Воспоминания воздушного связиста (стр. 2 )

Оставшись один, я пошел в Мологино, там стояли наши танкисты. Попросил у них бензина, чем черт не шутит, а вдруг мой самолет полетит на танковом горючем?! Но не тут-то было, в своем упорном нежеланий заводиться он был похож на заупрямившегося ослика, которого я впервые увидел во Фрунзе.

На следующий день командир звена привез долгожданный бензин, который мы залили в бак, смешав с горючим, взятым мною накануне у танкистов. Мотор завелся, самолет взлетел, но до самого Торжка за нами тянулся шлейф густого черного дыма. Хочу сказать, что этот случай возымел свое положительное действие: с тех пор и до конца войны я никогда больше не терял ориентира ни в обычных полетах на связь, ни выполняя полеты к партизанам или на бомбометание, ни будучи шеф-пилотом командующего 1-м Прибалтийским фронтом Ивана Христофоровича Баграмяна,. В январе 1942 года успешно наступала 4-я ударная армия под командованием генерал-лейтенанта Андрея Ивановича Еременко и 3-я ударная армия под командованием генерал-лейтенанта Максима Алексеевича Пуркаева. 39-я армия вышла в район Сычевки в тыл Ржевской группировки противника. В прорыв, образованный 39-й армией, были введены 29-я армия и 11-й кавалерийский корпус, развивавший наступление в направлении Вязьмы. Враг оказывал упорное сопротивление, стремясь перерезать коммуникации 29-й и 39-й армий и кавкорпуса. 5 февраля немецко-фашистские войска развернули наступление против 29-й армии западнее Ржева и отсекли ее от 39-й армии, опоздавшей с перегруппировкой, что позволило противнику, разгадавшему, видимо, план нашего командования, отрезать коммуникации и окружить 29-ю армию.

Вначале это обстоятельство не особенно беспокоило командование, так как для восстановления коммуникаций необходимо было пробить всего-навсего четырехкилометровую брешь. Но противник лихорадочно закреплялся на занятых рубежах, окружение двух армий стало фактом и потребовало соответствующих мер как по материальному обеспечению с воздуха, так и по воздушной связи с ними. Задача эта была возложена на наш 664-й авиаполк. Полеты приходилось совершать только в ночное время, выбор площадки производить только с воздуха, условный сигнал на посадку самолета — 3 факела, расположенных на вершинах равностороннего треугольника. Выбор площадки ночью с воздуха представлял известные трудности: случалось, что условный сигнал подавался с запозданием, приходилось делать по несколько заходов на посадку, гитлеровцы засекали самолет и открывали артиллерийский обстрел. Командованию 29-й армии приходилось часто менять КП, а нам — место посадки.

К концу февраля 1942 года от нашего 664-го ближнебомбардировочного авиационного полка осталось только пять экипажей, и мы продолжали летать на связь. Летали почти над самой землей, чуть ли не задевая шасси за верхушки деревьев, над просеками лесов и руслами рек. По ночам бомбили передний край, кишевший немцами и боевой техникой. Взлетали на предельную высоту над нашей территорией, а оттуда на малых оборотах бесшумно планировали прямо на цель, обрушивая смертоносный груз на голову не ожидавшего подобного сюрприза врага. По-2 — самолет почти беззащитный в воздухе, все его оружие — это смелость и находчивость, смекалка и выдержка пилотов, от которых требовалось многое: умело выйти из-под огня зениток, ловко вырваться из лучей прожекторов, невидимкой ускользнуть от вражеского истребителя.

В конце февраля наш полк был расформирован, а оставшиеся пять экипажей направили в разные точки. По данным архива Министерства обороны, 664-й авиаполк совершил 198 вылетов на связь на Калининском фронте при защите Москвы (ЦАМО, ф.140, с.213, д.1а, л.9).

Для нас, неуспевших закончить 10 классов до войны, аттестатом зрелости стал фронт.

Звено Саши Гупалова, в состав которого входил и я, направили в Мигалово и Змеево, села, расположенные в 4-х километрах на север и юг от г. Калинина, для обучения прыжкам с парашютом слушателей спецкурсов, которых готовили для заброски в тыл врага.

Это были, в основном, девушки 18—20 лет, уроженки Московской и Калининской областей, прошедшие трехмесячную подготовку радистов, связистов и подрывников. В течение марта мы обучили прыжкам 190 девушек и 6 юношей. Это были добровольцы, страстно желавшие отомстить захватчикам за поругание родной земли, с решительным бесстрашием совершавшие тот шаг, за которым была неизвестность, а, возможно, пытки и смерть.

Больше всех запомнились мне две девушки: Шура Соколова и Аня Воробьева, чистая девичья красота которых не оставляла равнодушным никого, особенно нас, знавших к чему готовили себя девушки. Они были совершенно разными по складу характеров, но целеустремленность девушек вызывала всеобщее уважение. Зная, что им предстоит разлука, они всегда были вместе. Наиболее эрудированный из нас Саша Гупалов сказал как-то, что «у этих девушек «легкое дыхание» и несгибаемая воля». Только много лет спустя, читая как-то рассказы , я понял, какой смысл вложил писатель в эти слова, и какая нелепая и страшная вещь война, сколько прекрасных, возвышенных душ погубила она! Я никогда больше не встречал этих девушек и мне ничего не известно о судьбах Шуры и Ани, и хотя промежуток времени, в который я их видел, промелькнул, как полет кометы, след в моей памяти от встречи с девушками остался такой же светлый, как след падающей звезды на темном небосклоне.

В конце апреля разлетелись по разным направлениям вражеского тыла разведчицы и подрывники, а нас откомандировали в 3-ю воздушную армию, где формировалась 357-я отдельная авиаэскадрилья. В ее составе насчитывалось вначале всего три звена, не включая звено командующего 3-й воздушной армией Героя Советского Союза, генерал-майора Михаила Михайловича Громова, легендарного Громова, совершившего в 1937 году вместе с и перелет Москва-Северный полюс-Сан-Джасинто, человека, чье имя прочно вошло в историю Советского Союза и его славной авиации. В состав громовского звена входили бывшие летчики гражданской авиации, имевшие большой опыт вождения самолета По-2 Иван Михайлович Масленников, Андраник Петрович Коваленко и Иван Федорович Ванякин, у которых мы - молодые пилоты учились летному мастерству.

357-я авиационная эскадрилья стала эскадрильей первых воздушных связистов и осуществляла полеты над территорией трех областей: Калининской, Смоленской и Витебской. Лесисто-болотистый рельеф Калининской области затруднял наши полеты. Зима выдалась суровая, высота снежного покрова достигала полутора метров, в этих условиях бездорожья, как воздух, нужна была воздушная связь. Легко представить потребность в ней, если, скажем, штаб фронта находился в Кувшиново, а Великие Луки и Велиж — в 250—300 километрах. За один день наши пилоты совершали по 2 — 3 вылета на задание. Засекут, бывало, фашистские истребители «русиш фанер» и начинается погоня. Выдержку надо было иметь железную: малейшая ошибка — и зацепишься за верхушки деревьев или врежешься в землю. Выручала хорошая маневренность По-2, в любую минуту можно было спланировать, увернуться от удара, показав разъяренному фашисту хвост. Но... на войне, как на войне. И многие однополчане погибли при выполнении боевых заданий. «Малая авиация» выполняла большие задачи, внося и свой, пусть не очень заметный, вклад в нашу славную победу.

Железным правилом полетов на связь было «чем ниже, тем надежнее», но отсюда вытекала трудность ориентировки на местности, приводящая иногда к трагическим последствиям. Совершая свой первый полет в Москву на высоте 330 метров, я понял, как много значит высота, что я могу ориентироваться даже на незнакомой местности и почувствовал себя просто именинником.

В тот памятный день 2 июня 1942 года меня срочно вызвали на аэродром. Командир эскадрильи сделал вместе со мной несколько кругов над летным полем, проверив на фигурах высшего пилотажа мою технику пилотирования и неожиданно спросил, был ли я в Москве. Узнав, что я родом из Сибири и в столице никогда не был, сказал, что мне поручается доставить подполковника в столицу. Он развернул карту и стал называть подмосковные пункты, над которыми мне придется пролетать.

— Пролетишь Сходню, Крюково, впереди будет Химкинское водохранилище, справа от него — аэродром Тушино. Минуешь Тушино и прямо перед собой увидишь поле центрального аэродрома. Там и произведешь посадку.

Полет прошел отлично, на протяжении всей трассы видимость была идеальная, ориентиры просматривались за 15—20 километров.

За несколько часов, бывших в моем распоряжении, я прошелся по Ленинградскому шоссе до Белорусского вокзала. Размах столицы поразил меня, дома, похожие на корабли, не шли ни в какое сравнение с до сих пор виденными мною. Не боясь выглядеть провинциалом, я подолгу рассматривал заинтересовавшие меня своей архитектурой здания. Пройти до конца по улице Горького мне не удалось, оставалось мало времени: весь пройденный путь надо было проделать в обратном направлении.

Дыхание военного времени чувствовалось во всем: город был забаррикадирован, стекла заклеены крест-накрест бумажными лентами для большей стойкости при бомбежке. Не было гуляющих прохожих, кроме меня, люди по-деловому куда-то спешили, шла жестокая война.

Вернувшись в часть, я долго делился с ребятами впечатлениями о полете, рассказывал, как легко ориентироваться на высоте, как прекрасна даже в военное время столица нашей Родины — Москва (среди ребят не было москвичей и тех, кто сумел побывать в ней до войны), и как хотелось всем нам побывать на Красной площади и в Мавзолее . На душе у меня было легко и радостно, как будто мною пройден какой-то этап в жизни «ну, наконец, увидел!».

В июне 1942 г. на фронте было затишье, но летать на связь приходилось в обычном ритме. Наиболее опасными считались полеты к линии фронта и через нее. Тут надо было иметь зоркий глаз и крепкую шею — приходилось следить за землей и за воздухом: шея поворачивалась чуть ли не на все 360 градусов.

Однажды, выполняя очередное задание с штурманом Л. Неуйминым по маршруту Б. Кузнечиково— Машутино—Торжок—Мигалово, подлетая к Торжку, мы увидели девять «юнкерсов-88», бомбивших станцию. Вдруг двое из них отделились от группы и направились в нашу сторону. Идея в такой ситуации появляется мгновенно: выбираю первую же поляну у леса, приземляемся, выключаю мотор и со штурманом быстро бежим в лес. Ждем. К счастью, в это время с аэродрома Горошино поднялась четверка наших истребителей и немцы, заметив их, забыли про нас, набрали высоту и улетели в сторону Ржева. Мы же вернулись к самолету и продолжили полет по намеченному маршруту.

2 июля 1942 года немцы развернули наступление против войск 36-й армии Калининского фронта, занимавшей выступ в районе города Белого. Вражеские войска нанесли удар в самой узкой части коридора, по которому эта армия связывалась с основными силами фронта. Противнику удалось прорвать оборону и перерезать коммуникации 39-й армии. Командованием фронта был разработан детальный план вывода армии из окружения. Доставка секретного пакета лично командарму была возложена на три экипажа: командира нашего звена А. Гупалова, пилота А. Мельникова и капитана И. Жукова из другого полка. Командующий фронтом лично следил за выполнением задания. Самолеты вылетели с интервалом пять минут и без происшествий приземлились в районе расположения штаба армии. Возвращение сложилось труднее. При артиллерийском обстреле вражескими снарядами были разбиты самолеты Мельникова и Гупалова, уцелел только самолет Жукова, который с командующим на борту сумел вернуться обратно в Андреаполь. За выполнение этого задания военный летчик капитан М. Жуков был награжден орденом Ленина. А летчики Гупалов и Мельников в течение двух недель выходили из окружения. Гупалов и Мельников были награждены орденами боевого Красного Знамени.

Свыше трех недель продолжались бои в этом районе, в ходе которых большая часть войск 39-й армии отдельными частями и подразделениями прорвались на участках южнее и севернее города Белого.

В июле—августе 1942 года мне довелось на своем У-2 летать с . Михаил Михайлович был талантливым командиром, виртуозным пилотом. С ним мы летали в расположение 212-й штурмовой авиадивизии, которой командовал не менее известный летчик Георгий Филиппович Байдуков, чье имя вместе с именами и в 1936—1937 годах облетело весь мир.

Приземлившись в деревне Кошуево, заранее зная, кого мне придется везти, я вглядывался в лица, пытаясь определить, кто из них Георгий Филиппович? Невдалеке стоял невысокого роста человек в технической куртке и пилотке. Как раз на него я меньше всего бы подумал, что это может быть Байдуков. Смотрю, человек в технической куртке подходит ко мне и, приветли­во улыбаясь, говорит:

— Вы прибыли за мной? Я — Байдуков.

Сейчас трудно передать охватившее меня тогда радостное волнение оттого, что я не только вижу этого прославленного летчика, но мне оказано доверие лететь с ним по полкам вверенной ему авиадивизии. Полет наш проходил на юг, в район Ржева, по деревням Бошарово и Луковниково. В конце поблагодарил меня за грамотный полет, хорошую технику пилотирования и ориентировку на высоте 5—10 метров. За все годы, которые связывали меня с авиацией, эта похвала была первой и самой лестной. С тех пор прошло много лет, я постарел, но до сих пор вспоминаю и рассказываю об этом с большой гордостью.

Лето 1942 года было трудным и напряженным для советских войск. На советско-германском фронте в результате неудачных боев в Крыму, под Харьковом, Воронежем и в Донбассе резко обострилась стратегическая обстановка. Советские войска отступали, оставляя врагу богатые промышленные и сельскохозяйственные районы. Надо было остановить врага, продвинувшего­ся к Волге и Северному Кавказу.

2 августа 1942 года командир нашей авиаэскадрильи зачитал Приказ Народного Комиссара Обороны № 000 «Ни шагу назад!». Таким теперь должен быть наш главный призыв: «Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности». При чтении приказа у многих из нас мороз пробегал по спине. Приказ сыграл большую роль в деле мобилизации всех сил и средств на отпор врагу и в переломе в ходе боевых действий.

5 августа 1942 года мне было дано задание лететь в Москву с поэтом Эль Регистаном (настоящая его фамилия Уреклян, Габриэль Уреклян), корреспондентом газеты «Сталинский сокол», написавшим в творческом содружестве с поэтом С. Михалковым слова «Гимна Советского Союза».

Взлетели, взяли курс на столицу. Подлетая к железной дороге Торжок—Ржев, справа, на высоте 800 метров, километрах в четырех от нашего самолета, я заметил «мессершмитт-109». Вижу, он начинает снижаться до высоты 400—500 метров и торопливо заходит мне в хвост. Быстро разворачиваюсь и ныряю под него. Немец дал пулеметную очередь по самолету, но пикировать на нас побоялся, так как на малой высоте он был бы не в состоянии вывести громоздкую машину из пике и мог врезаться в землю. Несмотря на это, немец продолжал настойчиво преследовать нас. Он, как коршун за добычей, гонялся за нами, посылая вслед разноцветные стрелы трассирующих пуль. Мне пришлось снизить самолет до предела и лететь, увертываясь, в коридорах деревьев и вдоль просек. Но немец словно прилип и делает уже пятый заход. В эти решающие для нас минуты — жизнь или смерть — нервы мои были напряжены до предела, мозг работал лихорадочно. Поэт Эль Регистан, повернувшись к задней кабине, постоянно подсказывал, с какой стороны заходит враг.

Воздушная погоня продолжалась пятнадцать минут, закончившись неудачей для фашистского летчика.

Прощаясь, Эль Регистан крепко пожал мне руку как старому знакомому, и едва заметная улыбка тронула его добродушное лицо. И уже после, прилетев к нам в армию еще раз, написал мне записку, в которой выражал благодарность и глубокую признательность за ведение неравного воздушного поединка. Эту записку я храню до сих пор как реликвию тех далеких, по памятных военных лет.

Однажды, когда я вернулся с очередного задания, в столовую зашел комиссар эскадрильи Яков Исакович Лельчук и заговорил о том, что пора подавать заявление о приеме в кандидаты ВКП(б), дескать, воюешь ты хорошо и комсомол тебя будет рекомендовать как отличившегося в боях. И, вынув из планшета лист бумаги и ручку, он прямо в столовой заставил меня написать заявление. Мне очень радостно и лестно было оттого, что сам комиссар оказывает мне большое доверие, считая меня, двадцатилетнего солдата, достойным быть членом Коммунистической партии.

— А насчет возраста ты не сомневайся, в партию принимают с восемнадцати. Воюешь ты крепко, а это — главное. Я думаю, ты оправдаешь наше доверие, — добавил он.

На первом же собрании в конце августа 1942 года меня приняли кандидатом в члены партии.

В сентябре—октябре 1942 года мы все чаще и чаще летали на юго-запад от Кузнечикова на будущий наш аэродром Понизовье, куда уже перебазировались штабы воздушной армии и фронта.

Из Понизовья мы совершали полеты в район Духовщины и Белого, где широким фронтом в лесах Смоленщины развернулось партизанское движение, где наши разведчики смело действовали в тылу врага. Мы, летчики-связисты, ориентируясь по обстановке, чувствовали, что вот-вот и наш Калининский фронт должен перейти в наступление.

День и ночь, не зная усталости, трудились техники и механики у самолетов. Не было случая, чтобы машины подводили в воздухе, в самых трудных условиях и ситуациях моторы работали безотказно. Пилоты с большим уважением относились к своим техникам и механикам, любовно называя их «мастера — золотые руки».

7 ноября 1942 года нашлись два героя-панфиловца. Мне вместе с фотокорреспондентом Калининского фронта пришлось вылететь в район города Холма, где находилась 8-я Гвардейская Панфиловская дивизия. Здесь перед строем им были вручены звезды Героев Советского Союза. Я запомнил одного из героев — Васильева, он был родом из Кемерово.

В конце ноября наши войска перешли в наступление в районе Великих Лук и уже через пять дней окружили город. Одновременно, с целью нанесения по врагу массированного удара, 25 ноября началось наступление 41-й армии южнее города Белого.

На нашем фронте к концу ноября в районе городов Холма, Великих Лук, Велижа, Белого и Ржева было сосредоточено около тысячи боевых самолетов. Солнечными днями погода нас не баловала. Осенняя слякоть затрудняла продвижение наземных войск и полеты авиации. Иногда плохая погода работала и на нас: облачность от 50 до 100 метров вполне устраивала — можно было не бояться вражеских самолетов и чувствовать себя в полете относительно спокойно.

В конце 1942 года войска Калининского фронта вели активные боевые действия, сковывая противника, лишая его возможности передислоцироваться, помогая тем самым защитникам Сталинграда. В январе окруженный в Великих Луках вражеский гарнизон капитулировал. Начатая 24 ноября 1942 года Великолуцкая операция закончилась 20 января 1943 года. Много пришлось поработать в период так называемой «Демьяновской операции».

3-я воздушная армия с момента своего формирования (май 1942 года) активно включилась в боевые действия: прикрывала и поддерживала войска в захвате плацдармов, вела воздушную разведку и бои местного значения. Осенью 1942 года 3-я воздушная армия получила пополнение, в ее состав прибыли 292-я штурмовая авиадивизия полковника , а также были приданы 1-й бомбардировочный, 1-й и 2-й истребительные, 1-й и 2-й штурмовые корпуса.

Как-то зимой произошел курьезный случай: наш летчик Викентий Смирнов летел из Большого Кузнечикова в Понизовье. Помнит, что пролетел Селижарово, а очнулся на земле, как потом выяснилось, в двадцати километрах от Селижарово, в фюзеляже самолета без плоскостей. Оказалось, он уснул, и все это расстояние самолет летел без управления, спланировал и приземлился в глубокий снег, при посадке у самолета были оторваны крылья. Пилот же остался без единой царапины, а мы потом долго подшучивали над ним, спрашивая, что бы он делал, если бы самолет спланировал наоборот? «Стал бы Икаром», — отшучивался Викентий Смирнов.

2 января 1943 года меня приняли в члены ВКП(б). Заместитель командующего по политчасти 3-й ВА полковник Николай Петрович Бабак вручил мне партийный билет в штабе армии в деревне Ивахново. Вот уже более 46 лет я с гордостью ношу его, соизмеряя все свои дела и поступки в большом и малом по делам и задачам, которые ставит перед нами Коммунистическая партия.

На Калининском фронте 23 февраля 1943 года в бою за деревню Чернушки Псковской области совершил свой бессмертный подвиг рядовой Александр Матросов, клонивший своим телом амбразуру вражеского дзота, мешавшего продвижению наших войск. Это был «бросок в бессмертие», благодарные потомки не забудут никогда высшее проявление любви к родной земле простого советского юноши, которое всегда будет вызывать чувство восхищения осознанностью жертвы, осознанностью, имя которой — подвиг, цена которой — человеческая жизнь. С тех пор прошло уже немало лет и пройдет еще больше, но подвиг Александра Матросова будет неизменно служить всем поколениям советских людей ярким примером беззаветной любви к родной отчизне.

Войска Калининского и Западного фронтов, ломая упорное сопротивление врага, в марте 1943 года успешно провели Ржевско-Вяземскую наступательную операцию. В результате активных боевых действий в полосе по фронту свыше 300 километров они продвинулись на запад на 130—180 километров и освободили города Ржев, Белый и Вязьму. Авиаторы 3-й воздушной армии активно содействовали успеху наземных войск, они совершили сотни боевых вылетов на штурмовку целей и срывы контратак танковых группировок противника, сбили десятки вражеских самолетов в воздушных боях, прикрывали войска, постоянно снабжали командование армии и фронта данными воздушной разведки. За активные боевые действия многие авиаторы были награждены боевыми орденами и медалями, а отличившиеся авиационные части и соединения получили почетные наименования — «Ржевские».

После осенне-весенней кампании наш Калининский фронт перешел к обороне. Командующим фронтом в мае 1943 года был назначен генерал-полковник .

Запомнился мне полет в густом тумане, который мы с командиром эскадрильи выполняли из Понизовья в Б. Кузнечиково. Командир летел с командующим 3-й воздушной армии , я — с подполковником Вахмистровым. В тот день снег был очень липкий. Командир сразу же поднялся в воздух, а я только после четвертой попытки взлетел и взял курс к железной дороге Торопец—Андреаполь. Летел вдоль железной дороги при плохой видимости, опасаясь врезаться в машину командира, летевшего впереди.

Пролетел Андреаполь, Селижарово и, не долетая до Кувшиново, вспомнил, что в двадцати километрах находится станция Брылево, а на станции — водонапорная башня. Я сильно заволновался, боясь врезаться в ее бетонные опоры. И вот она передо мной. Я взял ручку на себя, самолет взмыл вверх и сразу попал в облачность. Пролетев немного, я стал отжимать постепенно ручку, чтобы вновь увидеть в тумане землю и выйти на железную дорогу. После всех перипетий я еле вышел на нее. За Кувшиново небо прояснилось и я, наконец, приземлился в Б. Кузнечикове.

И вот тут я испугался за командира эскадрильи, которого на аэродроме не оказалось. Все могло случиться: сплошная облачность и башня на пути... Слышим, гудит мотор, смотрим — он приземлился. И командир рассказал нам, что, выйдя на железную дорогу, он вместо того, чтобы повернуть направо, повернул налево и прилетел в Торопец, находящийся в противоположной от Андреаполя стороне.

Много замечательных летчиков было в нашем полку. Вот выдержки из фронтовой газеты «Вперед на врага!» (сентябрь 1943 г., статья «Изыскатели»).

«Пасмурный день, облака повисли над лесом, на землю с шумом падают крупные капли дождя. Зачехленные машины безмолвно стоят на лесной опушке. Летчики переполнили землянки в ожидании хорошей погоды. В комнате оперативного дежурного раздался телефонный звонок, офицер записал боевое распоряжение младшему лейтенанту Васильеву немедленно вылететь в Н-ский район на изыскание новых аэродромов.

Через несколько минут легкомоторный самолет уже был в воздухе. Ветер бросал самолет из стороны в сторону. Крупные капли дождя с силой били по козырьку кабины, холодные струи затекали за ворот комбинезона. Летчик Васильев и инженер-майор Падалко медленно летели на запад. Они изыскатели аэродромов. Дождь, туман, метель давно уже стали спутниками этих самоотверженных людей.

Вглядываясь в карту, летчик узнает характерные ориентиры, по которым точно выходит в район поиска. Вот замелькали внизу рыжие воронки снарядов, длинные цепочки окопов на пепельной земле, развороченные груды танков, скелеты автомашин, следы ожесточенного боя. Несколько часов тому назад здесь проходила линия немецкой обороны. Красная Армия выбила врага.

Вот и сейчас немцы рядом — в 1—2 километрах от района поиска. Стоит лишь летчику зазеваться, он мигом попадает под огонь противника. Подниматься на высоту также небезопасно. Васильев прижимает машину к земле, он летит над кустарниками и деревьями, искусно лавируя между ними. Вот лесная полянка, это место отмечено кружочком на карте инженера, здесь должен быть аэродром. Летчик разворачивается и выходит на условную границу будущего летного поля.

Изыскатели сходу производят замер летной полосы. Делается это так: летчик и инженер засекают время на секундомере. Если самолет при скорости 120 км в час за 35—40 секунд покрывает границу летного поля из конца в конец — то площадка пригодна для работы боевой авиации.

Сделав еще один заход, инженер дает команду на посадку. Надо иметь опыт и мастерство, чтобы первым совершить посадку на ограниченном клочке земли, изрытом окопами, воронками, напичканном взрывчаткой. Около 20 площадок открыл Л. Васильев, с которых взлетали истребители и штурмовики».

Л. Васильев совершил 59 вылетов на бомбометание, 40 вылетов к партизанам и 1100 спецвылетов, был награжден орденом Красного Знамени и Отечественной войны 1 степени. Погиб младший лейтенант Лев Васильев 13 сентября 1944 года и похоронен в г. Пушалотасе Литовской ССР.

В апреле 1943 года 357-я отдельная авиаэскадрилья связи была расформирована и на ее базе сформирован 399-й авиаполк связи. В него входили три авиаэскадрильи, я был назначен командиром 3-го звена, входящего в первую аэ, которой командовал Петр Собирайский. Полк наш базировался в Понизовье.

14 апреля 1943 г. я был представлен командованием полка к награждению орденом Отечественной войны I степени. Привожу выписку из наградного листа:

«Выполняя каждодневные боевые задания командования, совершенствовал свое мастерство, набирая опыт мастера своего дела, в апреле 1943 года был выдвинут на должность командира звена. За отличное выполнение летных заданий на оперативную связь, 4 сентября 1942 года награжден орденом Крас­ной Звезды. В совершенстве владеет техникой пилоти­рования и штурманской подготовкой. Выполняя ответственные задания по перевозке старшего и высшего начальствующего состава, в период руководства ими боевыми действиями, на командные пункты наземных частей и соединений, умело избегая встречи с авиацией противника. Отлично обеспечивает связь разведывательного отдела штаба 3-й воздушной армии. Своевременно доставляет информацию с противнике высшим штабам частей и соединений. Летает умело во всех метеоусловиях. Выполняет задания на оперативную связь без каких-либо летных происшествий. После награждения произвел 1764 успешных вылета на связь с налетом 1036 часов, а всего имеет в действующей армии 2330 вылетов с общим налетом 1180 часов. Лейтенант Сидоров — энергичный, дисциплинированный командир звена, пользуется заслуженным авторитетом у летно-технического состава.

14 апреля 1943 г. Командир 339-го авиаполка майор Л. Ильин».

С этого времени меня все чаще стали привлекать к полетам на спецзадания.

Перед каждым вылетом на задание штурманы полка наносили на наши карты линию фронта, которая менялась почти каждый день в нашу пользу и очень редко в пользу противника, да и то на короткое время.

В апреле я совершил 134 вылета с налетом 89 часов, были дни, когда в воздухе находились по 7—9 часов.

С мая 1943 по июль 1944 года меня закрепили за разведотделом 3-й воздушной армии, начальником которого был подполковник Якубович. Полеты с офицерами разведотдела были очень интересными, хотя и были связаны с большим риском. Основной целью по­летов была аэрофотосъемка, иногда просто визуальное наблюдение. В этом случае глаза пилота, привыкшие к полетам, иногда замечали больше и помогали после выполнения заданий в уточнении разведданных.

ПОЛЕТЫ К ПАРТИЗАНАМ

В июне-июле 1943 года из 399-го авиаполка связи были выделены 8 экипажей для полетов к партизанам. Наш основной аэродром находился в Понизовье, а аэродром так называемого «подскока» выбрали поближе к линии фронта, в деревне Подол. Полеты соверша­ли в тыл противника на 150 км с посадкой в селе Селявщина, расположенном в сорока километрах от Полоцка. Руководителем полетов был назначен штурман полка майор Александр Бойко.

, Алексей Мельников, Леонид Лисин, Федор Карпенков, Петр Чупраков, Петр Собирайский, Александр Серегин к тому времени уже в совершенстве владели техникой пилотирования, могли совершать полеты в любых метеорологических условиях.

Первый полет выполняли всей группой, так как груз необходимо было доставить безотлагательно. Руководитель полетов штурман А. Бойко сопровождал нас как знающий местность и летел вместе со мной первым самолетом.

Вылетели при хорошей погоде ночью, набрали вы­соту 1800 метров, пролетели некоторое расстояние и заметили впереди по маршруту сверкающие молнии. Чем ближе приближались к цели, тем сильнее наш са­молет бросало из стороны в сторону, дождь полил как из ведра. Гроза неистовствовала, казалось, ей хочется разорвать наш По-2 в клочья. Однако нам удалось пробиться через этот заслон и появиться над Селявщиной. Но, к нашему большому удивлению, партизаны нас не ждали в такой ливень с грозой, и ни сигнальных костров, ни ракет с земли мы не обнаружили. О том, чтобы лететь обратно, не выполнив задания, не могло быть и речи. Мы сделали еще один круг над деревней — видим: партизаны бегут из деревни на аэрод­ром, на ходу стреляя опозновательными ракетами.

При заходе на третий круг мы увидели, что все наши самолеты тоже прилетели в район приземления.

А гроза бушевала, под тяжестью ливня самолет давило к земле, он терял высоту, хотя мотор работал на полных оборотах.

Я развернулся и, сделав заход на посадку со стороны деревни, перешел на планирование. Штурман ракетными выстрелами подавал сигналы партизанам, а мне дал команду идти на посадку. И я приземлился, но не на аэродроме, а на небольшой поляне за огородами.

Штурман, обнаружив, что посадил самолет не на аэродроме, побежал через овраг к месту посадки остальных самолетов, на ходу предупреждая сигнальны­ми ракетами об опасности. Бежали на аэродром и партизаны, и тоже на бегу стреляли ракетами.

Бойко руководил посадкой остальных самолетов, ко мне из деревни один за другим стали подходить партизаны, тепло приветствовали, некоторые обнимали, другие целовали, говоря: «Ну, здравствуй, ястребок! Закурить не найдется?». Мужской разговор, серьезный или просто так, мужская дружба всегда на­чинаются с «трубки мира». Во время войны, когда та­бачный дефицит был особо острым, «самокрутка ми­ра» была не менее ценной. В то время я много курил, и все некурящие ребята отдавали мне свой паек, получалось внушительное количество табака, сейчас оказавшееся недостаточным. Партизаны все подходили и подходили, и щепотка табака была для них лучшим приветом с Большой земли.

Забрезжил рассвет и мы, наконец, смогли "рассмотреть место приземления. Как мы остались живы, было непонятно и непостижимо. Крутом лежали огромные валуны, каким-то чудом мы не зацепились ни за один из них.

Когда наступил день и солнце разогнало своими теплыми и щедрыми лучами послегрозовые тучи, все члены приземлившихся экипажей осмотрели площадку и пришли к единодушному заключению, что взлететь будет очень трудно.

Вылет на Большую землю был назначен на вечер. Партизаны оттащили мой самолет к лесу и замаскировали его тщательно ветками. Все остальные самолеты были надежно прикрыты на аэродроме и нас пригласили на отдых в деревню Селявщину.

Недалеко от деревни, у озера мы увидели скачущего навстречу всадника. Подъехав к нам, он спешился и к взаимной нашей радости я узнал в нем Толю Ежокина, которого год тому назад обучал в деревне Змеево прыжкам с парашютом и забрасывал в тыл врага. Он заметно возмужал, даже посуровел как-то, тельняшка и парабеллум за поясом придавали ему вид матроса-десантника, а не командира партизанского отряда. Но командиром он был настоящим, в этом мы смогли убедиться, побывав в отряде, в гостях у партизан, куда Анатолий пригласил нас.

Расположенный в деревне, что в четырех километрах от Селявщины в сторону Полоцка, отряд имел свое небольшое хозяйство. Здесь было почти все, что необходимо для обеспечения относительно нормального быта партизан. В деревне насчитывалось немногим более 20 дворов, помимо домов были еще и землянки. По дороге в штаб, который располагался в доме, нас приветствовали партизаны. Все население, жившее в деревне (скорее всего это был хутор и названия его я не запомнил) считало себя партизанами, ибо в случае опасности фашисты не пощадили бы никого: ни женщин, ни стариков, ни детей. Около штаба собралось много народа, всем хотелось посмотреть на летчиков, нас обступили со всех сторон и буквально засыпали вопросами: как живет Большая земля, скоро ли будет наступление? Один пожилой партизан пробасил:

— Побольше, соколики, привозите нам взрывчатки и табачку, а пропитание мы сами у фрицев отобьем.

В доме, где находился штаб, за перегородкой была установлена радиостанция. Две девушки-радистки круглосуточно дежурили, поддерживая с Большой землей постоянную связь, которая питала отряд последними новостями с фронтов и оперативными сводками, поступающими из штаба партизанского движения Калининского фронта, о действиях противника. В то время работой штаба партизанского движения Белоруссии руководил секретарь ЦК Компартии Пономаренко.

Показывая нам радиостанцию, командир пoшyтил:

— Связисты — кормильцы наши, не хлебом единым жив партизан.

Предметом особой гордости было вооружение отряда, в большей части своей состоявшее из трофейных пулеметов и автоматов. Были у партизан и трофейные мотоциклы. Бойцы не без основания говорили, что они бьют врага его же оружием. Но добыть в бою пулемет или автомат было легче и проще, чем захватить склад с боеприпасами. Поэтому с Большой земли мы привозили партизанам, в основном, медикаменты, курево и взрывчатку.

В отряде насчитывалось около 300 бойцов, три взвода обороны, два взвода разведки, взвод подрывни­ков, взвод кавалерии, штаб и тыловые подразделения, т. е. санчасть, кухня, склады.

Толя Ежокин рассказал нам о последней опера­ции, удачно проведенной отрядом. Ночью партизаны ворвались на станцию Дретунь, что между Невелем и Полоцком. Не ожидавший такого дерзкого нападения немецкий гарнизон был почти полностью уничтожен, захвачен продовольственный склад. Все продовольствие без потерь было перевезено в отряд.

Дисциплина в отряде, несмотря на то, что народ был разношерстным, была не ниже, чем в армии.

Мы пробыли в отряде весь день. А под вечер командир запряг лошадь и отвез нас на аэродром.

Перед вылетом в небе вдруг появилась немецкая «рама», самолет-разведчик «Ф-189», который, как коршун, барражировал над лесом, выискивая добычу. Затем с нее полетели вниз на Селявщину зажигательные бомбы. Но партизаны умело боролись с ними, быстро забрасывая их землей. Улетела рама, взлетели и мы. Я тоже взлетел, чуть не задев шасси за огромный валун, удобно разлегшийся прямо на моем пути.