делали, но все-таки не с таким упорством, не с такой страстностью.

ЧЕРНЫШЕВ: Во-первых, меня несколько огорчила трактовка Филипповым слова "таинственный". Я хотел бы объяснить то, что имел в виду. Объяснение само будет не менее таинственным, но оно послужит иллюстрацией, намеком на то, почему такие вещи не обсуждаются.

Я апеллирую к своей книге "Смысл". Напоминаю в нескольких словах, что в книге три базовых категории, три сферы всеобщей классификации понятий. К одной из них - к сфере форм движения - относится категория "пространство" как одна из базовых, корневых. Вторая сфера - сфера форм деятельности (все, что, грубо говоря, относится к сфере социологии и ряду других дисциплин, занимающихся человеком). Третья сфера - сфера чистых форм развития, которая лучше всего ассоциируется с гегелевской логикой.

В этом смысле "социология пространства" уже самим своим названием создает колоссальный вызов, указывая на пересечение этих двух сфер, из которых вторая, вообще говоря, трансцендентна по отношению к первой. И сколько бы тысяч трудов и традиций ни существовало, и сколько бы пудов и центнеров бумаги ни было исписано на эту тему, сама попытка по-настоящему, без жульничества ввести понятие "пространство" в обиход социологии была, есть и будет актом величайшего мужества, а также делом опасным и таинственным. И поскольку автор понимает, чем он занимается, он напрасно здесь валяет дурака. Он с самого начала грамотно показывает, что все авторы, о которых он говорит, втаскивают "пространство" в свою социологию с заднего хода.

Только это я и имел в виду. И в этом смысле для меня ни массовость, ни традиция, ни наличие школ, которым привычно употреблять "пространство" и "социологию" в единых словосочетаниях, ничего не меняют. Но эта таинственность не имеет отношения к конспирологии, не содержит намеков на туманность стиля. Впрочем, об этом я в разных местах уже писал и говорил.

Второе. Кажется, я знаю (поскольку сам попадал в похожие переплеты), откуда берется глубокая внутренняя неудовлетворенность некоторых людей и сосущее чувство под ложечкой у многих других - мол, нас тут недоиспользовали, что-то не так делают. Те, кто мыслит, как Филиппов (и я примерно так, как он, мыслю), могут предположить, что здесь просто колоссальная недодуманность или грубость формы. А люди, склонные видеть, скорее, волю субъектов, люди, ориентированные на формы деятельности, будут думать, что здесь осуществляются какие-то непонятные игры.

Высочайшая смеховая культура авторов заранее меня ставит в дурацкое положение, но я предложу вам образ с единственной просьбой: перед тем, как его смехово преобразовывать, вдумайтесь в его основной смысл.

Приходилось неоднократно объяснять благожелателям со стороны, где главная трудность "Иного", откуда этот воспаленный взор, бледность и попытки распродать имущество. В чем проблема? Прекрасные люди, замечательное издательство, ну, собрал ты статьи, раз-раз, издали книжку, и вперед!

Я говорил, что была такая заветная мечта у физиков-ядерщиков. Они считали, что вот-вот получат термояд. Для этого просто надо удержать достаточное количество времени в неком пространстве плазму достаточной плотности и температуры. И тогда в ней самой естественным путем пойдет процесс термоядерного синтеза и будет выделять энергии больше, чем затрачено на то, чтобы ее удержать. Удержание же ее в вакууме связано с тем, что эта плазма столь горяча, что никакие из существующих стенок прямого столкновения с ней не выдерживают - они взорвутся.

Пытаясь дать образ проблемы (Подумаешь, трехтомник! Хоть десятитомник! Их выпускают люди спокойно.), я говорил, что это - такой странный ТОКАМАК, в котором не один плазменный шнур, а целых три десятка. И проблема не только и не столько в том, чтобы не дать им соприкоснуться со стенками (потому что никакие социальные стенки их температуры не держат), а в том, чтобы они еще, находясь как можно ближе друг к другу как можно большее время, не дай Бог не соприкоснулись вплотную, потому что взрыв будет такой, что разнесет всю установку. Это - в негативном смысле.

В позитивном смысле - каждый из присутствующих (сознает он про себя это или нет) содержит в себе той или иной мощности плазменный шнур страшной интеллектуальной и духовной энергии, прущей, бьющей через край. С ними и индивидуально-то дело иметь очень тяжело. А попадая на массовое мероприятие, где массовость хотя бы больше трех, они все невольно оказываются пленниками той или иной социальной формы, которая по определению груба и ублюдочна.

На какие бы мероприятия я лично ни попадал (хотя я, может быть, преувеличенно думаю сам о себе как об одном из таких слабеньких шнурков), я всегда чувствовал, что мною просто пользуются как микроскопом для заколачивания гвоздей, и даже энергию не забирают. "Ну, - думаешь, - раз позвали, дураки, так хоть дайте сказать что-нибудь... А не дали сказать, так позвольте каким-нибудь образом вам передать хотя бы часть имеющегося содержания!"

Понятно, что какой тут рассимпозиум ни устрой - на Крите, на Марсе или в раю, - все равно есть необходимость заседать, а форма "заседания" идиотская, и ждать от нее (как говорит Щедровицкий) нечего. А каждый ждет нового содержания! Даже обмен мнениями, когда людей больше десяти, уже невозможен. Если же их не собирают заседать (а я, естественно, всячески этому противился), возникает другой вопрос: почему же нас кормят, поят, возят, а собираться не дают? Наверное, за этим стоит какой-то коварный замысел.

Это всего лишь смешная и вместе трагическая судьба любого более или менее недурака в предельно грубой, "доминойской" социальной форме, в которой мы находимся. Форм общения крайне мало. Принятые формы общения ублюдочны. Нет форм социальности, которые позволяли бы выделяться этому самому термояду, за исключением пьянок двух-трех людей, которые съели пуд соли. Может быть, способ катализировать съедание этого пуда соли - прогулка на вулкан, проглотивший Атлантиду? А может, такого способа и вовсе нет. Поэтому все одновременно и очень просто, и несколько более сложно, чем самые крутые из квазиконспирологических мнений, открыто высказанных и недовысказанных здесь.

По себе скажу, это - ощущение недоенной коровы, у которой вымя распирает. Она ревет благим матом: "Ну, доить кто-нибудь будет или нет?! Так хотя бы застрелите, ребята, чтоб не мучиться..." Когда же такие коровы собираются вместе, да к тому же у них еще и рога есть (это, конечно, смешно, но одновременно и печально), попытки даже не то чтобы их пасти, а как-то организовать завоз кормов для этого стада - дело крайне неблагодарное.

Искренне рекомендую каждому попробовать издать коллективный сборник, в котором концентрация дураков была бы ниже общепринятой по стандартам хоть в два раза, а потом собрать их как-нибудь вместе, и чтобы хоть два или три человека при этом были довольны... Это естественно.

Я просто полагаюсь на мудрость большинства окружающих, которые уже, к сожалению, неоднократно испытывали чувство недоенной коровы, уже с ним смирились, и уже не очень верят, что еще кто-нибудь придет доить. Они с большим удовольствием, чем более молодые и энергичные здесь, пили узо или раки и ездили на Санторин.

Мне искренне кажется (банализируя ситуацию), что раз уж интеллектуально-нравственные муки неизбежны, так лучше мучиться в пятизвездочных условиях, в пространстве, где есть широчайшие возможности собраться по двое-трое-пятеро независимо и где никто не видит, кто к кому ходит в номер и кто с кем пьет. И гораздо лучше, чтобы причитающиеся экскурсии были не в местную кунсткамеру трудовой славы, а в Ираклионский музей археологии, который уже сам по себе приводит в трепет и потом долго снится.

Поэтому я хочу сказать, что очень спокойно, сдержанно, с пониманием отношусь как к проклятиям, так и к похвалам в адрес анонимной администрации этого мероприятия. Призываю не драматизировать ситуацию и не делать скоропалительных выводов ни о безнадежности ее, ни об эффективности. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы на следующий год симпозиум состоялся и дал больше возможностей для содержательного обмена мнениями. Но для этого придется несколько ослабить опасность соприкосновения этих самых ядерных шнуров, ибо любой взрыв подобной мощности чреват тем, что все остальное содержательное общение окажется смазанным. Его нельзя допустить.

И в этом смысле я совершенно солидарен с лозунгом: "Если где-то пахнет серой, то обязанность людей, которые ощущают этот запах, - а вчера мы нюхали серу, правда, там было тоже опасно, но не так, - предпринять все мыслимые и немыслимые действия, чтобы это опасное событие не осуществилось". Есть даже научно-практическая дисциплина, рассматривающая особо опасные события с особо тяжелыми последствиями, которые имеют особо малую вероятность осуществления. Да, конечно, скорее всего, выйдя на улицу, никто из нас не попадет под автомобиль. Но надо быть готовым, надо иметь организацию служб и т. д., которые бы отвезли человека, оказали ему первую помощь, научили людей, переходя улицу, посмотреть направо и налево.

Чуть-чуть больший акцент здесь на то, чтобы плазменные шнуры не соприкоснулись нежелательным образом, естественно, приводит к тому, что чуть-чуть меньше удается спокойно, неформально пообщаться. Но я же знаю - если сейчас уйду и попрошу кого-нибудь председательствовать, то вместо спокойного общения может разразиться перебранка, которая может перейти в скандал, и потом скажут: "Ну, что же ты, дурак..." Вот этого допустить нельзя. Так что извините, граждане - делаю, что могу. Я бы здесь повесил вывеску: "Не стреляйте в тапера - он делает все, что может". Ну, конечно, он исполняет не Апассионату.

КУРАЕВ: Присутствующим здесь, очевидно, повезло больше, чем мне: вы слышали, как составитель объяснял, почему я здесь. Я этого не слышал и не знаю. Надеюсь, приватно он мне ответит, почему, собственно, я участвую в этом сборнике и зачем. Являюсь ли я представителем некой популяции, скажем, православной интеллигенции (есть такая редкая популяция)? Может быть, я как представитель этого вымирающего вида был взят в этот заповедник? А может быть, я участвую в сборнике просто в качестве некого психотерапевта, который говорит, что "в Россию надо только верить", и раз моя статья про веру, то составитель решил, что она годится?

Что касается меня, то я совсем бы не хотел выступать здесь в качестве какого-то гуру и учителя жизни, к чему вроде моя социальная роль меня предрасполагает. Поэтому я уклоняюсь, вообще говоря, от обсуждения темы - что такое сборник "Иное" и зачем мы здесь собрались.

С другой стороны, могу сказать, что за эти дни у меня было несколько бесед с людьми, и на них почти всегда ставился один и тот же вопрос - вопрос о возможной, желаемой, потенциальной реформе в Русской Православной Церкви. Поэтому я счел возможным эту тему обсудить публично. Я, конечно, понимаю, что в данном случае, наверное, говорю о том, что интересно мне, а не всем присутствующим, но имеет смысл об этом поговорить. При этом я заранее предупреждаю, что, возможно, моя позиция послезавтра изменится, ибо какова будет воля человека, думающего на эту тему, таковы будут и аргументы, которые он будет находить у себя под ногами или у себя в голове.

Я попробую объяснить, почему я считаю реформу в Русской Церкви на сегодняшний день и невозможной, и нежелательной (мне по крайней мере это пока так представляется).

Начну с того, что за свою жизнь я не встречал ни одного священника, который не желал бы реформы в жизни Церкви. Ни одного! Другой вопрос, что под тем, что именно реформировать и куда, каждый понимает нечто свое.

Для одних необходимо реформировать богослужение, потому что оно отличается, скажем, от уставного богослужения XVI в., чтобы срочно вернуться к старому обряду или еще куда-нибудь подревнее. Другие (их обычно называют радикалами, реформаторами, модернистами, обновленцами) говорят, что служить надо так, как служили в IV в. Соответственно, они считаются прогрессистами по такой довольно странной логике восприятия церковной жизни.

На самом деле главный вопрос: что реформировать и зачем? Я же считаю, что сейчас никакая реформа в жизни Церкви невозможна по следующим причинам.

Во-первых, реформа возможна лишь тогда, когда есть отношение взаимного доверия между реформатором и теми, кто является субстратом реформ. Если нет доверия между иерархией и духовенством (говоря о Церкви), то никакая реформа не пойдет. Она или завязнет, или мгновенно выльется в очередной раскол. Сегодня совершенно очевидно, что доверия между высшей иерархией и массами духовенства явно недостаточно. Слава Богу, нет напряженных отношений, которые бы сами по себе вылились в некий раскол. Но сказать, что духовенство ощущает сверхчеловеческую мудрость наших иерархов, и поэтому, что бы они ни сделали, духовенство будет аплодировать, тоже нельзя.

Во-вторых, прежде чем нечто реформировать, надо это нечто познать. Это - аксиома. Помню, перестройка началась с декларации о том, что мы не знаем общества, в котором живем. Это было заявлено на каком-то Пленуме ЦК, от чего все пришли в полный восторг. Но после этого последовал вывод: мы не знаем общества - мы должны его реформировать! Такой логики я в принципе не понимаю - если я не умею управлять самолетом, спрашивается, с какой стати я должен чинить его, вдобавок на лету! Когда Бондарев сказал: "Перестройка взлетела, но куда она сядет - непонятно!" - все дружно зашикали: "Как он смеет тут так клеветать на родную партию, возглавляемую заслуженным перестройщиком!"

Мы видим, что попытка реформирования общества, которого мы не знали, имеет слишком много негативных последствий. Поэтому мне хотелось бы чисто по-человечески (с точки зрения социологической), чтобы хоть одна сфера человеческой деятельности осталась пока незатронутой реформой.

А с точки зрения философской возникает вопрос: реформируема ли вообще эта сфера? Не встречаемся ли мы здесь с чем-то, что радикально является нерукотворным? Что кого должно реформировать: человек - традицию или традиция - человека?

Посылка традиционалистского мышления такова: традиция, которой вдохновляется Евангелие, существует для того, чтобы менять человека, входящего с ней в соприкосновение. Пространство традиции неизоморфно пространству внешнего мира, поэтому, входя в пространство традиции, переступая эту грань, ты должен научиться дышать другим воздухом, есть другую пищу, и эта духовная пища должна переварить тебя.

Если б мы с вами говорили на богословские темы, можно было бы заметить, что формула Фейербаха: "Человек есть то, что он ест" является абсолютно богословски правильной, с точки зрения Православия (когда под хлебом жизни имеется в виду Евангелие и Евхаристия). Если обычный хлеб человек ест, чтобы перестроить его в свой организм, то хлеб Евхаристии человек вкушает, чтобы быть встроенным в другой организм - в Тело Христово. С этим воззрением можно не соглашаться, но нельзя не признать, что это воззрение лежит в основе собственно христианства. Поэтому вопрос о реформируемости Церковной традиции вряд ли может быть решен так, как вопрос, скажем, о реформируемости школы, университета или способа управления какой-то отраслью народного хозяйства.

Далее. Церковь, конечно, руинирована в России, и весьма радикально. Разорванность всех нитей, которые связывают нас с прошлым, означает некоторую подвешенность в историческом пространстве. И от сегодняшнего православного поколения зависит, каким будет следующее. Вопрос в том, какие из разорванных нитей мы будем связывать, а какие - нет. Это - и невероятная свобода, и невероятная ответственность, ибо реальна опасность ошибиться.

Чтобы выйти из руинированного состояния, нужна реформа. Но, повторяю, сначала нужно понять, что мы есть такое. Сам образ Православия был сильно деформирован в предшествующие столетия. Очень часто мы считаем православным то, что является весьма наносным, исторически преходящим, а иногда и то, с чем более аутентичное, скажем, даже древнее византийское Православие радикально не согласилось бы и о чем мы ясно знаем, что оно гласно этому противоречило. Тем не менее это вошло в некую плоть и кровь нашей церковной жизни и нашего церковного мышления. В качестве примера можно указать на решительную рутинизацию церковного мышления начиная со второй половины XVII в. (феномен, знакомый всем, кто изучал историю русской религиозной мысли).

Итак, прежде чем реформировать Церковь, надо, во-первых, понять, кто мы такие, надо хотя бы в своем уме нарисовать некую икону Православия. Икона не есть портрет. Икона не может быть просто некой утопией (вот мне захотелось - я так нарисовал). Эта икона покрыта поздними записями, она покрыта копотью, но людям, которые будут участвовать в церковной реформе, ее, наверное, необходимо иметь.

Думаю, реформа может делаться только верующими людьми и только изнутри Церкви, поэтому я считаю свои аргументы убедительными. Я не предлагаю атеистам рисовать икону Православия, не предлагаю иметь с ней дело людям нецерковным.

Разорванность живой, жизненной традиции создает свои сложности. Сегодня, когда Православие ушло из быта, из семейной традиции, оно (по большому счету) стало традицией университетской. Люди сегодня не столько в семье учатся православному образу жизни, сколько на студенческой скамье, на лекториях - будь то "ленинский университет миллионов", переименованный в православный университет им. о. Александра Меня, или какие-то богословские вузы. У этого есть, наверное, свои плюсы, но и свои радикальные минусы.

Сейчас люди по книгам учатся тому, что из книг в принципе узнать нельзя. Кроме того, и книжки очень разные. В современном же церковном сознании происходит абсолютная канонизация всех книг, изданных в XIX в. Но тогда издавались книги и для домохозяек, а они сегодня воспринимаются, как правила веры (какая-нибудь книжка о том, какому святому в каких немощах надо молиться - скажем, Св. Питирим от зубной боли исцеляет, и если ты этого не признаешь, ты не православный, ты почти еретик и пр.)!

Это - феномен не фундаментализма, не традиционализма православного. Напротив, современный православный фундаментализм есть крайне модернистская форма, неизвестная Церкви даже в прошлом веке. Это именно аллергия нетрадиционности, когда организм, вырванный из своей природной среды, не знает, как надо реагировать на некие новые незнакомые ему факторы.

Прежде чем приступать к реформе, Церковь должна отдышаться. Она сегодня похожа на человека, которого долго усиленно избивали, на которого, помимо того, что он веками свои внутренние немощи накапливал, еще и разбойники напали в тот день, за который мы вчера пили (вчера 7 ноября на Санторине во время ужина один из участников симпозиума провозгласил тост за Октябрьскую революцию), переломали ему руки и ноги, и только сейчас он начинает более или менее ходить на костылях, а ему говорят: "Танцуйте!"

Т. е., с одной стороны, Церкви в нынешнем ее состоянии предлагают: "Давайте устроим открытый чемпионат России, пригласим профессиональных иностранных бегунов, и побегайте здесь с ними по дорожке на Олимпийском стадионе". С другой стороны, общество зачастую предъявляет Церкви те требования, для реализации которых Церковь просто не была создана. Скажем, от Церкви ожидают, что она заменит собой компартию, возьмет на себя ее роль. А это в принципе невозможно. Это институты с совершенно разными ролями. Нам говорят: "Почему у вас нет социальной доктрины? Почему у вас нет 5-летнего плана православизации всей России?" Да, нет у нас такой доктрины. Да, нет у нас такого плана. Но, честное слово, если бы они у нас были, общественное негодование по поводу клерикализации страны было бы гораздо большим.

Церкви надо дать отдышаться, осмотреться по сторонам (ведь мы оказались в совсем новом обществе), понять саму себя, попробовать понять людей, с которыми мы сейчас живем. И только после этого можно думать о том, что мы можем дать людям, кроме Евангелия. Вот Евангелие можно давать в любом веке любому народу. А насчет всего остального надо думать!

Кроме того, традиции социальной мысли в Православии вообще нет. Почему она не сформировалась - особый вопрос. Но особым является и вопрос о том, должна ли вообще быть такая традиция у Церкви.

И здесь я хотел бы отметить еще один очень интересный феномен, который, мне кажется, стоит учитывать, когда мы обсуждаем вопрос интеллигенции и Церкви. В этом вопросе позиции выступающих разнились по следующему критерию. Одни полагали, что при анализе деятельности человека, его текстов, его поведения следует принимать во внимание некоторый внетекстуальный контекст (кто это говорит? Представитель какой группы, например? Какой традиции?). Другие говорят: "Нет. Я каждого человека воспринимаю, как некую данность. Меня интересует только то, что он говорит в данную минуту, а что было раньше, с кем он связан или нет, меня не интересует". Мой опыт (а думаю, что и в целом Церковный), скорее, понуждает согласиться с первой позицией. Человек не есть голая рассудочная машина для озвучивания каких-то мыслей Логоса. В человека есть и некоторая эмоциональная сфера. И есть то, что на языке богословском называется страсть, каковая не просто некое напряжение эмоционального чувства, а неверно направленное чувство, некая душевная болезнь (не путать с психиатрической!). Человек, не изучающий книг по медицине, вряд ли будет здоров. Точно так же, человек, не считающий для себя интересными книги по богословию, вряд ли будет здоров душевно. Страсти (как болезни), конечно же, действуют и в нецерковной интеллигенции. В частности, одна из таких страстей - страсть церковноборчества.