"Tertium datur. Россия как страна среднего мира" (стр. 4 )

Каждый человек понимает, что ему грозит, если он согласится с Евангелием. Для человека это большая угроза - принять Евангелие, это угроза размеренному течению его жизни, это некоторый суд. Все знают, что в Евангелии есть какие-то заповеди, исполнять которые не очень хочется. Т. е. я хочу, чтобы их исполняли мои соседи (пусть они исполняют!), но лично мне кажется, что я могу и без них немножко прожить.

А уж если православным стать, так это вообще полный ужас - и посты какие-то соблюдать надо, и по воскресеньям вместо того, чтобы смотреть по ТВ "Музыкальный киоск" или что там идет с утра (я не знаю, я просто много лет по воскресеньям не мог смотреть телевизор), в храм ходить и стоять службу, не высыпаться, и смирять свою мысль в чем-то, какие-то догматы признавать! В общем, все это, конечно, тяжело и неприятно. И, естественно, есть некоторое противление этому.

Но редко кто имеет мужество сказать честно (хотя бы себе самому): "Я не хочу принять Евангелие, потому что я хочу еще побольше пожить с моей любовницей". И поэтому обычно ищутся эвфемизмы. Например: "Ну, Вы знаете, я не могу быть с этими христианами, потому что, как известно, Фрейд все доказал, все там понятно..." Т. е. человек сам выстраивает апологию своего неприятия Евангелия. Эта апология стоит на защите некоторых страстей и живет по законам страсти.

В частности, закон страсти - закон антилогический (антирассудочный, по большому счету). Поэтому сплошь и рядом мы с вами видим, что человек, который вроде бы во имя логики, разума, достоинства человека противостоит, скажем, Евангелию, начинает вдруг мыслить в совершенно антирассудочных категориях. Приведу только два примера из тех, что знакомы всем.

Открываем уважаемую кое-кем газету "Сегодня" и читаем в одной статье: "Православная церковь в своем догматизме никак не может усвоить творческого наследия великих русских философов Соловьева, Бердяева и т. д., которые призывали к тому, чтобы Христианство стало открытой религией, социальной концепцией и активно всечеловечеству несло некоторые социальные возвещения, а не только собственно духовные".

Через два дня выходит та же самая газета и едва ли не тот же самый автор там пишет: "Что? Патриарх посмел высказать по поводу такого-то политического вопроса свою позицию? - с которой газета "Сегодня" в данном случае не согласна. - Патриарх посмел сербов поддержать? Какое он право имеет вмешиваться в политику?!"

Если Церковь не вмешивается в политику (естественно, на стороне, нужной данной партии), эта партия говорит: "Почему вы стоите в стороне? Решается судьба страны, общества, человечества!" Если церковный иерарх, церковный публицист делает какой-то жест, политически значимый, его тут же бьют по рукам и говорят: "Как вы смеете? Ваше дело - молиться! Куда вы лезете?!"

Или другой пример. До сих пор в педвузе лектор, который преподает научный атеизм (сейчас называемый иначе, но это неважно), начинает курс так: "Дорогие коллеги! Вы знаете, что такое религия. Это - первобытная форма восприятия мира, первая форма познания, la pensee sauvage, понимаете ли. Потом возникла философия, потом научное мышление, а потом фрейдизм". Вот такое ясное движение человеческой мысли.

(смех, аплодисменты)

Это будет сказано на первой лекции. Когда же сей лектор подойдет к концу своего цикла, он напутствует будущих учителей словами: "Дорогие коллеги! Вы будете работать в школе. Имейте в виду, сейчас ситуация тяжелая. Разные конфессии пробуют пролезть в нашу светскую школу, которая должна быть жестко отделена от всех них. Поэтому бейте по рукам церковников, не давайте им завладеть детскими душами и смотрите, чтобы в школе у вас никакого церковного присутствия не чувствовалось".

Эти два тезиса абсолютно исключают друг друга. Если говорится, что религия - это детское мышление, то спрашивается, почему детей надо охранять от того, чтобы они мыслили по-детски? Почему им нельзя разрешить мыслить мифологически?

Такого рода трюкачество (а это - советский цирк в чистом виде на самом деле), эти аттракционы до сих пор крутятся и в газетах, и в сознании людей. Даже здесь такого рода беседы были. То приходят и говорят: "Ну, почему Вы меня не танцуете?! Вот мы, интеллигенция, ждем, когда, наконец, руководящая роль Церкви проявится. Скажите нам, как нам надо перестраивать Россию!" Но едва только мы это попробуем, нам скажут: "Что Вы меня лапаете?! Куда Церковь лезет своими грязными лапами?!"

Эту антирассудочную логику страсти, я думаю, также надо учитывать.

Далее. Зачем вообще нужна реформа? Никогда в истории Христианства (да и в истории мысли практически никогда) не начиналась религиозная реформа сложившейся конфессии из-за того, что она сама не смогла решить какие-то свои проблемы. Реформа всегда диктуется изменившимися внешними условиями, а не внутренней логикой мысли, постановки проблем и т. д. Когда возникает ощущение, что некая часть общества (прежде всего, конечно, интеллектуальная элита) ускользает из-под контроля конфессии, тогда, чтобы поймать этих беглецов на полдороге и вернуть назад в лоно матери-Церкви, и начинается реформация. Она может называться по-разному (даже словом "контрреформация") - это неважно. Важно, что начинаются реальные изменения.

Что касается Русской Церкви, то, думаю, этот механизм в ней сейчас вообще не может действовать по той причине, что реформа - это роскошь, которую может позволить себе только господствующая Церковь, религия большинства и даже, по большому счету, религия государственной власти. Вот тогда, чтобы кого-то не отпускать от себя, она может пойти на некоторые модернизационно-реставрационные работы. А Русская Церковь сегодня - это Церковь маргиналов.

Мы и так потеряли все, что только можно было потерять: потеряли отношения со светской властью, потеряли монархию, потеряли по сути дела и свою страну, потеряли интеллигенцию само собой, потеряли молодежь, потеряли школу, потеряли университет - потеряли все! Поэтому сейчас православный в самой России фактически оказывается на правах иностранного миссионера. От нас отвыкли, кто мы такие. Иностранному миссионеру проще - о нем действительно никто ничего не знает. А о нас по сей день с советской школы, еще откуда-то какие-то анекдоты помнят, в силу чего нам даже сложнее бывает.

Для нас Россия является чистым миссионерским полем. Однако ни одна миссия не может рассчитывать на то, что за 10 лет обратит в свою веру 100% населения - это немыслимо. Поэтому необходимо обращать своих, т. е. тех, кто по складу своего характера предрасположен к религиозному восприятию мира. Религиозный человек - это человек, способный менять свое поведения в зависимости от своей веры. Людей, имеющих евангельские таланты, очень немного (думаю, 10-15% в любом обществе). Скажем, в архидемократической и архикатолической Франции лишь 15% граждан всерьез верят в Троицу, ходят на литургию и исповедуются. В архиатеистическом СССР опять же 10% не стеснялось заявить, что они - верующие люди.

Если у Церкви эти 10% уже есть, она может так менять форму своего вероучения, чтобы привлечь к минимуму религиозной активности остальные 90%. У нас в настоящее время ситуация другая. Этих 10% в России нет. Более того, то религиозно-ищущее меньшинство, которое есть, оно-то как раз настойчиво, целенаправленно дробится (в т. ч. и иностранными миссионерами, которых я упоминал).

Сначала необходимо воцерковить эти 10%, которые, по большому счету, мечтают о монашестве (история так показывает). Для этих 10% - или все, или ничего! У Достоевского Алеша Карамазов слышит Евангелие: "Раздай все и иди за мной!" и говорит: "Не могу я вместо всего отдать 5 копеек, а вместо "иди за мной" ходить лишь к обедне". Не может он идеал толпы (скажем, среднестатистического благочестивого христианства) принять! Алеша должен уйти в монастырь. Потом по замыслу уйдет в революцию, и т. д. Это 10% максималистов, радикалов.

Так, может, сначала для этих 10% предложить некоторую радикальную трактовку Христианства? А потом уже ее смягчать, приручать, чтобы этим вулканом (а Евангелие - это вулкан) можно было отапливать семейный очаг? Именно таким путем Христианство шло в своей реальной истории (вероятно, им же идет любая секта): первичный взрыв, разрушение, а потом человечество приручает религию, учит не проклинать родителей, не продавать квартиру, потому что вчера на перекрестке гуру встретил, который сказал: "Продай квартиру и иди за мной", и пр. Но это с веками приходит.

Понятно, что социальная доктрина - это не просто домашнее отопление с помощью вулкана, а уже совсем иная система. Это - попытка кондиционер заставить работать от вулкана, чтоб он еще и air-condition делал (прохладу в жару)! Думаю, до этого нам еще очень далеко.

А если все же реформа нужна для того, чтобы удержать тех, кто находится далеко? Думаю, в этом смысле реформа есть некая классическая утопия. Нам говорят так: "Церковь должна измениться, иначе она не найдет общего языка с интеллигенцией". Но если эта интеллигенция светская, с ней никогда не найти общего религиозного языка, а общий светский - найти можно! Можно говорить на языке культуры, на языке науки, на языке философии, однако общего религиозного языка здесь быть не может. Поэтому там, где разговор с культурологии переходит на практику религиозной жизни, всегда будет непонимание.

По-моему, нельзя больше реформировать Христианство и больше либерализировать его, осовременивать, чем это делают нынешние католики! И что?! Любой из вас имеет большой опыт общения с западной интеллигенцией. Они что, латинофилы? Напротив, Папа уж наизнанку вывернулся, чтобы показаться современным человеком. Но в одном пункте не может старик уступить - не может он сказать: "Ладно, ребята, делайте аборты, сколько хотите!" И из-за этой мелочи, которая еще осталась, все остальное забыто. Забыто, что он там либерального заявлял - вся пресса мира пишет только о том, что католики нарушают права человека: они против абортов.

Думаю, когда мы становимся на путь реформ, когда мы становимся на любой путь, надо понять, чем он кончается. В советское время патриарх Тихон, вслед за ним патриарх Сергий попробовали стать на путь реформ и диалога с советской властью. Оказалось, что это не-воз-мож-но. Оказалось, что тоталитарная идеология действует по принципу: коготок увяз - всей птичке пропасть.

Сначала патриарху Тихону казалось: "Ну, я скажу им, что я не поддерживаю Белое движение, и они отстанут, не будут больше расстреливать моих священников". Нет, оказалось мало! Патриарх Тихон говорит: "Ну, хорошо, я заявляю, что раньше был монархистом, сейчас раскаиваюсь, я советской власти не враг!" Казалось: "Ну, все, теперь вы выпустите моих священников из тюрем?" Нет, не выпустили. Ну, митрополит Сергий написал декларацию: "Ваши радости - наши радости! Бог с вами! Ладно. Будем приветствовать пятилетки, строительство советской власти в отдельно взятой стране". И что из этого?! Расстрелы прекратились? Нет! Тоталитарная идеология не успокоится, пока не исчезнет "иное".

Мне кажется, сегодня в России, как и во всем мире, зреет новая тоталитарная идеология - идеология либерализма, которая запрещает человеку иметь убеждения вообще. Убеждения иметь нельзя. Надо: "С одной стороны, с другой стороны". Если человек в чем-то убежден, он уже неполноценный член Нового мирового порядка. Тогда возникает вопрос: если мы встаем на путь диалога с этой идеологией, чем это кончится? Уверены ли мы, что если сегодня мы громогласно осудим то, покаемся в этом, отречемся от того, наш конфликт с передовым сообществом окончится? Да ничего подобного! Будут найдены новые поводы.

Начинается с ерунды - нам говорят: "Переведите богослужение на русский язык!" И что из того? Если мы будем служить на русском языке, завтра храмы будут полны интеллигенцией и журналистами? Не будет этого! Найдется новый повод. Понадобится что-то иное изменить.

Вот один из наших соавторов, например, ясно показывает следующий шаг: чтобы Православие перестали обвинять в антисемитизме, надо отказаться видеть в Иисусе из Назарета Христа (посмотрите статью Лезова, где это прямо декларируется). Тогда что останется от Христианства? Я понимаю: иудеям не нравится, что мы в Иисусе из Назарета Христа видим. Но означает ли это, что ради какой-то странно понимаемой терпимости нам нужно менять свой взгляд? Терпимость предполагает уважение к другим взглядам, а здесь как раз никакой инаковости не разрешается.

Далее. Вступая на путь реформ, надо подумать, чем он кончится, и, конечно, посмотреть на тех людей, которые этим путем шли. Пример западных христиан меня в этом смысле не вдохновляет. Любой из Вас может это подтвердить. Храмы Западной Европы сейчас практически пусты даже в праздники. Они пусты потому, что II-й Ватиканский собор прошел слишком поздно, или потому, что он прошел слишком успешно? Для меня это вопрос.

Естественно, у светской, а не церковной интеллигенции есть свои представления, как должна реформироваться Церковь. Эти замыслы могут быть самыми разными, однако в них есть одно общее: всегда в представлениях нецерковных людей реформа Церкви - это путь сужения трансцендентного пространства, путь разрастания секулярного пространства внутри самой Церкви. Для Церкви путь секуляризации оказывается отнюдь не тем, ради чего она была создана. Церковь должна была разорвать это болото секуляризма, для этого Евангелие и было возвещено. А нам сейчас потихоньку эту дырку в голове пытаются зарастить, говорят: "Незачем это, беспокоит она вас!"

То, что я сейчас сказал, не есть погребальная песнь реформам. Я полагаю, что это просто те обстоятельства, которые должны быть учитываемы, когда начинается разговор о реформах. Спасибо.

ЧЕРНЫШЕВ: Большое спасибо о. Андрей. Я также выражаю благодарность тем из присутствующих, которые из моих уст не терпят слова "трансцендентный", но в данном случае не ушли, хлопнув дверью.

(Объявляется небольшой перерыв)

ЧЕРНЫШЕВ: Поскольку времени остается мало, всегда в этот момент внезапно появляется много желающих что-то сказать. Это хороший признак!

Тут у нас уже стихийно образовалась группа бегущих в Троицу. Однако группа реакционеров из Кремля настояла, чтобы благотворный процесс был приостановлен (я очень этого не хотел; я считал, что мне надо пойти и присоединиться к желающим выступить), а представители Троицы были столь вежливы, что согласились. Жаль, все шло так хорошо!

Есть такая мистическая закономерность: когда говоришь с человеком с глазу на глаз, он говорит одно, а когда мы собираемся вместе, то вдруг (и я сам) начинаем говорить другое. Так вот, вчера я услышал немало интересных соображений о роли и смысле путешествия на Санторин, а сегодня (позвольте по-простому выразиться) хоть бы одна собака сказала хотя бы слово по поводу Санторина. Это очень интересный феномен. Вот уже весь день сидим, и даже никто не упомянул об этом. Но я не настаиваю. Выступающие могут продолжить и развить то направление, которое становится генеральным.

(хор возражений)

КУРАЕВ: Я, оказывается, последние 10 лет мечтал побывать именно в этом месте, но просто не знал, что оно называется Санторином.

КУЛЬПИН: Я хотел продолжить только в этом направлении. Для этого у меня есть определенные основания. Дело в том, что, наверное, немногие из присутствующих здесь знают, что такое организовать большую конференцию, да еще и достаточно далеко.

ЧЕРНЫШЕВ: Христа ради! Я просил про Санторин, но не надо про организацию симпозиума - у нас времени нет на это. Ругать не надо (ее и так ругали), но и хвалить тем более не надо.

КУЛЬПИН: Поскольку я это сам делал, то могу оценить работу самой высокой оценкой. Достаточно вспомнить, с каким упорством организовывалась поездка на Санторин! Только увидев Санторин, я понял, за что шла борьба. Это замечательное место. Особенно по сравнению с Ираклионом, с его градостроительным хаосом, с чистой помойкой (с тем, что на Руси называют "Шанхаем"), когда один сарай громоздится на другом. А на Санторине мы увидели настоящий живой человеческий маленький город, улицы, которые идут не только горизонтально, но и вертикально, и по которым не ездят машины. Эти улицы как бы пришли к нам из детства. Они очень сильно напоминают Грина. Было ощущение, что нас перенесли в детство, в сказку.

На Санторине нам показали, что самое важное - чувствовать человеческое тепло, преломленное в деяниях человека. И нам показали, что может сделать природа. Все это было восхитительно. Ради этого стоило сюда ехать, ведь собраться и поговорить за столом мы могли бы и в Москве.

В этом году на конференции, организованной мною в Новом Свете (в Крыму), некоторые доклады делались на природе, и все шло нормально. Но когда мы организовали на природе (в Разбойничьей бухте) круглый стол, он превратился в свалку (может, потому, что все были в плавках и купальниках). Не было никакого организующего начала. Здесь стол, покрытый зеленым сукном, а на камнях так не получается!

Мы сейчас вырваны из академической среды, привезены в прекрасное место, и это хорошо. Хорошо, что мы смогли здесь пообщаться не только все вместе, но и по двое-трое. Спасибо.

ЧЕРНЫШЕВ: Здесь с нами присутствует Лена Высочина, которая не только сама по себе Лена Высочина, известный и серьезный ученый, но и представляет здесь Михаила Яковлевича, который физически с нами быть не смог. Поэтому я очень давно жду того, чтобы она нам сказала несколько слов. Первым из авторов "Иного", кто ушел, был Михаил Яковлевич...

ВЫСОЧИНА: Я понимаю, всем хотелось, чтоб эти встречи проходили весело, по-доброму. Но есть уже некая инерция в размышлениях и даже повторения в выступлениях, даже в их тематике, и некая инерции не-сказанности, невысказываемости того, что многие здесь, на Крите, ощутили, но не облекли в слова. Я только так понимаю причину сегодняшней немоты по поводу увиденной вчера кальдеры. Нечто сродни словам из песни Высоцкого: "Дамы, господа, я восхищен и смят". А в подобной ситуации не сразу находятся слова нужные, выражения точные. Это - потом. Придет, обязательно придет после. Ибо посетив на своем веку Бог знает сколько научных сидений и конференций, признаю: это самая сумасшедшая и поразительная встреча.

Хочу - и очень кратко - сказать три вещи. Как в известном гадании: что было, что есть и что сердце успокоит.

Что было? Труд, о котором судить как о целостном очень сложно, поскольку никто или мало кто освоил пока его целиком. Но вот момент, о котором вскользь уже говорили: труд назван хрестоматией. И когда я сама к себе обращала вопрос: почему же именно хрестоматией? что указывает на это его качество? - сначала рождались сомнения.

Привычно: хрестоматия - то, что, во-первых, отстоялось (выпало в осадок); во-вторых, в самом слове ориентация на какую-то квинтэссенциозность, на проверенность временем, важность. А в "Ином" эдакий странный кульбит - попытка вовсе новое или свежее (по идеям) тотчас же заявить в виде хрестоматии. Как не возникнуть сомнению - не дерзость ли, возможно ли, целесообразно ли, следует ли? А ежели следует, то по какому из названных признаков, или по еще одному, здесь не названному?

Читая тексты пока одного, ставшего мне доступным тома, я почти поняла (мне так показалось), по какому признаку работу в целом достойно определить как хрестоматию. Процитирую фрагмент из текста Гефтера: "Сизиф без камня - ведь не просто персонаж, лишенный сюжета, но еще и игра с собою, профанация, которую не столь уж трудно загримировать под стенания заблудшей души. А камень с Сизифом, но без горы - не бутафория ли, не музейный ли экспонат?"

Здесь присутствующие порой пытались в своих выступлениях определить природу камня, все без исключения взыскуют о горе и размышляют о том, каково то действие, которое в нашем варианте сродни сизифову. Упорство, даже запрограммированное Роком (а быть может, именно так и только так и случается), уже само по себе заслуживает если не уважения, то снисхождения к попыткам к камню подобраться. Метафора с Сизифом - многослойна и к труду, о котором мы сейчас говорим, скорее всего, имеет самое непосредственное отношение. Кто при этом Чернышев - Сизиф, гора? Не буду продолжать...

Что, как мне кажется, объединяет тексты, которые Сергей назвал хрестоматийными, - это новое качество в способе мышления о самых разных вещах, Россию начиняющих и ее репрезентирующих. Суть видимого мною подхода - это внесение личностного, собственной боли, густо замешанное на сомнении, иногда самоиронии. "Я" не прячется за привычное в прошлом "мы". От этого поиск внутри текстов оказывается оголенным проводом. Бьющаяся в саморазрешении мысль неразрывна с благородным мотивом поиска, суть которого - постижение участи и перспектив страны с такой странной кальдерогенной природой.

По крайней мере, когда мне пришлось заниматься текстом Михаила Яковлевича, я и он именно так рассматривали задачу. В итоге - статьи и фрагменты очень серьезные и сложные, по большому счету постановочные и проблемные сочленяются со своего рода экзистенциальными, являющими чувственное состояние тупиковости ситуации человека, сомневающегося прежде всего в самом себе. И звучит новая тональность, поиск нового ритма, ритма, при котором человек слышим, когда читателю дано услышать автора. Автор не скрывает себя за обезличенной формой, не выступает от имени кого-то, а сам говорит о собственных трудностях или же искренне признается в былых, а то и нынешних заблуждениях. Вот это в данном случае - новая ситуация, новый поворот. Не исключено, что он позволяет говорить об особенностях Нового времени, отраженного в призме тех текстов, которые выходят в русле замысла "Иного". О прочем можно спорить, дискутировать, равно как и о том, удалось ли замышленное в рамках целого или нет.

А как соотносится то, что мы здесь видели, с идеей, явленной здесь и сейчас в четырехтомнике? У меня, например, ощущение этого труда как целого (т. е. "Иного" как возможной целостности) связано с представлением о разноуровневой конструкции (типа виденного нами Кносского дворцового комплекса). Такая лабиринтоподобная структура обрекает каждого на свой путь: либо с ориентацией на поиск входа, либо с ориентацией на поиск выхода, а может быть - ни на то, ни на другое, но с неизбежной установкой на прохождение своего пути и на поиск тех ариадниных нитей, которые позволяют свой путь метить.

И последнее, вновь обращаясь к тексту Михаила Яковлевича. В нем есть две фразы, соотносимые с тем, что ощущал, как мне кажется, практически каждый из авторов "Иного": "...Свобода. Самая сладкая - обманная. И черная пленка опознанной неволи. Самой страшной - добровольной".

Думаю, любая ситуация культуры, особенно в важнейших проблемных узлах, сочетает обе эти вещи. Как ее разрешить, как найти свой выход? Это уже обращение к каждому конкретному человеку, который размышляет и (если может и хочет) находит этот выход. Но в данном случае, по-моему, наилучшей организационной формой для дальнейшего поиска способов объединения людей в здании "Иное" явится то, что обычно именуют "незримым колледжем".

В одном из рассказов американского фантаста (кажется, Кларка) говорится о ситуации будущего, когда создан сверхмощный мозг-компьютер, приспособленный для того, чтобы отвечать на любой вопрос, на решение любой задачи. И тогда-то возникла в обществе, овладевшем такого уровня техникой, самая сложная проблема. Оказалось, почти нет или очень мало людей, способных вопрос задать (сформулировать, увидеть, поставить). У меня ощущение, что у тех, кто замышлял "Иное", по крайней мере эта способность налицо. И я очень надеюсь, что она сохранится.

ВОЛКОВ: Большая часть того, что я мог бы произнести, здесь уже произнесена. Здесь звучало несколько метафор, воспользуюсь еще одной. Необходимо выделить краеугольные камни существующего общественного здания или организма. Эти камни в значительной мере окажутся либо шатающимися, либо уже выпавшими и лежащими на дороге в ожидании, что их кто-то подберет. Вот за них-то и нужно срочно хвататься (а не за те, что еще прочно держатся, тратя время на то, чтобы их выколупывать из здания). Эти лежащие камни нужно прибрать к рукам и с точки зрения глядящих снаружи (улучшить и поставить на место, подмазав с разных сторон), и с собственной точки зрения (просто подменив на те, которыми им должно быть).

Последние полтора года Чернышев пытался наставить на путь истинный целый ряд наших отечественных бизнесменов, настойчиво объясняя им (в т. ч. и мне), что краеугольным камнем будет являться финансовое управление, поэтому им-то и стоит заниматься. Кто-то послушался, я - нет. Я не почувствовал за этим того предмета деятельности, который был бы для меня лично привлекателен. К такого рода предметам деятельности можно отнести и предложение Кордонского о глубоком проникновении в ФИДО. Аналогичную (и самую близкую мне) вещь я усматриваю в предложении немедленного инкорпорирования и внедрения "Иного" как идеологии в пятую власть.

Но я хотел бы говорить о предмете, являющемся одним из таких краеугольных камней, который мог бы оказаться предметом совместной деятельности для целого ряда здесь присутствующих. Я имею в виду работу по изданию учебников (в узкой трактовке - общеобразовательных учебников для средней школы; в более широкой - индустрию материальных носителей образования). В настоящий момент эта деятельность находится в катастрофическом состоянии. А она решающим образом воздействует на общество.

Обычно полагают, что эта деятельность убыточна, с чем я категорически не согласен. Это либо не она, либо она выделена неправильно. Обязан быть в обществе платежеспособный спрос на нее, что является мерой ее общественной полезности. Пока этого нет, значит, не это место является краеугольным камнем сейчас.

В настоящий момент индустрия материальных носителей образования совершенно разрушена. Она разобрана на отдельные куски, не интегрированные между собой. Некоторые из них еще существуют (например, полиграфическое производство). В активном процессе находится блок создания новых учебников, но он протекает сугубо хаотически. Ни министерство, ни кто-то другой его реально не координируют, а если координируют, то у всех этих процессов есть свои очень существенные недостатки (вспомним проект Фонда Сороса по созданию новых учебников).

Если вычленить в этой деятельности 4 блока (создание новых носителей образования, их производство, распространение и финансирование), то мне хотелось бы, чтобы собравшиеся здесь приняли участие в первом (и ключевом). Деятельность издательства "Аргус" направлена на производство (в стремлении прибрать его к рукам). Далее важен вопрос финансирования, который очень интересен для потенциальных инвесторов. Блок распространения сейчас полностью разрушен, и здесь необходимо создание сети, достигающей буквально каждой школы.

Я буду рад обсудить со всеми желающими эту проблему. Спасибо.

ЧЕРНЫШЕВ: Сам вид томов "Иного" свидетельствует, что кое-что к рукам прибрали.

ЩЕДРОВИЦКИЙ: В моем первом выступлении было 3 основных тезиса.

1) Я зафиксировал причины своего участия в этом проекте, сказав, что меня волнует проблема современных форм институционализации интеллекта. Проблема сохраняется. В этом плане мое отношение к проекту в целом и к одной из осей его развертывания не изменилось. Более того, оно дополнилось целым рядом соображений, которые я готов высказать в каком-то отдельном пространстве.

2) Я сказал также, что коммуникацию организовать не удастся.

ЧЕРНЫШЕВ: Что блестяще и подтверждается.

ЩЕДРОВИЦКИЙ: Я не хотел бы что-то критиковать или хвалить. Я хочу зафиксировать лишь две вещи. Во-первых, не бывает никакой самоорганизации вне организации (хотя эта организация может быть достаточно тонкой, скрытой). Во-вторых, для возникновения коммуникации нужны какие-то рамки (в частности, производительные). В этом смысле задание какой-то темы - одна из форм организации коммуникации, отнюдь не единственная и не самая лучшая.

3) Я сказал, что само по себе издание текста "Иное" не гарантирует никакого влияния не только на точки принятия решения, но даже на то пространство, которое называется общественным мнением. По итогам состоявшейся дискуссии я бы усилил свой тезис: без какой-то концепции public relations в отношении текста "Иное" ничего не будет. Идея множества разрозненных и не очень структурированных презентаций для тех или иных кругов (как я вижу по итогам нашего здесь сидения) мало что даст. Поэтому я готов принимать участие в обсуждении этой темы, хотя не считаю себя специалистом в этой области и вряд ли смогу сделать концепцию такой программы.

Я хочу также зафиксировать 4 прагматических горизонта, в которых, по-моему, можно разворачивать этот проект, и указать, в каких именно я готов соучаствовать.

1. "Университет". Это собрание людей очень умных (но в пустом пространстве даже из умного человека глупость начинает лезть отовсюду) совершенно непродуктивно. Чтобы как-то "растянуть" ситуацию, нужно появление каких-то лиц, к кому можно обращаться. Причем это должна быть не просто аудитория, перед которой можно было бы говорить длинные речи. Сидящие в аудитории сами могут что-то спрашивать, тем самым заставляя нас размышлять. Думаю, это реально: вполне можно набрать 35-40 человек, например, по предложенной мною схеме (каждый рекомендует одного и еще есть 5 конкурсных мест). В году можно сделать 2 сессии. Я готов взять на себя оброк представить 2 курса 2 раза в год этой аудитории. Возможно, это должно быть раскрытие представленного в "Иное" материала. Так, из моего текста в "Ином" вынута вся философско-методологическая часть, которая для меня представляет наибольший интерес.

ЧЕРНЫШЕВ: Надеюсь, не мной?

ЩЕДРОВИЦКИЙ: Нет, мной. И я готов ее репрезентировать. Я готов соучаствовать в первом горизонте и организационно, и финансово, и людскими ресурсами.

2. "Клуб". Этот горизонт я вижу хуже, поэтому форма моего участия в нем для меня тоже не так ясна. Аналитики, приходящие по средам в ВПА, уже репрезентируют такой клуб. Прелесть его в том, что он короткий (1,5-2 часа), и никто не успевает никому надоесть. А создание клуба, который мог бы существовать достаточно длительно, - самостоятельная проблема. Вряд ли он может быть постоянно тематическим. Но, возможно, эти темы будут возникать время от времени. В связи с этим я бы предложил такую форму: на протяжении этих дней я называю 3 темы, которые мне хотелось бы обсудить с теми, кто пожелает, и каждый тоже называет 2-3 темы. Из этого может что-то возникнуть.

3. "Институт" или "Исследовательский центр". Я категорически возражаю против уничижения позиции эксперта или аналитика по сравнению со свободным интеллектуалом. Заказчик - довольно любопытная фигура в интеллектуальном пространстве. И если бы можно было вообразить заказчика на коллективную работу тех, кто здесь представлен (если его нет реально, то, наверное, имеет смысл его сконструировать), я готов поучаствовать в целевой работе по какой-то определенной, заданной извне теме. Т. е. не по той теме, над которой я и так все время думаю (это я могу делать и без заказчика), а над той темой, над которой приходится думать с усилием, ибо это - чужая тема, и чтобы придать ей смысл (особенно коллективный), нужно напрячься. Я готов соучаствовать с рядом людей, с коими я здесь познакомился благодаря Сергею Борисовичу, в совместном размышлении над некой темой, но если этому будет придана форма (т. е. это будет не "междусобойчик", а некая работа, типа открытого доклада).

4. "Фонд". Эта форма мне наименее видна, но я чувствую ее необходимость. Не только собравшиеся здесь, но и кто-то вовне нуждается в ситуации, когда они могли бы в течение года не заниматься беготней по заказам и мелким приработкам, а работать над какой-то темой, имея несколько тысяч долларов, чтобы свести концы с концами. Даже если на депозит положить сумму в 100000$, уже можно иметь 3-4 таких гранта и предложить их присутствующим. Я в ближайшие несколько лет не готов что-то предложить на этот грант, но вполне вижу возможность через какое-то время просить этот Фонд "Иное" о такой услуге под конкретный проект. Я знаю многих, которые готовы уже сегодня что-то представить в такой форме. Опять же я готов в настоящий момент в этом участвовать организационно и, возможно, немного финансово. А в перспективе это было бы хорошим делом. Может, это был бы вообще первый Фонд в России, который серьезно финансировал бы интеллектуальные программы.

В связи с этим я хочу выразить свое отношение к происходящему. Психологическая атмосфера за стенами этого зала была очень вольготной, а здесь очень тяжелая - во всяком случае для меня. Я испытывал укоры совести как специалист по организации коммуникации, ибо не предпринял усилий по ее переорганизации. Это моя вина, я прошу прощения. Но при этом я для себя принял следующее решение.

Это знакомство. Генисаретского и Глазычева я знаю много лет, можно сказать с рождения; Радаева и Фадина - около 5-6 лет; с Кургиняном мы познакомились 1,5 года назад, и с тех пор просто приглядывались друг к другу; остальных я не знал вообще. Поэтому я благодарен Чернышеву уже за то, что он нас познакомил. И в рамках этого растянутого знакомства все происходящее было сносно. Но в дальнейшем я готов обсудить тему "Смысл коммуникации и взаимопонимание", может быть, как общую тему или как тему для какой-то группы.

ЧЕРНЫШЕВ: Мне радостно было слушать Петра. Во втором издании книги "После коммунизма" можно прочесть, что в 1990 г. была создана структура, включавшая пять организаций под одним и тем же названием "Гуманус" - интеллектуальный клуб, университет, исследовательский центр, фонд и издательство (о последнем Щедровицкий не сказал). Все они существовали с разной степенью успешности. Каждая из них что-то сделала. Почему это не существует сейчас - отдельная тема. Здесь просто речь идет об общей значимости (потому что не я один тогда это придумал) попыток разных людей с разных сторон угадать формы институциализации, в которых могло бы осуществляться хотя бы простое, а лучше, конечно, расширенное воспроизводство того, что можно называть самосознанием, элитой - разными словами. Мне ближе всего "самосознание общества". Я готов сотрудничать по всем этим направлениям, используя как позитивный, так и негативный опыт "Гумануса". Для меня все, что я делал и делаю, является дальнейшим вгрызанием в проблему запуска расширенного воспроизводства интеллектуального ресурса, включая его институциализацию.

ПАНАРИН: Я хотел бы назвать свою реплику так: "Диалектика серьезного и несерьезного в культуре XX в."

Просто я начинал сегодняшнее заседание, и некоторых коллег, очевидно, напугала моя серьезность. И со свойственной ему озорной ироничностью предупредил против звериной серьезности. Поскольку предупреждение было несерьезным, я был готов отмолчаться. Но потом меня уже с некоторой, я бы сказал, комиссарской или звериной серьезностью предупредили по поводу моей серьезности. И тогда я решил, что все-таки здесь есть некоторая проблема, по поводу которой надо объясниться.

В начале XX в. в России появились очень серьезные молодые люди, называвшие себя марксистами (коими они и были, наверное). Им удалось организовать недовольство русской культурой как недостаточно серьезной и недостаточно дисциплинированной - и внизу недисциплинированной (с крестьянской витальностью, карнавальностью, мифологией), а уж вверху, со стороны интеллигенции, тем более (помните "истеричный истасканный хлюпик, называемый русским интеллигентом" и т. д.?). Тогда возник официозный текст, ортодоксальная норма, категорически запрещающая все несерьезное. Т. е. возникла вездесущая тоталитарная серьезность. Думаю, она искоренила очень многое в нашей культуре.

У меня сильно развито чувство противоречия. Когда меня исключали из МГУ за неверие в марксизм-ленинизм, в частности, мне инкриминировали, что я постоянно ироничен, что у меня какая-то антигосударственная ироничность.

Но вот прошло некоторое время, и где-то в 1970-х гг. возникли другие пролетарии. До этого были пролетарии Маркса, и было общество как единая фабрика - очень серьезное общество с винтиками и колесиками вместо людей. Теперь же возникли пролетарии неофрейдизма, которые стали говорить: "Был великолепный юноша Эдип, убивший ненавистного отца как воплощение всего ненавистного, всех ненавистных консервативных ценностей - и дисциплины, и аскезы, и героики, и самоотверженности. И вот тогда в западной культуре был подготовлен новый категорический запрет - запрет на серьезность".

Пролетарии Фрейда подготовили постмодернизм. Постмодернистская ирония как раз и заключается в том, что культуре категорически запрещено иметь процедуры (и человечество даже убеждается в том, что не может иметь процедур), отличающие добро от зла, красоту от безобразия, подлость от добродетели и пр. Эта постмодернистская ирония, столь далеко зашедшая, меня тоже очень пугает. Культуру отлучают от пафоса и даже от идеала.

И когда возник новый запрет - на этот раз на серьезность, на разговор об идеале и на пафос, - мне, в противовес, опять захотелось стать серьезным. Вот почему я серьезен.

МАЛЯВИН: Мне тем более неудобно вторично занимать ваше внимание, поскольку так много светлых умов, присутствующих здесь, не имели возможности высказаться по существу. Но мне хотелось определить ряд вещей, приятных для большинства. Мне хотелось бы развеять сомнения по поводу того, зачем мы здесь, почему нас кормят и ничего от нас не требуют и т. д.

Я не читал сборника целиком, ориентируюсь только на прозвучавшие в этом зале выступления, однако по множеству признаков убедился: мы все - люди, очень близкие друг другу. Эти признаки не могут быть артикулированы или систематизированы. Чань-буддийские проповедники говорили, что в компании честных людей вор видит вора с первого взгляда, им нет необходимости представляться друг другу. Набор этих признаков неуловим для посторонних людей (никакой диверсант и шпион не выявит их со стороны), тем не менее он присутствует, мы же его не замечаем. Но не нужно этого бояться. Нужно довериться этой реальности.

Метафора о воре восходит к более древней даоской метафоре о матери и ребенке. Младенец понимает мать вообще без слов и даже без самого понимания. Мы должны учиться у товарищей женщин такому тонкому прочувствованному пониманию. А то нам иногда просто не хватает чувства юмора - мы все пытаемся обязательно что-то решить, постановить или разработать. Разве это все, что нам дано в жизни?! Да мы вместе еще до того, как начали решать эти проблемы! Неужели непонятно?!

Я бы хотел просто указать на это поле нашей совместности, которое я называю полнотой человеческого присутствия, и которое является символической реальностью. Я не буду читать лекцию о том, что такое "символическая реальность", но она существует, и это то, что нас должно объединять.

В этой связи я позволю себе пару замечаний по болевым точкам, учитывая, что мы все - воры и понимаем друг друга без саморекомендаций.

Во-первых, по поводу бегства в Лавру или вхождения в Кремль. Мы почему-то забываем очевиднейшую вещь - бегство в Лавру было совершено для того, чтобы взять Кремль! Между тем это и есть центральная проблема или, если угодно, метапроблема (тут очень любят научный язык), которую нам нужно решать: каким образом бездействием победить действие и превратить его в высшее действие? Это и есть символическая реальность. Более того, это и есть вообще фундаментальная проблема человеческого существования.

Надо сказать, что все великие цивилизации имели ее своим ядром. Мне более известная китайская цивилизация прожила с этой проблемой 5000 лет. Я бы дал один совет, как человек, который изучает эту цивилизацию (она началась по крайней мере одновременно с минойской, но в отличие от нее дожила до XX в.), перефразировав известное высказывание: поставьте неразрешимую проблему, и народ к вам потянется! Т. е. все будут отлично жить еще тысячу лет. Другое (уже второстепенное) дело, что это может быть оформлено или не оформлено догматически. Это надо принять спокойно, без ненужного интеллигентского надрыва, истерики. Что из этого вытекает?

Понятие культуры можно было бы переосмыслить совершенно иначе. Все-таки триада "традиция-культура-цивилизация" позволяет нам увидеть в культуре среднее между традицией и цивилизацией, отнестись спокойнее ко многим вещам.

здесь сказал, что на Востоке не создали великой культуры, потому что не было слова. Однако если мы имеем на Востоке эту полноту символического человеческого присутствия, то, естественно, там не может быть слова в нашем понимании. Многие русские авторы, включая Мережковского, считали, что Япония и Китай - это вершина культурности. Полагаю, японец не менее, а более нас культурен. Мне этот тезис Панарина не понятен принципиально. Другое дело, что сказать человеку Восточной культуры. Но ему и не надо говорить, потому что полноту бытия вы все равно не выскажете! Однако вы можете ее нести в себе.

Я не буду вдаваться в детали. Я лишь указываю на те точки, которые можно продумывать. Вообще эта триада, может, и ограниченная, и неправильная. Тем не менее, как говорят итальянцы: "Si non e vero e bon trovato". По крайней мере, она позволяет понять многие вещи в практике культур. Например, она позволяет обучить людей хотя бы понимать необходимость духовной жизни, иерархии и т. д. Я просто не вижу другого способа это сделать. Иначе мы впадаем в тот самый пафос понижения уровня (точнее, антипафос), от которого мы все и страдаем.

Наверное, в этих рамках должен быть поставлен и разговор об игре. Я понимаю людей, предлагающих нам поиграть, отводя себе роль кукловода, а остальным кукол. Но игра, если мы ее действительно начинаем, имеет конец. Мы забываем об этом. Игра кончается рано или поздно. Мы можем, конечно, отворачиваться от этого, но развязка в игре неизбежно наступит. Как бы в конечном счете кукловод не оказался бы в полных дураках, в положении Карабаса-Барабаса! Поэтому я бы попросил углубить это понятие. Мне не совсем ясна гуманитарная миссия этого высказывания.

МАХНАЧ: К реплике коллеги Панарина. Льюис однажды отметил, что дьявол абсолютно лишен чувства юмора. К счастью, мы не лишены.

Мое упущение, что я не сказал об этом раньше, но есть еще одна масштабнейшая задача, философская, методологическая (и далее по нисходящей), сопоставимая с задачей воздействия на пятую власть или участия в грандиозных проектах коллеги Волкова. Это - проблема среды обитания.

Я соприкасался с ней, много лет занимаясь проблемой охраны памятников культуры. Уже тогда было ясно, что эта проблема многоаспектна, что это - не охрана памятников, а охрана среды обитания. Я готов каждому объяснить, почему среда обитания, как городская, так и сельская, создаваемая последние 3/4 века в нашей стране, для человека непригодна; и почему мы живем за счет сохранившихся кусков старой среды обитания. (Думаю, по этому поводу многое могли бы сказать и наши коллеги Глазычев и Бедник.) Эту проблему необходимо доводить до сведения образованной части общества!

Я исхожу из того, что Пиргос и Фира на о. Санторин - нормальная среда, и мы могли бы обитать в ничуть не худшей. Это касается всего комплекса психологических проблем, социологических и даже проблемы состояния нашей церковности.

Один из примеров. С нами, к сожалению, нет коллеги Каганского. Его наука, единственная из всех, приняла категорию "мегаполис" как категорию, от города принципиально отличную. Ни социологи, ни историки, ни политологи этого не сделали - сделали только географы. Это наше методологическое упущение.

Из этого вытекает очень и очень многое. Возможно, мегаполис - неизбежное зло. Однако даже если это так, ужасно, что они существуют, что люди живут не в городах, а в мегаполисах. Я, кстати, урбанист, и меня не тянет на травку. Но Москва - не город.

Данная тема для интеллектуалов такого масштаба, которые присутствуют здесь. Думаю, кроме перечисленных мною поименно, в той или иной степени она профессионально затрагивает и большинство остальных. Благодарю вас.

АНЦИФЕРОВА: Для меня все происходящее существует в двух пластах. Есть пласт содержания и пласт формы. Здесь много говорится о том, какую более продуктивную форму могло бы принять наше совместное пребывание.

Я смотрю, как наша Администрация работает, и вижу, что избранный ею способ ведения заседаний очень напоминает способ ведения группы под названием "групп-анализ". Есть такая психотехнология, состоящая в том, что собирается группа, есть ведущий, и ведущий структурирует группу, обозначает какие-то временные рамки и время от времени произносит какие-то короткие реплики.

Может быть, наша Администрация сама не знает о том, что существует такой способ производства смыслов.

ЧЕРНЫШЕВ: Не знает.

АНЦИФЕРОВА: Тем не менее администрация выдерживает эту линию.

Если мы рассмотрим наше собрание, то все существующие стадии групповой динамики (forming, storming, norming, performing) мы вроде бы прошли. Сейчас мы уже говорим, что может получиться из нашего проекта.

Я знаю, как делается этот групп-анализ, и не могу сказать, чтобы это делалось слишком уж успешно. Хотя чем строже соблюдается эта психотехнология, чем правильнее проводится группа, тем больше порождается общих смыслов и новых метафор.

ЧЕРНЫШЕВ: Всем сердцем принимаю Ваш скрытый упрек в недостаточном профессионализме, но вместе с тем безумно счастлив: оказывается, я изобрел еще один велосипед, ибо не подозревал об этой технологии. Если мы действительно провели наши собрания в соответствии с ней, моей журденовской гордости нет границ.

В заключение хотел бы сказать следующее.

"Иное" прорастает через нас. В этом процессе можно оказаться как тем, кто его культивирует, так и тем, кто за этим наблюдает; так и тем, кто его питает и перевоплощает себя в его плоть; так и тем, кто оказывается асфальтом, сквозь который оно прорастает (при этом асфальт, как и росток, естественно, страдает). Все, что в моих силах, я пытаюсь делать, чтобы никто из моих знакомых асфальтом не оказался. А что касается выбора одной из трех остальных ролей - тут уж каждый выберет по тому, что ему дано, какая из ипостасей "Иного".

Одновременно, попутно отвечая еще раз на вопрос (первый ответ Андрей Кураев не услышал), хочу сказать, что в его работе среди прочих великолепных вещей меня привлекла прежде всего мысль о том, что "Иное" - это не та вещь, которую можно по собственному желанию брать и изучать. "Иное" - такая вещь, которая нас всех уже берет. Оно может взять и за горло, и за сердце... И оно не спросит, оно уже идет, оно тут, витает.

Поэтому происшедшее здесь событие значимо. Если кому-то кажется, что это не так - постепенно понимание придет. Эффективность его весьма невысока по сравнению с тем абстрактным идеалом, которому оно могло бы соответствовать, но она отлична от нуля. В меру своих сил и я, и другие пытались помочь себе и другим вслушаться в эту небесную флейту (в соответствии с квалифицированным переводом Малявина китайской классической книги "Чжуан-цзы").

Я испытал глубочайшее удовлетворение от многих вещей, которые происходили здесь. Наверно, можно было бы сделать больше. Но тут нужно, чтобы кто-то на мое место стал, а я бы с удовольствием занял свое. По крайней мере, убежден в одном (с точностью до Аннушки, разливающей масло, естественно) - упорным трудом можно добиться того, что когда здесь соберемся мы или те, кто будут вместо нас, кого выберет "Иное" на следующее событие (будет ли это симпозиум или нет, я не знаю, но, надеюсь, это будет Крит), выяснится, как много важного случилось здесь, каков масштаб этого первого шага, и как далеко мы уйдем от той беспорядочной перебранки, которой внешне иногда кажется то, что происходит за этим столом.

Надеюсь, что в будущем году на Санторин попадет большее число людей, и что не я один там камни в мешочек буду собирать. Поэтому огромное спасибо всем, кто дотерпел до конца.

КУРГИНЯН: Позвольте реплику!

ЧЕРНЫШЕВ: Пожалуйста.

КУРГИНЯН: Прежде всего, я хотел бы обратить Ваше внимание на то, что реплика "вор видит вора" с репликой "взять "Иное" сосуществуют вполне в духе Лао-цзы!

Что касается воров, то, во-первых, они видят, и прекрасно видят! И вся моя речь, которую не до конца понял г-н Панарин, заключалась как раз в попытке объяснить, что они видят (конечно, все это - метафоры) и, соответственно, знают друг друга. Поэтому здесь вопрос один. Был такой дурацкий детективный фильм "Приют Абеляра". Когда там воры сходились в одном пространстве, они договаривались, что вот в этом пространстве они не стреляют. Моя речь содержала приглашение к этому танцу, и больше ничего.

Во-вторых, такое видение вора в ворах совершенно исключает доверие к реальности, потому что реальности доверяют те, кому эти воры лезут в карман. Вот те должны доверять реальностям бытия, а эти-то доверяют второй, параллельной реальности!

В-третьих, у этих воров существует понятие внутреннего договора (своя этика, законы, язык, джентльменские правила). Мне бы хотелось тоже чуть-чуть обратить на них внимание.

В-четвертых, в связи с разговорами о молчании, о несказанном я хотел бы сказать, что мы безумно много в последнее время начали обсуждать в культуре проблему молчания. Создался какой-то замкнутый круг. Мы все говорим, но когда нас собирают на симпозиум, мы вдруг говорим: "А зачем мы вообще говорим? Давайте помолчим!" Однако это делается в других местах, и для этого существуют другие технологии.