Летать к партизанам приходилось каждый день. Мы забрасывали разведчиков, перед которыми стояла задача пройти из партизанского края все немецкие тылы, выйти на Большую землю и доложить обо всем увиденном на оккупированной территории. Были такие смельчаки, которых по 8 раз забрасывали в тыл врага, и они выходили на Большую землю.
Надо сказать, что мне просто везло при выполнении полетов к партизанам. Однажды, возвращаясь после задания, мой самолет был обстрелян между Невелем и ст. Езерище на высоте 1800 метров вражескими зенитными установками «Эрликон». Снаряд, пробив фюзеляж, зацепил левую ногу и пробил центроплан, где находился верхний бензобак. Чтобы сбить пламя, я перевел самолет в пикирование. Хорошо, что в бензобаке было совсем мало горючего. Примерно на высоте 500 метров мне удалось сбить пламя, но с левой стороны появились немецкие коршуны и стали обстреливать нас трассирующими пулями.
В таких ситуациях спасением была лишь линия фронта, перелетать которую фашисты боялись, чтобы не встретиться с нашими истребителями. Я набрал высоту, линии фронта была близка, только бы дотянуть! Когда опасность миновала, я спросил сидящего сзади Толю Ежокина, с которым пути-дороги фронтовые сводили нас часто, о его самочувствии.
- Если бы они сбили нас на оккупированной стороне, так просто я бы им в руки не дался, — ответил он, и я увидел у него в руке пистолет.
Когда мы приземлились на аэродроме в Подоле, Юра Гальперин, техник нашей эскадрильи, увидев обгоревшую перкалевую обшивку центроплана, ахнул:
- Ну, Вася, считай с этой поры, что ты в рубашке родился.
Так любила говорить моя мама, когда удача мне сопутствовала. Охраняла бы подольше эта рубашка на белом свете и меня, и всех тех, кому посчастливилось в ней родиться.
Эти ночи, когда мы летали к партизанам, я и сейчас могу воскресить в памяти, стоит лишь на минуту закрыть глаза: призывно мерцают в бездонной вышине ночного неба звезды, издали доносится глухой шум канонады, он, как фон, а чуть погромче шум мотора нашего самолета, летящего на боевое задание.
Приведу выдержки из справки штурмана полка майора Александра Акимовича Бойко «О боевой работе 399-го авиационного полка 3-й ВА по обеспечению боевых действий партизанской группы в районе аэродрома Селявщина за период с 23 мая по 17 июня 1943 г.»
«...Доставлено на партизанский аэродром 3685 кг грузов - оружия и боеприпасов, рации и питания к ним, медикаменты, соль, сахар, табак. Перевезено 53 агента разведотдела.
Вывезено с партизанского аэродрома Селявщина 77 человек: раненых партизан, военнослужащих, женщин и детей, пилотов, планеристов, руководителей отрядов и партизан, направленных для получения правительственных наград, пленный немецкий офицер, а также 515 кг грузов — корреспонденции, трофеев, посылок».
Особо отличились в этот период летчики , выполнивший тридцать боевых вылетов и , имевший на своем счету двадцать четыре вылета. У пилота было четырнадцать вылетов, на моем счету — двенадцать.
А в итоге за время боевой работы на партизан Селявщины летным составом 399-го авиаполка связи произведено 136 ночных боевых вылетов. Благодаря хорошей подготовке летчиков и штурманов, правильному выбору места перелета линии фронта и маршрута полетов противодействие противника не нанесло ущерба».
ДУХОВЩИНСКО-ДЕМИДОВСКАЯ ОПЕРАЦИЯ
Летом 191-3 г. в разгар ожесточенных боев в районе Орла и Белгорода войска Калининского и Западного фронтов развернули наступление на смоленском направлении с задачей нанести поражение группе армий «Центр», овладеть рубежом Духовщипа-Смоленск-Рославль и не допустить переброски вражеских дивизий с этого участка фронта на юг, где советские войска наносили главный удар.
В течение июня—июля 1943 года пилоты нашего 399-го отдельного авиаполка связи все чаше вылетали в район Духовщины и Демидова. Летали со спецзаданиями в Ерофеево, Белый, Репино, Дубовицы, Яковцево, Паньково, Бухарь и Суховорино. На фронте было временное затишье, вызванное ослаблением сил противника и стягиванием к месту боев свежих воинских подразделений.
Перед нашими войсками стояла ответственейшая задача - смять мощные узлы сопротивления противника и очистить от фашистов города и крупные населенные пункты: Витебск, Сураж, Велиж, Демидов, Духовщину, Смоленск.
В этот горячий период мы постоянно поддерживали связь с войсками 3-й, 4-й, 39-й и 43-й армий, действующими на духовщинском и демидовском направлениях, летали в расположение войск на невельском направлении и в части 3-й воздушной армии.
Перед началом Смоленской операции 3 августа 1943 г. на фронт под Ржев прибыл Верховный Главнокомандующий , что свидетельствовало о большом значении, придававшемся Смоленской операции, от исхода которой зависело освобождение Белоруссии.
Противник создал на этом направлении мощную оборонительную систему, включающую 5—6 рубежей, общей глубиной до 130 км, сосредоточил 880 тысяч солдат и офицеров, 8800 орудий и минометов, 500 танков и штурмовых орудий, 700 боевых самолетов.
13 августа началось наступление нашего Калининского фронта на духовщинском направлении силами 39-й армии под командованием генерала и 43-й армии под командованием генерала . С воздуха их поддерживала авиация 3-й воздушной армии. За пять-шесть дней войска продвинулись на 3—5 км и втянулись в затяжные упорные бои на земле и в воздухе. 19 сентября войска Калининского фронта овладели крупным узлом обороны врага — городом Духовщиной, и, таким образом, открыли ворота на Смоленск.
В этот период наш полк базировался на аэродроме в Понизовье. Летали мы в основном к линии фронта, где не только на земле, но и в воздухе проходили жестокие бои. Для нас, связистов, было важно следить за воздухом, чтобы не попасть в клещи к «фоккерам» и «мессершмиттам» и доставить по назначению носителей ценнейшей информации, каковыми являлись офицеры связи. За них мы отвечали сполна и обязаны были после выполнения задания доставлять офицеров наиаккуратнейшим образом на аэродром.
Пострадал за демонстрацию своей удали летчик, младший лейтенант Константин Балов. Это был обаятельный молодой человек, немного бесшабашный, но по большому счету человек правильный, до конца преданный своей Родине и своему народу.
Возвращаясь как-то с полета с офицером связи на борту, К. Балов сделал на низкой высоте имитацию штопора и при выходе из него зацепил левым крылом за дерево и каким-то чудом долетел до аэродрома в Понизовье. За этот случай, да и за другие мальчишеские чудачества, какие он себе иногда позволял по молодости, К. Балов перед строем полка был разжалован и отправлен в штрафную роту. Штрафные роты состояли, в основном, из заключенных, которым представлялась, таким образом, возможность искупить свою вину. Костя не «обиделся» и не обозлился за такое наказание, а, наоборот, желание искупить свою вину, вернуться в строй и воевать с товарищами побороло в нем все остальные чувства. Сражался он храбро, бросаясь в бой без малейшей оглядки, рвался совершить подвиг. После форсирования реки Царевич мы с радостью узнали, что К. Балов за храбрость награжден орденом Красной Звезды. В рукопашном бою он уничтожил много фашистов, поднял в атаку всю роту штрафников и с трофейным автоматом вернулся в полк.
В Духовщинско-демидовской операции отличился командир звена 6-го гвардейского штурмового авиаполка старший лейтенант Иван Фомич Павлов, которого я хорошо знал еще с Пречистой Каменки, что под Кувшиновом. Наш полк и 6-й гвардейский были связаны прочными узами дружбы с начала и до конца войны. До октября 1943 года Иван Павлов совершил 127 боевых вылетов. Командир полка подполковник писал о нем в характеристике: «Никакое противодействие зенитной артиллерии и истребительной авиации противника не мешает советскому асу пробиться к цели и разгромить ее. В этом Ивану Павлову помогают искусство и мастерство тактических маневров, внезапность атак и умелое руководство группой в бою».
До конца войны был дважды удостоен звания Героя Советского Союза, в феврале 1944 и в феврале 1945.
Пути-дороги фронтовые воистину неисповедимы. В конце сентября 1943 г. мне довелось побывать в Полтаве. Подняли меня в 2 часа ночи, а через полтора часа я уже совершил посадку в селе Нелидово. Подрулил к последнему костру, развернулся у стоящих у костра солдат и офицеров, не выключая мотора вылез из кабины и спросил: «Кто здесь лейтенант Зыгин?» и понял, что это шедший мне навстречу офицер. Я доложил, что прибыл за ним для продолжения полета в Москву. Ни я, ни он не знали цели полета.
На аэродром Мячково прилетели на рассвете и вместе с Зыгиным пошли на командный пункт. Там мы узнали, что отец лейтенанта Зыгина, бывший командующий 39-й армией Западного фронта генерал-лейтенант погиб в боях за освобождение Полтавы. Нам сообщили, что семья погибшего около часа тому назад уже вылетела в Полтаву.
Мне было предложено лететь с лейтенантом, но мой маршрут пролегал только до Москвы. Пришлось командному пункту связываться со штабом 3-й ВА, чтобы получить подтверждение на полет в Полтаву.
На командном пункте в Мячково я получил карты-пятикилометровки, заправил баки горючим, и мы поднялись в воздух. Это был мой первый дальний перелет, до сих пор приходилось летать, в основном, по ближним маршрутам.
Пролетели Орел, горючего хватило только до Курска, где мы приземлились для заправки. Километрах в сорока от Курска я заметил, что стрелка компаса почувствовала себя неуверенно, задрожала, и стала быстро отклоняться то влево, то вправо на 20—30 градусов - мы находились над Курской магнитной аномалией. Я сразу взял курс по солнцу на юг, через 50—60 км стрелка компаса успокоилась и стала на свое место.
К Полтаве мы подлетали с востока, где протекает река Ворскла. Была осень, она одела листву окружавших Полтаву лесов ярким соцветием красок, разноцветие которых восхищало душу. Я с детства любил осень за нежную грусть по уходящему теплу, за благодатный урожай, - мы не испытывали чувства голода, были сыто накормлены, за детские игры, которые запомнил навсегда и вспоминал при виде осенней листвы. Игры наши были простыми: мы ходили в лес, выбирали яму поглубже и засохшими ветками сгребали в нее опавшие ярко-оранжевые, желтые, красно-бурые листья. Насгребаешь полную яму вровень с землей, а потом разбежишься и прыгнешь! От полета аж дух захватывало! Яма глубокая, листья покрывали нас с головой, пахло осенью. Выбраться из ямы тоже было удовольствием - с первой попытки это не удавалось, с криками восторга скатывались мы обратно, все в листве и листвой от нас пахло. А потом, устав, мы ложились на землю и смотрели в небо, просвечивающее сквозь верхушки деревьев. С тихим шорохом опадали листья, вверху шумел лес то мирно, то тревожно, а мы слушали его дыхание. Это было детство, счастливое мирное детство. В лесу забывалось о том, что пора домой, и о том, что есть хочется...
Минуло детство, настала тревожная военная молодость, мы били фашистского гада, посягнувшего на счастье мирно жить и мечтали о мире для нас и наших еще не родившихся детей...
Приземлились на аэродроме, расположенном в северо-западной части города. Аэродром был весь изрезан засохшими колеями от автомашин. При выруливании на стоянку я зацепился «костылем» за этот засохший грунт и сломал его.
На командном пункте нам тут же предоставили автомобиль, и мы поехали в город. Генерала должны были хоронить на центральной площади, но на похороны мы опоздали и поехали в дом, где собрались родственники и сослуживцы командарма. Здесь в Полтаве я впервые услышал певучую украинскую речь и подумал, что эта мелодичность речи так точно соответствует напевности народных украинских песен и объясняет голосистость украинцев.
В 1957 году в Полтаве был установлен памятник генералу , командующему армией, освобождавшей город от немецко-фашистских захватчиков.
На следующий день я так и не смог отыскать утерянный «костыль», и мне пришлось выруливать на взлетную площадку с приподнятым хвостом, чтобы не разбить заднюю часть фюзеляжа.
На обратном пути маршрут мой пролегал над Диканькой, которую обессмертил великий Гоголь. Я с интересом внимательно рассматривал с высоты это место, пытаясь высмотреть что-нибудь знакомое по книге, но с воздуха это было невозможно, кругом видны были следы боев, отгремевших здесь совсем недавно, и в моей памяти запечатлелось до сих пор лишь общее очертание украинского разукрашенного осенью села, воронки от взрывов снарядов...
НЕВЕЛЬСКИЙ МЕШОК
Наш 399-й авиаполк связи после окончания Демидовско-духовщинской операции перебазировался из Понизовья в деревню Шумилове Смоленской области, а штаб 3-й воздушной армии — в Горяны. Полеты продолжались беспрерывно. В октябре 1943 года 169 раз я поднимался в воздух, вылетая на спецзадания, разведку погоды и на связь.
Авиационное обеспечение Невельской операции полностью возлагалось на 3-ю воздушную армию. Враг создал в этом районе мощную, глубоко эшелонированную оборону, учтя заболоченную, местность и наличие большого количества озер. Из-за дождливой осенней погоды координация действий 3-й и 4-й ударных армий возлагалась на летчиков-связистов.
Началась Невельская операция 6 октября, а 7 октября утром советские войска ворвались в город и освободили его.
Прорываясь на северо-запад и юго-запад, наши войска углубились на 25—30 км и были вынуждены перейти к обороне, оказавшись как бы в мешке и имея для связи с фронтом узкую горловину шириной до 6 км и длиной 12 км. По этой горловине артиллерия противника могла свободно обстреливать наши войска с обеих сторон. Армиям, оказавшимся в «мешке», малая авиация на самолетах По-2 доставляла горючее, боеприпасы и продовольствие.
Во второй половине октября Калининский фронт был переименован в 1-й Прибалтийский, уже в самом этом факте отражалось наше победное шествие вперед, на запад.
Массовые полеты в невельский «мешок» начались в октябре-ноябре 1943 г. Летать через горловину было очень опасно, истребители противника постоянно «висели» над ней. Тактика у немцев была такова: два «мессера» летали на бреющем полете, два - на высоте 400, еще два - на высоте 600 метров. За один день в декабре эта шестерка сбила 17 наших самолетов По-2. В их числе оказался и самолет, на котором штурманом летел Леонид Неуймин, бывший штурман моего звена. Вместе с пилотом, их, тяжелораненных, доставили в госпиталь, лучшему другу ампутировали левую ногу.
Вот как он сам вспоминает о своих последних боевых днях:
«На всю жизнь остались в памяти 7 и 8 декабря. С утра 7 числа потемнело. Начался снегопад, видимость ухудшилась до предела. Самолеты один за другим возвращались с маршрута. Но мы с пилотом Трофимовым упорно пробивались к цели. Когда контрольный ориентир — небольшое заснеженное озерко — оказалось несколько в стороне, я попросил летчика повернуть к озерку и от него снова взять заданный курс. И вот мы над целью. Но потепление вызвало образование у земли тумана и нашу поляну закрыло. Пришлось сделать круг над целью. И вдруг в образовавшееся в тумане «окно» мы увидели довольно обширную ровную площадку, на краю ее продолговатый сарай, а возле сарая самолет По-2. Откуда взялся здесь самолет? Решение сесть на эту площадку созрело у нас обоих одновременно. Через пять минут мы уже подруливали к сараю. Каково же было наше удивление, когда мы поняли, что сарай это не что иное как продуктовый склад, в который свозятся на лошадях мешки с сухарями. Подошедшие интенданты похвалили: «Молодцы, летчики!». Затем появились члены экипажа того По-2, который стоял около сарая. Как оказалось, самолет и экипаж были прикомандированы к командованию кавалерийского корпуса, но машина была повреждена и летчики оказались без дела.
Утром 8 декабря мы с Трофимовым поднялись рано, снегопад прекратился, туман рассеялся и на чистом морозном небе светила луна. Пока разогрели мотор, забрезжил рассвет. Мы благополучно взлетели, без происшествий пролетели «горловину» мешка - и вот наш аэродром. У самолетов хлопотали техники, разогревали моторы. Мы с Евгением пошли доложить командованию.
Увидев нас целыми и невредимыми, командир полка искренне обрадовался: накануне с задания не вернулись два самолета - наш и еще один. Мы дважды повторили рассказ о наших приключениях.
— Ну, вот что, соколики, — сказал командир. — Для вас этот невельский мешок теперь, можно сказать, домашний, изученный. Надо отыскать не вернувшийся самолет. Наземные части сообщили, что экипаж жив. Нужно попутно сбросить ему продукты питания. Идите в столовую и готовьтесь к вылету.
И вот мы снова в воздухе. Самолет нашли без труда километрах в трех от нашего ночного пристанища. Он торчал хвостом вверх, уткнувшись пропеллером в холм. Я понял — зацепился за него во время тумана. Тут же, как из-под земли, около самолета появился экипаж. Летчики махали нам шлемами. Я быстро написал записку, вложил ее в посылку с продуктами и все это сбросил к самолету. Возвращались на аэродром в приподнятом настроении. Но радость наша была преждевременной, и возвратиться на базу нам в тот день не было суждено.
На синем небе показались белые облака, из которых «вывалились» два «фокке-вульфа 190», один из них зашел в хвост нашего По-2 и открыл по нам, по существу безоружным, шквальный огонь из пулеметов и пушек. Я получил тяжелые ранения в плечо, правый бок и колено. Трофимова ранило в руку, но он сумел примкнуть самолет на опушку леса в расположении наших войск. Через три дня меня вывезли из «мешка» на другом самолете и в полевом госпитале ампутировали левую ногу, а еще через месяц отправили в глубокий тыл на Урал.
Из газет и по радио я узнал, что наши войска накануне Нового года перешли в наступление и освободили город Городок. За участие в ликвидации невельского «мешка» нас с Трофимовым Евгением наградили орденами Красного Знамени. С Евгением я больше не встречался. Жив ли он? С тех пор прошло много лет, а мне все кажется, что мы с ним встретимся».
В конце ноября 1943 года командующим 1-м Прибалтийским фронтом был назначен генерал армии Иван Христофорович Баграмян. О нем в армии с уважением говорили, что это человек справедливый, требовательный к себе и другим, с непоколебимой волей и твердым характером.
Позже я узнал, что Иван Христофорович - полководец, прошедший сложный путь от солдата царской армии до Маршала Советского Союза, внесший неоценимый вклад в становление Советских Вооруженных Сил, в подготовку и воспитание офицерских кадров. К тому времени в послужном списке Ивана Христофоровича Баграмяна значились славные победы советских войск на полях сражений с немецко-фашистскими захватчиками: оборона Киева, Курская битва, освобождение Орла и Брянска. Первой задачей нового командующего фронтом было планирование Городокской операции. Городок в плане защиты находился в очень выгодных условиях, казалось, сама природа позаботилась об этом, окружив его с трех сторон водными преградами. Защитили его и фашисты, и этот «крепкий орешек» предстояло раскусить нашим войскам. Оставался еще невельский «мешок» и опасные выступы, занятые врагом с обеих сторон «горловины», имевшие в поперечнике от 35 до 60 км и 80 км с юга на север. Для успешного наступления наших войск необходимо было пополнить боеприпасы, чему сильно препятствовали отвратительные погодные условия: мокрый снег сменялся дождем, стояла непролазная грязь, все дороги были забиты машинами, даже гусеничный транспорт буксовал. Наши маленькие По-2 с трудом садились на аэродром, по «брюхо» завязая в грязи. Летели мы в любую погоду, в мирное время при таких метеоусловиях даже чехлы с самолетов не снимают. С воздуха мы видели каким нелегким был труд солдата, вынесшего на своих плечах все тяготы этой жестокой войны. Ни грязь, ни пули, ни броня, ни реки не могли стать преградой советскому солдату, где буксовала техника, солдат выносил ее на своих мужественных плечах.
Городокская операция началась 13 декабря 1943 года. Благодаря хорошо продуманному плану ее проведения, храбрости и мужеству наших солдат дрогнули сильные оборонительные укрепления врага, был освобожден город Городок и значительно расширен невельский «мешок». Вечером 24 декабря 1943 года Москва салютовала войскам 1-го Прибалтийского фронта. В приказе Верховного Главнокомандующего отмечалось:
«Войска 1-го Прибалтийского фронта, развивая стремительное наступление, сегодня, 24 декабря, штурмом овладели городом и крупной железнодорожной станцией Городок, важным опорным пунктом обороны немцев.
На витебском направлении в боях за овладение городом Городок отличились войска генерал-лейтенанта Галицкого, генерал-лейтенанта Малышева, артиллеристы генерал-лейтенанта артиллерии Хлебникова. В ходе Городокской операции в сложнейших условиях местности и погоды войска фронта освободили свыше 1220 населенных пунктов, уничтожили свыше 55 тысяч солдат и офицеров врага, пленили 3300 гитлеровцев, захватили много боевой техники и другого военного имущества» (ЦАМО СССР, ф.235, оп.2074, лл. 13—14).
В феврале 1944 года в числе многих солдат и офицеров, отличившихся при выполнении боевых заданий, я был награжден орденом Красного Знамени. Надо сказать, что этот месяц февраль был для меня счастливым и знаменательным, воспоминания о нем сопровождают меня и по сей день .
Я возвращался в Городок после выполнения очередного задания. Несмотря на усталость, чувствовал какую-то приподнятость настроения, хотелось петь. Я не придал этому никакого значения, я вернулся с задания цел и невредим, и это уже было хорошо. По делу мне понадобилось зайти в землянку, где располагался батальон аэродромного обслуживания (БАО). Уладив все вопросы, я собрался было уходить, как вдруг увидел девушку мне незнакомую и остановился, как вкопанный. До этого я с некоторым скептицизмом относился к рассказам ребят о любви с первого взгляда, убеждая их и даже споря, что это не любовь, а быстро проходящая влюбленность. Щемящие душу жалость и грусть об Оле и Шуре, которых я почему-то считал погибшими, сдерживали меня, и я не мог влюбиться ни в одну встретившуюся на фронте девушку. И вот тебе раз!
Я остался... Из батальонной землянки мы вышли вместе. В этой девушке мне полюбилось сразу все, начиная с необычно ласковой фамилии — Солнышкова. Нина, так звали ее, была небольшого роста, худенькая и стройная необыкновенно. Я смущался ее рассматривать, от волнения перехватывало горло.
А потом были полеты и Нина, Нина и полеты, и еще обещания непременно вернуться, если останусь в живых. Кончились мои переживания, когда светлая девушка Солнышкова согласилась стать моей женой.
1 мая 1944 года в лесной землянке, где размещалась полковая столовая, состоялась наша фронтовая свадьба. Вряд ли может человек забыть этот день своей жизни. Землянку-столовую украсили свежей зеленью, всем, чем был богат весенний майский лес. Стол украшали нежные букетики подснежников. Подснежники были в волосах невесты.
По случаю торжества в военторге раздобыли две бутылки шампанского. Мы от души веселились, пели «Катюшу», «Синий платочек», «Небесный тихоход» и другие любимые летчиками песни и танцевали под собственное пение.
А потом, когда прошло почти четверть века с того дня, на столе в комнате у старшей дочери я увидел томик стихов Бориса Пастернака и стал листать его. И вдруг, как тогда в землянке, остановился. Всего лишь несколько строк, а всколыхнули всю душу, все напомнили:
О женщина! Твои вид и взгляд
Всегда меня в смятенье ставят
Ты — вся, как горла перехват,
Когда его смущенье сдавит.
Весь апрель 1944 года вражеская авиация активизировала преследование наших беззащитных По-2 с целью парализовать воздушною связь на фронте.
Немцы знали, что на борту летающих вблизи фронта По-2 находятся офицеры и генералы, и это еще больше разжигало их страсти. Облава продолжалась днем и ночью. Немецкие стервятники совершили остервенелый налет на наш аэродром, «отутюжили» нашу взлетную площадку вдоль и поперек, стремясь не оставить на ней «живого места».
Истребители марки «фокке-вульф 190» были сняты с противовоздушной обороны самого Берлина, что свидетельствовало о том важном значении, которое придавали фашисты парализации воздушной связи.
Вражеские истребители устраивали настоящую охоту за нашими, по существу беззащитными «кукурузниками», нападая по двое-трое на одного. Так был атакован самолет Леонида Харькина, в результате был убит штурман Василий Фомичев. Только по чистой случайности остался жив пилот.
Попал во вражескую ловушку самолет Викентия Смирнова, «Икара», опытного летчика, который, маневрируя, сумел выскользнуть из-под вражеского обстрела.
Случилась беда и с летчиком А. Апуновым, которого фашистские стервятники подстерегли во время перелета с аэродрома базирования на посадочную площадку штаба армии за получением боевого задания. Апунов - опытный летчик, но уйти от двух «фокке-вульфов» ему не удалось...
В тяжелом состоянии из-за большой потери крови Саша Апунов был доставлен в полевой госпиталь. Врачи сделали все возможное для спасения его жизни, но раздробленную фашистским снарядом кисть левой руки пришлось ампутировать...
После излечения он стал ходатайствовать о направлении в родную часть. Шла война и Саша считал, что его место в строю защитников. Добиться разрешения было нелегко. Однако его хлопоты увенчались успехом — Апунова назначили адъютантом эскадрильи.
Мы видели, с каким рвением взялся Саша за новое для него дело. Но настоящего летчика привязать к земле невозможно, все понимали: человек живет мечтой о полетах. И Саша пишет рапорт за рапортом с просьбой допустить его к полетам, приводя в доказательство веские аргументы о возможности приспособления и протеза, и сектора газа для управления самолетом.
Разрешение командующего воздушной армией генерала Н. Папивина окрылило Сашу. Работа закипела. Под руководством майора Козырькова, влюбленного в технику, механик Дубовский удлинил сектор газа и изготовил кое-какие мелкие детали к протезу кисти руки.
По-2, управляемый Апуновым, все увереннее бегал по рулежным дорожкам аэродрома. Об успехах пилота доложили генералу , который пожелал лично присутствовать при тренировочных полетах. Первые два полета генерал наблюдал с земли, а затем, сменив папаху на летный шлем, занял место в самолете. Апунов четко выполнил полет, притер машину у посадочного «Т». Прощаясь перед отъездом из полка, генерал обнадежил Сашу: «Теперь, думаю, все будет в порядке».
Через несколько дней приказом командующего 3-й воздушной армией генерала военный летчик Апунов был допущен к полетам на самолете По-2. В летной книжке командир полка подполковник Ильин написал: «Разрешаю полеты в любое время суток, в простых и сложных метеорологических условиях».
И снова Александр поднимался в фронтовое небо, доставлял в штабы дивизий и полков срочные пакеты с приказами, разведсводками, аэрофотоснимками вражеских объектов. Нелегкими, сродни боевым, были многие задания из тех 512 полетов, которые совершил Апунов до конца войны. В запас он ушел в звании лейтенанта.
В настоящее время живет и трудится в городе Лебедин Сумской области, избран почетным гражданином города Пасвалис, принимает активное участие в патриотическом воспитании молодежи.
В середине мая на Городокский аэродром прибыла 335-я штурмовая авиадивизия под командованием полковника . Немцы засекли перебазирование дивизии и совершили массированный налет на аэродром. Мы едва успели заскочить в землянки, как над головами начали рваться мелкие бомбы. Впечатление было такое, будто из мешка сыплют ружейную дробь на противень или железную крышу. С аэродрома доносилось урчание наших зениток, частая дробь пулеметов, разрывы бомб, рев взмывающих вверх самолетов противника.
Определив по удаляющемуся реву моторов, что налет закончен, мы бросились к самолетам. К счастью, ни один самолет не был поврежден, только на взлетно-посадочной полосе зияли большие воронки от двухсот-пятидесятикилограммовых бомб, сброшенных врагом. Ремонтные службы батальона аэродромного обслуживания быстро навели порядок.
Поскольку аэродром Городок был хорошо известен врагу, командование решило сделать его ложным, а дивизию перебросить на лесной аэродром в Кальцы. Он располагался в районе Сураж—Витебск, немного подальше от линии фронта, а наш полк перебазировался в Каики.
ОСВОБОЖДЕНИЕ БЕЛОРУССИИ
Белорусская наступательная операция проводилась в условиях лесисто-болотистой местности с форсированием рек, самой крупной из которых была Западная Двина. Основная тяжесть борьбы с врагом в этой операции выпала на долю пехоты, так как действия танковых частей, тяжелой артиллерии и авиации в значительной степени ограничивались неблагоприятной местностью и погодными условиями.
Эффективную поддержку пехоте с воздуха оказывали летчики 3-й воздушной армии. Они превратили шоссе Витебск—Лепель в «дорогу смерти», как называли ее немцы. Летая на малой высоте, летчики-связисты видели кладбище фашистской техники, множество лежавших на обочине трупов вражеских солдат и офицеров. Темп наступления нарастал: танкисты за сутки продвинулись еще на 120—130 км, освободив города Браслав, Шарковщицу и Докшицы, вышли к городу Диена, что на левом берегу Западной Двины.
Мы не успевали наносить линии передвижения наших войск на летные карты-маршруты, приходилось летать на дальние расстояния для поддержания связи с наступающими войсками. За июнь 1944 года наш полк перебазировался три раза. Наличие большого количества больших и малых озер во многом облегчало нашу задачу по ориентированию на местности.
Выполняя ближайшую задачу, поставленную Ставкой Верховного Главнокомандования, войска 1-го Прибалтийского фронта должны были пробиться на территорию Советской Литвы. Командующий фронтом Иван Христофорович Баграмян в боевой обстановке обходился обычно бронетранспортером или автомобилем. Но, когда наши войска вступили в полосу четырех тысяч голубых озер на границе Белоруссии и Советской Литвы, ему пришлось пересесть на самолет. Это было вызвано тем, что темпы нашего наступления резко возрастали с каждым днем и управлять войсками с помощью испытанной наземной техники стало трудно, порой просто невозможно.
17 июля Иван Христофорович позвонил командующему 3-й воздушной армией генерал-полковнику авиации с просьбой выделить ему самолет для связи. Николай Филиппович счел лучшим вариантом отдать командующему свой самолет. Борис Невижин, шеф-пилот командарма, которого в полку за безукоризненную выправку и красоту называли князем Серебряным, прибыл на площадку в Расциюни, доложил командующему фронтом о готовности к вылету и... при взлете у самолета отказал мотор. Площадка была небольшая, и он едва успел развернуться на земле, чтобы не врезаться в лес. Все это, естественно, не могло понравиться Баграмяну, который потребовал от Папивина второго, более опытного летчика. Николай Филиппович в свою очередь связался с командиром нашего полка с требованием направить опытного пилота для полетов с командующим фронтом.
Так я попал в пилоты к Ивану Христофоровичу Баграмяну.
Помню этот первый полет и близкую встречу с командующим: подлетая к Расциюни, я еще с воздуха заметил стоявший в стороне самолет Бори Невижина. Приземлился, подрулил к ожидавшей группе генералов, вылез из кабины, не выключая мотора, подошел к командующему фронтом и доложил, что старший лейтенант Сидоров прибыл и к полету готов. Иван Христофорович сразу спросил:
— А ты меня не убьешь?
Вопрос был настолько неожиданным и обескураживающим, что я растерялся, но медлить с ответом было невозможно.
- Никак нет, товарищ командующий.
После случая с Б. Невнжнным и такого вопроса Ивана Христофоровича мне бы по страшновато в этом полете. А вдруг?!
Видимо, наш полет прошел настолько благополучно, что меня оставили в распоряжении Ивана Христофоровича. Лишь одно не понравилось командующему — мрачноват.
— Не рад новому назначению? — спросил он.
— Так точно, товарищ командующий! - чистосердечно признался я. — Привык к полетам на задания, а тут штабная работа.
— Выходит, ты бьешь врага, а я со стороны наблюдаю? Так по-твоему?
— Виноват, товарищ командующий, я не то хотел сказать. — И почувствовал, что краснею, как провинившийся школьник.
— В другой раз говори «то». А сейчас готовь самолет к полету, через час вылетаем. Будешь в моем распоряжении, — мягко сказал он.
Честно говоря, у меня не было ни малейшего желания быть шеф-пилотом командующего фронтом: малейший промах и можешь попасть под трибунал. И к Нине теперь я не смогу летать между полетами.
После этого урока я решил, что дела мои плохи, несмотря на то, что слыл Иван Христофорович человеком справедливым, чутким и добрым. Эти качества командующего фронтом проявились позже и не оценить их по достоинству было просто невозможно. Эго был человек высокой внутренней культуры, его спокойная уверенность во всем очень располагала и притягивала к себе людей, в нем гармонично сочетались чуткость, отзывчивость и строгая требовательность. За все время, что мне пришлось быть шеф-пилотом Баграмяна, он ни разу не повысил на меня голос, ни разу мы не слышали от него раздражительных ноток. Каждый раз, садясь в самолет, он подбадривающе-весело говорил: «Ну, Вася, полетели!». И мы летали. Летали в любую погоду, на средней высоте и на самой у алой, на бреющем полете и просто планируя, все зависело от рельефа местности и от погоды. Первые полеты с я провел в невероятном напряжении всех моих мышц и нервов. Шутка ли, везти командующего фронтом! Мне тогда исполнился 21 год. Вроде бы не много по нынешним мирным меркам, но для военного времени было достаточно, и опыт полетов был немалый, жизненный, видимо, тоже не меньший.
С самолетом командующего были произведены некоторые модификации. В кабину По-2 пилот обычно залезал с крыла самолета, подняв стекло. Для того, чтобы командующему фронтом было удобнее садиться в самолет, в авиамастерской нашего полка с правой стороны у кабины стрелка прорезали дверь, уплотнив ее герметично резиной. Эта дверь хорошо видна на фото.
расспрашивал меня о родителях, о моем детстве, об учебе и о том, есть ли у меня желание учиться дальше. Это проявление исключительной человечности я не забуду никогда.
Мне приходилось возить представителя Ставки Верховного Главнокомандования Маршала Советского Союза . В этих полетах самолет наш прикрывали восемь истребителей.
Войска нашего фронта успешно продвигались на запад. Темпы наступления были высоки. Так, еще 26 июля они были на линии Паслис—Кловайкяй—Медува, что в 70 километрах от Шяуляя, а 27 июля Шяуляй был освобожден, войска 3-го механизированного корпуса за сутки продвинулись более чем на 70 км. В этот же день я нанес на карту освобождение Даугавпилса. Дорога к Балтийскому морю была открыта. На моей летной карте-двухкилометровке адъютанты командующего фронтом полковник и подполковник Илья Михайлович Бохоров ежедневно наносили линию фронта, чтобы ненароком не сбиться с курса.
В конце июля - начале августа штаб фронта перебазировался из Вижунов в Помпяны. Батальон аэродромного обслуживания, где служила Нина, переместился из Буйков в г. Новое Место. После начала нашего наступления мы с женой встретились только через месяц. Но счастье заключалось не в частых встречах, а в том, что советские войска победоносно двигались на запад, пядь за пядью, километр за километром освобождая землю свою от фашистской скверны.
Скромный вклад в это продвижение вносили и мы с женой. Путь к нашему будущему счастью в мирной и такой желанной жизни лежал только через войну, и только через победу. Наши короткие пылкие встречи остались с нами навсегда, острота чувств была высокого накала. Ради такого счастья всех людей стоило бороться и жертвовать жизнью!
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 |
