Воспоминания воздушного связиста (стр. 4 )

31 июля войска 51-й армии освободили город Елгаву (Митаву), за его освобождение нашему 399-у авиационному полку связи было присвоено наименование Митавский, а к знамени полка был прикреплен орден Красной Звезды.

В тот же день командующему 1-м Прибалтийским фронтом Ивану Христофоровичу Баграмяну было присвоено звание Героя Советского Союза, ставшее ярким подтверждением больших заслуг перед Родиной и полководческого таланта военачальника.

К многочисленным поздравлениям с самой высокой наградой, которую Родина присуждает своим лучшим сынам и дочерям, присоединили и мы с адъютантами свои искренние и сердечные пожелания.

Вспоминает начальник штаба 3-й ВА генерал-полковник авиации Н. Дагаев:

«На посту командующего войсками 1-го Прибалтийского фронта во всю силу проявился полководческий талант И. X. Баграмяна. Начало его деятельности в этой должности совпало с проведением наступательной операции по уничтожению городокской вражеской группировки, которая завершилась успешно.

В ходе Белорусской операции войска фронта прорвали оборону противника, форсировали Западную Двину и во взаимодействии с соединениями 3-го Белорусского фронта окружили и уничтожили витебскую группировку гитлеровцев. В этот период со всей полнотой раскрылся талант Ивана Христофоровича, опираясь на штабы, политорганы, с завидной тщательностью готовить наступательные операции, а при проведении их — творчески применять опыт военного искусства, в частности, непрерывно наращивать силу удара, действовать решительно, организуя тесное взаимодействие всех родов войск. Важнейшим условием успеха при подготовке каждой операции И. X. Баграмян считал целеустремленную партийно-политическую работу. Он всегда высоко ценил ее, показывая пример личного участия в ней, был доступен и близок солдату. За личное мужество, героизм и умелое руководство войсками генералу армии И. X. Баграмяну было присвоено в июле 1944 года звание Героя Советского Союза»[2].

Наш фронт за июль 1944 года прошел с боями от 100 до 300 км на флангах и более 400 км в центре.

В первых числах августа я доставил Ивана Христофоровича Баграмяна в 43-ю армию, которой командовал , в район Биржая. Обстановка там сложилась тяжелая, гитлеровцам удалось окружить целую стрелковую дивизию этой армии. Наш полк поддерживал постоянную связь с дивизией и летали мы туда на По-2, как в пекло.

Из 51-й армии была выдвинута из района Митавы усиленная танками и артиллерией стрелковая дивизия, имевшая приказ зайти в тыл биржайской группировке немцев и помочь окруженной дивизии вырваться из кольца.

Обстановка во второй половине августа па фронте была напряженная, об этом свидетельствует и тот факт, что с 16 по 18 августа в штабе фронта в Помпянах находился Маршал Советского Союза . Данные, полученные из 11-го разведывательного авиаполка, подтверждали, что противник собирает в районе Кельме сплошные колонны танков и автомашин, из района Тельшей тоже движутся танки и мотопехота.

А жизнь на фронте текла своим чередом, и ничто не могло помешать этому, даже фашисты со своим большим количеством танков и бронемашин. 19 августа в честь дня авиации в Позуках, где располагался штаб 3-й воздушной армии, состоялся концерт художественной самодеятельности. Всеобщим любимцем публики был Виктор Михайлович Старчин, начальник финотдела полка. Голос Старчина мы очень любили и старались не пропускать ни одного концерта с его участием. Задушевность исполнения песен мирных и военных лет напоминала зрителям счастливые дни без войны, близких и родных сердцу людей, и хотелось приблизить час встречи с ними, и появлялось неукротимое желание раз и навсегда покончить с войной, с вероломным и зверским фашизмом.

После войны , как того и следовало ожидать, стал солистом Саранской филармонии.

Клоуны-пилоты Саша Серегин и Николай Смирнов, по кличке «дед», веселили нас от души, изображая бесноватого фюрера. Наклеив усики, накинув на голову большой черный платок, искривив в плаксивой гримасе рот, «дед» очень удачно изображал карикатуру Кукрыниксов «Потеряла я колечко... (а в колечке 22 дивизии)». Саша Серегин говорил ему: «Погоди, гад бешеный, еще и голову потеряешь!», чем вызывал бурную реакцию зрителей.

Концерт удался на славу, и расходились мы после него в приподнятом настроении и с еще большей уверенностью, что победа наша совсем близка.

Не забывали нас и профессиональные артисты — Клавдия Шульженко, братья Покрасс, Лидия Русланова, Леонид Утесов и многие другие.

20 августа противник перешел в наступление на Тукумс и Ауце. Обстановка на моей летной карте в этих районах изменилась не в нашу пользу. 51-я армия вынуждена была отходить в сторону Елгавы и Добеле. 28 августа противник был остановлен и обе стороны стали готовиться к решающим битвам.

Силы нашей 3-й воздушной армии были разделены на группы, которые использовались в зависимости от наземной и воздушной обстановки. Ее удары по войскам противника на поле боя значительно облегчили продвижение наступающих войск фронта на рижском направлении, которые прорвали мощную оборону противника и продвинулись почти па 50 км вглубь.

За успешные боевые действия части и соединения 3-й воздушной армии были отмечены в Приказе Верховного Главнокомандующего от 01.01.01 года.

В продолжение всего наступления на рижском направлении мне довелось быть под рукой у командующего фронтом и, таким образом, я имел возможность наблюдать некоторое время с командного пункта за ходом воздушных схваток. Советские «соколы» значительно превосходили противника в мастерстве пилотирования и били врага в воздухе не хуже чем на земле.

ПРОРЫВ К МОРЮ

В конце сентября 1944 г. войска 1-го Прибалтийского фронта перенесли главный удар на мемельское (клайпедское) направление. В районе Шяуляя были сконцентрированы главные силы фронта, в том числе и авиация. Важная роль в прикрытии с воздуха перегруппировки армий фронта отводилась 3-й воздушной армии. Мне приходилось летать с офицерами связи на борту для наблюдения обеспечения секретности перегруппировки войск. Активизировали мы и разведполеты на мемельском направлении.

В эти дни в армейской газете «Вперед, на врага!» писалось о летчике 3-й авиаэскадрильи 399-го авиаполка связи Иване Иванченко. Привожу выдержки из статьи:

«Много было трудных и напряженных дней у Ивана Михайловича Иванченко, но один запомнился на всю жизнь. Был подбит самолет Пети Чупракова и он сел на вражескую территорию. Иванченко решил во что бы то ни стало спасти товарища. Делает один заход над поляной, внимательно всматриваясь в ее очертания, но самолета не видит, на втором заходе в самом конце просеки он увидел самолет, носом уткнувшийся в землю. А где же пилот? И тут же он заметил Чупракова, махавшего ему планшеткой. Приземлился. Чупраков ловко, не теряя ни секунды, взобрался в самолет, а с противоположной стороны поляны уже бежали десятка два гитлеровцев. Вслед взлетевшему самолету Иванченко раздались автоматные очереди, но было поздно. Иванченко со спасенным другом благополучно приземлились на своем аэродроме».

У пилота Иванченко были ордена и медали, полученные за выполнение боевых заданий. За этот товарищеский поступок он не был отмечен командованием — спасенная жизнь товарища не может быть измерена орденом или медалью.

Второй эпизод, описанный в той же газете в сентябре 1944 года, достоин быть отснятым в любом фильме и иной скептик скажет, что все это выдумка сценариста или кинорежиссера.

«Однажды после выполнения задания Маршала Иванченко возвращался на аэродром. Вдруг из-за облаков, словно коршун, на него спикировал «мессер». Спасения, казалось бы, не было. Но Иванченко не растерялся и резко повернул на 180 градусов. Фашист успел чиркнуть очередью по хвосту По-2. Самолет потерял управление, пошел вниз, ломая по пути верхушки деревьев, бороздил лес, затем весь искореженный повис на соснах. Иванченко прыгнул вслед за выброшенным вниз автоматом и бросился в сторону наших траншей. Сзади раздался окрик: «Хальт!». Пилот бросился за сосну и под треск автоматной очереди пополз от дерева к дереву. У большой сосны замер, где-то поблизости слышалась немецкая речь. Иванченко осторожно приподнялся: из-за ствола огромного дерева выглядывали два немца. Вскинув автомат, лейтенант дал очередь. Один из гитлеровцев ткнулся головой в землю. Иванченко бросился к своим окопам, до них оставались считанные метры, и тут он почувствовал, как что-то сильно обожгло ему правую ногу. Падая, успел заметить, что со стороны окопов к нему бегут наши солдаты».

К счастью, ранение в ногу оказалось легким и летчик-связист И. М Иванченко после короткого лечения вернулся в свой полк, где и воевал до конца войны. В настоящее время Иванченко живет в Актюбинске и находится на заслуженном отдыхе.

Наступление наших войск было запланировано на 5 октября. Накануне командующий фронтом облетел на самолете все армии и позиции, чтобы лично убедиться в боевой готовности войск 1-го Прибалтийского фронта.

Удары наших войск были настолько мощными и массированными, что за пять суток советские войска вышли к морю. Это произошло 10 октября 1944 года. 51-я армия генерала Крейзера вышла к морю в районе Паланги. Автоматные очереди возвестили об этом радостном для всего советского народа событии. Танкисты генерала первыми вышли к морю и первыми вымыли соленой морской водой почерневшие от порохового дыма лица. Танкисты наполнили свои фляги морской водой, решив послать их в подарок командующему фронтом в подтверждение их выхода к Балтике. Мне пришлось доставить эти фляги с водой в штаб фронта лично Ивану Христофоровичу. После доклада о прорыве к морю командующий вручил эти фляги Маршалу , который обещал при первой возможности переслать подарок танкистов тов. .

В период наступления, когда приходилось совершать перелеты одновременно с Маршалом Василевским и командующим фронтом, нас сопровождала восьмерка истребителей. Так было и во время длительного перелета к морю 12 октября 1944 года. Надо сказать, что лететь в строю было удобнее, чем в одиночку, где и ориентировка на местности, и безопасность полетов лежит на тебе одном.

За сентябрь-октябрь я сделал 246 вылетов, из них 33 вылета с И. X. Баграмяном, 2 вылета с Маршалом Василевским, остальные вылеты — по заданию.

После освобождения Риги 15 октября от фашистских захватчиков была очищена вся территория Прибалтийских советских республик, за исключением Курляндского полуострова и города Клайпеды.

20 октября я отметил в своей летной карте линию фронта на юге по реке Неман, на севере — вдоль Курляндской группировки. Перед нами простиралась Восточная Пруссия, группа армий «Север» была отрезана от нее навсегда.

Октябрь и ноябрь месяцы 1944 года были наполнены полетами до отказа. Дожди настолько размыли дороги и почву, что продвижение вперед крайне затруднилось. По этой причине командующий фронтом почти постоянно пользовался самолетом, и мне запомнилась его фраза одному из сопровождающих его до самолета офицеров:

- Ну и дороги, прямо как по Гоголю, «от дождей расползлись, как раки».

6 ноября после полета в Калварию командующий вышел из кабины и как-то пристальнее обычного посмотрел на меня. Его внимание, как потом оказалось, было привлечено моим хлопчатобумажным обмундированием, не очень гревшим в дождливую погоду. Подозвав к себе адъютанта, полковника , он дал команду: «Одеть летчика!».

В тот же день я полетел в Паневежис, где находились фронтовые склады, и получил кожаное пальто (их тогда называли «реглан», видимо, из-за стиля покроя), хромовые сапоги, зимний меховой летный костюм и форменное сукно на китель и брюки — отрез, который мне в ателье Военторга сшили с небывалой быстротой.

Память о чуткости командующего до сих пор согревает меня, пожилого ветерана, как в те времена согревал летный комбинезон в насквозь продуваемой кабине легкого беззащитного По-2.

Время позаботилось о том, чтобы взлеты-полеты-посадки с И. X. Баграмяном слились в одну длинную благополучную цепь, но, надо признаться, что было несколько звеньев в этой цепи, которые выделялись среди других и запечатлелись в своей последовательности до мельчайших подробностей.

Так было 28 ноября, когда я совершал рейс Калвария—Плунгяны—Калвария с командующим на борту. На обратном пути мы попали в жуткую плотную облачность. Пришлось снизиться до 10-метрозой высоты, но облака продолжали прижимать самолет к земле. Шел дождь. Через козырек кабины капли дождя больно били в лицо, по глазам. На малой высоте полоса просмотра, как правило, сужается, становится трудно ориентироваться. С каждым метром полета видимость все ухудшалась, летели мы, как в молоке. Я вижу, что дальше испытывать судьбу и ломиться через такую плотность облаков чревато самыми непредвиденными и поэтому опасными последствиями, а за жизнь командующего я отвечал головой.

Я развернулся на 180° и, пролетев километра четыре, взял курс на Калварию, ориентируясь по реке. Дальше полет проходил нормально и мы благополучно приземлились на аэродроме.

За инициативу, проявленную при выполнении полета в сложных метеоусловиях, я получил благодарность от командующего. А в душе я сказал себе: «Все в порядке, Вася, ты ведь родился в рубашке».

Второй раз мотор забарахлил уже на взлете. Летели мы из Биржан в Дзирас, где находился штаб одной из наших армий. Я не мог понять в чем дело. С трудом перелетел через высокие тополя, выстроившиеся ровной шеренгой вдоль дороги и начал набирать высоту, с тем, чтобы в случае отказа мотора можно было спланировать и удачно приземлиться. Перебои уменьшились и до места назначения мы кое-как дотянули. Приземлились. Командующий спросил, что было с мотором, я не знал, что ответить.

На аэродроме вместе с техником Зелениным мы осмотрели мотор и, не найдя ничего, поднялись в воздух. Более сорока минут мы выжимали из двигателя, как говорится, все соки, выполняя фигуры высшего пилотажа. Мотор работал нормально, но как только самолет пошел на посадку, он вновь стал работать с перебоями.

На следующий день пришлось полететь в полк, располагавшийся в местечке Пиле. С инженер-майором полка поднялись в воздух и гоняли самолет на самых разных режимах. В течение часа все шло нормально, а затем все повторилось. Пришлось заменить мотор, а причину перебоев так и не смогли выяснить.

2 декабря 1944 года Ивану Христофоровичу исполнилось 47 лет. Отпраздновать эту дату командующий пригласил и меня. Это приглашение очень льстило мне, человеку простому и по званию, и по происхождению: был я тогда старшим лейтенантом, не успевшим окончить среднюю школу, среди сверстников ничем не выделялся, просто добросовестно выполнял порученное мне дело. А сейчас я горжусь больше, чем тогда, и считаю, что был удостоен со стороны Ивана Христофоровича большой чести.

Получив разрешение Ивана Христофоровича, я срочно вылетел за Ниной в Константинове.

Начистив до блеска сапоги, идеально отутюжив форменную одежду и тщательно причесавшись перед обломком зеркала - весь наш торжественный наряд военного времени - мы с Ниной и адъютантами Николаем Васильевичем Козловым и Ильей Михайловичем Бохоровым, солистом полка Виктором Михайловичем Старинным и баянистом Володей Дятловым пришли на фронтовую квартиру командующего. Встретила нас жена Ивана . От ее радушного приема и простого, располагающего к себе обращения мы чувствовали себя в тот вечер легко и непринужденно. А от белой скатерти, которой был покрыт стол, веяло уютом и домашним теплом, и запомнилась она нам с женой до сих pop, хотя прошло так много лет и так много воды утекло.

Присутствующие провозглашали тосты за успехи на фронте, за нашу близкую победу, за здоровье Ивана Христофоровича. За столом много шутили. Как истинный кавказец, Иван Христофорович обладал тонким чувством юмора. Ему вторит не менее тонкий и легендарный человек Николай Михайлович Хлебников, командующий артиллерией фронта. Во время гражданской войны он был командиром дивизиона в знаменитой Чапаевской дивизии.

Виктор Михайлович Старчин задушевно пел под аккомпанемент Володи Дятлова русские народные песни, особенно хорошо у него получались фронтовые, а мы тихонько подпевали, создавая фон и настроение.

Запомнились мне воспоминания Ивана Христофоровича о своих родителях, которых он преданно любил и всегда о них помнил. Его отец — старейший железнодорожный рабочий станции г. Кировабада, прожил долгую жизнь труженика, воспитал сыновей, которыми по праву гордится наша Родина.

В тот вечер я понял, как мало успел прочитать книг и как много предстоит учиться после войны, если останусь жив.

Благодаря Ивану Христофоровичу Баграмяну я открыл для себя, как самое большое откровение, армянский народ, его трагическую, исполненную борьбы и героизма историю, его древнюю, уводящую в глубь веков культуру, имеющую глубокие философские и национальные традиции, богатую литературу, живопись, музыку. Всю свою жизнь я обращал и обращаю внимание на все, что связано с Арменией, мимо чего прошел бы не заметив, лишив, таким образом, себя чего-то ценного. И в душе считаю себя немного своим, близким, ближе, чем другие, Армении и армянам.

На следующий день утром я развез всех гостей по своим, отведенным им военным временем местам, и опять потекли будни, без которых не бывает праздников.

Совсем недавно я прочел в газете «Советская Россия» статью военного журналиста В. Печоркина, посвященную Ивану Христофоровичу Баграмяну. Автору удалось записать некоторые рассказы боевых соратников о Маршале Советского Союза. Вспоминает генерал-лейтенант . Рассказанное настолько правдиво и точно отражает характер и человечность командующего фронтом и интеллект Николая Михайловича Хлебникова, что читателю будет небезынтересно познакомиться с ними:

«Мы возвращались на КП фронта в приподнятом настроении. Наша поездка была трудной, но удачной. При выезде из предместий города (Елгавы) мы натолкнулись на опущенный шлагбаум. У шлагбаума стоял солдат с забинтованной головой, левая рука его покоилась на перевязи. Увидев двух генералов, он правой рукой стал торопливо поднимать «шлагбаум» - толстый ствол березы. Шофер включил скорость и плавно двинул открытый вездеход вперед. В этот момент веревка вырвалась из рук солдата, и береза со всей силой обрушилась сверху па нашу машину. Хорошо, что удар пришелся между передним и задним сиденьями. Взглянув на побледневшего и морщившегося от боли бойца, мы поняли, что он пытался удержать веревку раненой рукой, и это причинило ему невыносимую боль. Словом, бревно рухнуло со всей силой вниз, и только счастливая случайность спасла нас от гибели или тяжелых травм. Баграмян вышел из машины, подошел к замершему бойцу, положив руку на его плечо.

- Ничего, ничего, товарищ, все в порядке, — успокоил он солдата.

Но настроение наше как-то упало: только что радовались успеху войск, а тут, на тебе — едва голову не размозжило. Однако всегдашний оптимизм взял верх, a тут еще вспомнились строки из стихотворения Пушкина «Дорожные жалобы»: и я весело рассмеялся. Иван Христофорович обернулся, вопросительно посмотрел на меня, а я прочел:

Иль чума меня подцепит,

иль мороз окостенит

иль мне в лоб шлагбаум влепит

непроворный инвалид.

Все находившиеся в машине весело рассмеялись, а Баграмян сказал:

— Воистину Пушкин - энциклопедия; у него есть стихи, кажется, на все случаи жизни»[3].

В ВОСТОЧНУЮ ПРУССИЮ

В январе нового победного 1945 года состоялась встреча командующего 1-м Прибалтийским фронтом И. X. Баграмяна с командующим Краснознаменным Балтийским флотом . На эту встречу я возил командующего из Калварии на запад. Перед нашим фронтом и Балтийским флотом стояла задача: не выпустить из Курляндии группу армий «Север». Более трехсот тысяч отборных войск противника запертых прочно на полуострове, были вынуждены капитулировать 9 мая 1945 года.

В феврале 1945 г. 1-му Прибалтийскому фронту совместно со штабом 3-й ВА было приказано перебазироваться в Восточную Пруссию.

Погода в Прибалтике и в Восточной Пруссии стояла пасмурная - были сплошные туманы и низкая облачность. Лететь в такую погоду было небезопасно и поэтому командующий фронтом решил ехать на машине под прикрытием бронетранспортеров.

Мы с адъютантом прилетели к месту базирования штаба фронта в деревню Кукерс, расположенную на юго-востоке от Лабиау, к приезду туда И. X. Баграмяна.

Наш полк связи разместился в самом центре бывшего заповедника Геринга. Все для нас здесь было ново и чуждо: серые дома с островерхими черепичными крышами, даже воздух был пропитан незнакомым и, видимо, поэтому неприятным запахом. Местных жителей почта не было. Напутанные гитлеровской пропагандой они все бежали в Германию. Населенные пункты были мертвыми. Дома стояли пустые, с разбросанной повсюду утварью.

В заповеднике была богатая фауна, здесь были собраны многие виды животных, зверей и птиц. Запросто можно было увидеть лося, коз разных пород, водились в избытке зубры, кабаны, лисы, зайцы и множество всякой лесной и водоплавающей птицы.

Снабжение нашего полка продовольствием было полностью обеспечено за счет местных ресурсов. Брошенный домашний скот бродил беспризорно по озимым полям. Действующие армии не испытывали недостатка в мясе.

Сразу же по прибытии на новое место возобновились наши полеты с командующим. В течение месяца я совершил 18 вылетов с И. X. Баграмяном. Летали в Вилькендорф, Зодитен, Норгинене, Лабиау и др. Задача перед фронтом стояла сложная: разгромить Земландскую группу войск, включая и Кенигсберг.

18 февраля в Восточной Пруссии в районе Мельзака (ныне в ПНР) был смертельно ранен Иван Данилович Черняховский, командующий 3-м Белорусским фронтом. Война, проклятая, не щадит никого, даже полководцев. Я видел его один раз, когда они встречались с Баграмяном.

Командующим 3-м Белорусским фронтом был назначен . 22 февраля 1-й Прибалтийский фронт был расформирован, а его армии, получившие наименование Земландской группы войск, вошли в состав 3-го Белорусского. Иван Христофорович Баграмян был назначен заместителем командующего 3-м Белорусским фронтом и одновременно командующим Земландской группой войск. Теперь я уже возил в штаб 3-го Белорусского фронта.

В марте месяце штаб Земландской группы войск усиленно готовился к штурму Кенигсберга. Приходилось летать больше обычного в 43-ю, 50-ю, 39-ю и 11-ю гвардейские армии. В этот период после гибели Черняховского приходилось больше беспокоиться за жизнь Ивана Христофоровича.

В штурме Кенигсберга, последнего на Балтийском побережье мощного оплота фашизма, важное место отводилось также воздушным силам. В штаб Земландской группы войск, расположенный в Норгинене, прибыл главный маршал авиации . Для участия в штурме Кенигсберга привлекались 1-я, 3-я воздушные армии и авиация дальнего действия 18-й воздушной армии.

При таком большом скоплении войск связь должна была действовать четки. Несмотря на хорошо налаженную телефонную связь, нашему 399-у полку сидеть без дела не приходилось. Даже накануне штурма, когда резко ухудшилась погода, мы летали на задания, невзирая на густо-молочные туманы и низкую облачность.

7 апреля, на второй день битвы за Кенигсберг, погода улучшилась и в воздух поднялись 2500 самолетов. Было такое впечатление, будто небо усеяно черной массой грачей.

Вот как пишет об этом Иван Христофорович Баграмян в книге «Мои воспоминания»: «Едва рассеялся плотный утренний туман, как первые эшелоны самолетов из 11-го истребительного авиакорпуса генерала атаковали фашистские аэродромы, и, нанеся несколько штурмовых ударов, прочно блокировали их. Почти одновременно с ними на город устремились штурмовики. Свои первые удары они нанесли по зенитным орудиям... В небе полностью господствовала советская авиация. Она устроила фашистам, как образно выразился генерал Папивин, «последний день Помпеи».

«И третья ночь не принесла фашистам передышки. Бомбардировщики дальней авиации и дивизии наших «кукурузников» всю ночь висели над центром города, сбросив на головы фашистов 569 тонн бомб. С 8 часов утра эстафету у них приняли бомбардировщики, штурмовики и истребители фронтовой авиации. В течение двух часов самолеты бомбили укрепления противника. В 10 часов, после окончания артиллерийской подготовки, возобновили общее наступление всей армии», — так писал Иван Христофорович о вкладе авиации в штурм крепости.

Враг яростно сопротивлялся, хотя было ясно, что судьба фашизма предрешена, и укрепленный в несколько защитных рубежей форпост немецкого милитаризма непременно падет.

И только 9 апреля, когда северо-западная, западная и южная части города были в наших руках, когда были захвачены электростанция, здание городской радиостанции и комендатура, комендант крепости генерал Отто Лаш принял ультиматум советского командования и подписал письменный приказ о прекращении сопротивления.

9 апреля Москва салютовала в честь героев, штурмовавших Кенигсберг. В ознаменование этой победы Президиум Верховного Совета СССР учредил медаль «За взятие Кенигсберга». 98 частей и соединений получили почетное наименование «Кёнигсбергские».

Этой медалью был награжден и я как непосредственный участник этого сражения.

Через три дня после штурма мы всем экипажем решили съездить в город и посмотреть на знаменитую крепость, построенную еще в начале XIII века рыцарями тевтонского ордена, бывшую центром этого агрессивного ордена немецких феодалов, резиденцией его главы – магистра. Отсюда, вгрызаясь в землю Прибалтики каменными замками и крепостями, они продвигались дальше на восток, постепенно подчиняя себе жившие здесь племена. Излюбленный, манящий лозунг "Drang nach Osten" - «Движение на восток», всегда приводил немцев к поражениям. И на этот раз история жестоко и окончательно подвела итог притязаниям немецких правителей.

Кенигсберг был почти полностью разрушен, пять дней после штурма догорали и дотлевали пепелища пожарищ. Город произвел на нас удручающее впечатление, казалось, здесь плакал каждый камень. Здесь мы нашли маленький бочонок эрзац-меда и одиноко лежавший аккордеон, а поскольку в пашем экипаже был чудесный аккордеонист Николай Нежнов, мы взяли его с собой, и теперь могли в свободное время петь родные песни под аккомпанемент Николая.

На следующий день, 13 апреля мы перелетели на аэродром Повунден (сейчас аэропорт Храброво). Советские войска продолжали упорное наступление на Земландский полуостров в сторону последнего пристанища фашистских войск — крепости Пилау. После упорных боев 25 апреля крепость пала.

На этом, по сути дела, для нашего 399-го авиаполка связи война закончилась, а части боевой авиации 3-й воздушной армии перебазировались на аэродромы Литвы и Латвии, где была отрезана и прижата к морю Курляндская группировка врага.

ПОБЕДА

В ночь с 8 на 9 мая мы находились в Повундене, в 20-ти километрах от Кенигсберга.

Среди ночи, примерно в 2 часа 30 минут, проснулись от сильнейшей беспорядочной стрельбы из всех видов оружия. Вскочили с постелей, бросились к окну: огромное багровое зарево освещало небо. Распахнув окна, спросонья спросили у салютовавших.

— Что? Что случилось?

- Вставайте! Победа-а-а! - кричали нам со всех сторон несколько голосов сразу.

Мы быстро оделись и к самолету. Что творилось кругом: радостные, во всю мощь легких, крики: «Победа-а-а! Ура-аа!». Над домами взлетали ракеты, сверкали лучи прожекторов, зенитки противовоздушной обороны веером били в небо, ослепляя глаза. Мы салютовали победе, любимой, долгожданной и такой желанной, из всех видов оружия, подбрасывали вверх головные уборы, обнимались, целовались и, не стыдясь слез, плакали от радости. Это был неописуемый миг восторга — ПОБЕДА!

Мы всем экипажем: Леша Мельников, Иван Цыбенко, Миша Конюшенко, Георгий Бондаренко и Николай Нежнов устроили фейерверк. Из трех ракетниц, что были в самолете, в течение часа выпустили в небо 300 штук красных, синих и зеленых ракет. К нашему самолету потянулись летчики 336-й штурмовой авиадивизии и входившего в нее 6-го гвардейского Московского штурмового авиаполка, с которым нас связывала давняя дружба. Было уже около 7 часов утра, из бачка антиобледенителя мы вылили спирт, достали картонную бочку эрзац-меда, найденную в Кенигсберге, и стали угощать всех подходивших и поздравлять с днем Победы. Пили спирт и заедали медом. Рядом с аэродромом располагался госпиталь; летчики и пехотинцы, кто на костылях, кто под руку с товарищами, в бинтах и лубках подходили к нашему самолету, угощались и кричали «Ура! Братцы, мы победили! Ура!».

День Победы. Даже не верилось, что он настал. Но день 9 мая еще не для всех был мирным днем. Загнанные в обширные болотистые плавни устья Вислы остатки недобитых фашистов из Восточно-прусской группировки войск оказывали сопротивление и не сдавались. Вот как вспоминает об этом И. X. Баграмян в своей книге «Мои воспоминания».

«Генерал начал выкуривать фашистов силами своей 48-й армии из плавней. Не успел он развернуть эту операцию в полную силу, как мне позвонил генерал и передал указание — во избежание ненужного кровопролития предъявить гитлеровским недобиткам ультиматум. 8 мая мы разбросали в расположении фашистских войск листовки с текстом подписанного мною ультиматума. Срок сдачи оружия был установлен до 10.00 9 мая. Верные условиям ультиматума, мы не пускали в ход оружия до установленного часа. Однако, как оказалось, фашисты понимали лишь язык силы. И мы применили ее. В результате этого последнего удара войск нашей 48-й армии более 30 тысяч солдат и офицеров немецко-фашистской армии во главе с тремя генералами вынуждены были капитулировать. Так вот и получилось, что в день Великой Победы, когда во всех городах и селах нашего необъятного государства царило невиданное ликование, мы еще продолжали с оружием в руках утверждать ее»[4].

Наши доблестные воины все-таки утвердили свою Великую Победу!

С тех пор прошло более четырех десятилетий, но каждый год в этот славный день ветераны Великой Отечественной войны, все советские люди, и стар и млад, приходят поклониться памятнику Неизвестного солдата и почтить светлую память тех, кто отдал свои жизни за наше счастье и не дожил до светлого дня Победы. Пройдет еще немало лет, но всегда советские люди будут свято помнить о великом подвиге людей, освободивших мир от коричневой чумы и отстоявших свободу и независимость нашей любимой Родины.

День Победы... Даже не верилось нам в тот далекий счастливый день 9 мая 1945 года, что он настал, что настал конец той напряженной жизни, которой жили все советские люди 1418 дней, тем страданиям и горю, которые выпали на долю нашего народа, настал конец войне, и мы можем спать спокойно, не ожидая во сне нового приказа командования, не будет больше взрывов и стрельбы, на земле будет процветать мирный труд, мы будем пахать землю и выращивать хлеб, добывать уголь, нефть и газ, чтобы согреть наших детей, будем трудиться в поте лица, чтобы обуть, одеть, накормить и вырастить достойную смену. Это ли не счастье? И оно ждало нас впереди, там, куда мы вернемся после дня Победы.

В середине мая мы вылетели в Москву, куда Ивана Христофоровича вызвал Верховный Главнокомандующий. 25 мая был объявлен приказ о подготовке к Параду Победы, который был назначен на 24 июля. От каждого фронта, а их насчитывалось к концу войны десять, формировался один сводный полк - немногим более тысячи человек. От нашего 399-го авиаполка связи чести принять участие в Параде Победы был удостоен младший лейтенант Иван Леонтьевич Карпук. Для подготовки парада наш экиипаж трижды вылетал в Москву, перевозя членов Военного Совета, начальника штаба фронта , командующего артиллерией фронта и других военачальников.

Маршал Советского Жуков принимал Парад Победы. Командовал Парадом Маршал Советского Рокоссовский. По Красной площади, чеканя шаг, прошли сводные полки всех фронтов. Этот парад явился триумфом советского военного искусства, триумфом советских солдат и офицеров, сражавшихся с ненавистным врагом, павших и оставшихся в живых, торжеством всех советских людей, обеспечивших своим ни на минуту не прекращавшимся трудом обороноспособность и наступательную мощь наших войск, торжеством справедливости и возмездия за содеянное на земле зло. Парад Победы - это вознаграждение за слезы, пролитые по вине ненавистного фашизма, триумф нерушимой дружбы народов Советского Союза, «сжатых в один громящий кулак», это триумф Коммунистической партии, под чьим руководством мы уверенно шли к Победе.

После Парада Победы я привез И. X. Баграмяна в Кенигсберг, на аэродром Повунден, а затем мы отбыли на место постоянного базирования в г. Гранц (ныне Зеленогорск).

В августе 1945 года назначили на пост командующего войсками Прибалтийского военного округа, одного из важнейших пограничных округов нашей страны. В связи с этим в сентябре мы перебазировались в Ригу, где каждый приступил к исполнению своих новых военных, мирных обязанностей.

Наступила желанная пора жизни, без взрывов бомб и снарядов. Наступил мир. Нужно было определять свою судьбу, свою дальнейшую жизнь. Жена моя находилась у своих родителей в Кимрах на Волге и ждала моего письма.

В октябре 1945 года мне был предоставлен первый за все годы войны отпуск, и я поехал проведать родителей в Белово. Они очень постарели за пять лет отсутствия, мои отец с матерью. Годы войны дали себя знать. Дом тоже, как и родители, постарел и обветшал. Всюду нужны были крепкие мужские работящие руки. И тогда я понял, что должен жить, если не с ними, то где-то рядом, поблизости.

Оставаясь шеф-пилотом И. X. Баграмяна, я летал мало, средний месячный налет составлял 15—20 часов. Мне очень хотелось летать на гражданских линиях, стать летчиком ГВФ. Это устраивало меня во всех отношениях: можно было попроситься в Новосибирск или Кемерово, забрать семью (к тому времени я уже стал отцом) и быть поближе к престарелым родителям.

Когда я первый раз обратился к Ивану Христофоровичу с просьбой о демобилизации, он очень удивился. Как кадровый военный, военный по призванию, он не мыслил своей жизни без армии. Мне он предложил направление от Прибалтийского военного округа в Военно-воздушную академию им. Жуковского. Перспектива была заманчивая, но... у меня не было законченного среднего образования, перед глазами стояли старенькие отец с матерью, а Москва далеко от Сибири... и еще мечта быть гражданским летчиком. Об этом мы мечтали вдвоем с женой.

Я был молод, жизненный опыт, пришедший на войне, ордена на груди вселяли уверенность, что все у меня получится как я хочу. Но жизнь распорядилась иначе. После третьего разговора с командующим он дал свое согласие на мою демобилизацию.

Перед отъездом я зашел к командующему попрощаться. Он поднялся мне навстречу, крепко пожал руку и сказал:

— Все-таки добился своего, уезжаешь. Что ж, это очень похвально, когда человек умеет добиваться своего, значит твердый у тебя, Василий, характер.

Он усадил меня и по-отечески заботливо стал расспрашивать о планах, о семье и родителях. Узнав, что я хочу стать гражданским летчиком, поддержал мое намерение и сказал, что в этом плане у меня не должно быть никаких проблем:

— Летчик ты опытный, можно сказать, первоклассный. Если нужна будет поддержка, непременно обращайся ко мне и в штаб округа. Одно запомни, Василий Алексеевич, учиться тебе надо в первую очередь.

В Москве в управлении ГВФ меня встретили сдержанно. Посмотрели документы и предложили Якутск и Магадан, летать на самолете Ли-2, не учтя мою просьбу быть поближе к престарелым родителям.

Надо ли говорить о том, что, возвращаясь с войны, мы, фронтовики, ожидали более заботливого приема.

Я отказался от этого предложения и, забрав семью, вернулся на родину в Белово, расставшись, таким образом, с авиацией навсегда.

Потом, лет через десять, я понял, что совершил ошибку. Страна готовилась к интенсивному освоению севера, там испытывалась острая нехватка опытных пилотов, передовой край теперь уже трудового фронта перемещался с запада далеко на северо-восток.

ВСТРЕЧИ ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Первая встреча с Иваном Христофоровичем после войны состоялась через 10 лет, в марте 1956 года в Москве. Иван Христофорович Баграмян был тогда заместителем Министра Обороны СССР — Начальником Тыла Вооруженных Сил. Я шел на встречу и волновался, как школьник. Прошло так много лет, а вдруг человек, который был для меня недосягаемым кумиром, изменился и встретит меня холодно? Но мои опасения оказались напрасными. Иван Христофорович принял меня в Министерстве Обороны в своем кабинете. Встретил очень тепло, мы с ним расцеловались, как родные. Он помнил обо мне все, и это было лестно и очень приятно. В первую очередь Баграмян спросил, не жалею ли я, что ушел из армии и из авиации. Узнав причину ухода, искренне удивился, что я в далеком 1946 году не воспользовался его обещанием помочь в случае необходимости.

— Что же, — сказал он, — это тоже признак наличия твердого характера. Однако жаль, хорошим мог стать кадровым офицером. Ну да что теперь сожалеть! Иван Христофорович живо интересовался моей жизнью и работой, составом моей семьи, справлялся о здоровье моих родителей, очень одобрительно воспринял сообщение о том, что я учусь в Московском финансово-экономическом институте.

Встреча наша имела место в конце марта, после окончания XX съезда КПСС, делегатом которого был Иван Христофорович. Он много рассказывал о том, как проходил съезд, о его решениях, о тех сдвигах, которые ожидались во внутренней жизни нашей страны, о международном положении. был непревзойденным.

Я пробыл у него в кабинете около трех часов, он много расспрашивал меня об однополчанах, интересуясь буквально всеми подробностями: кто где живет, кем работает, какая у кого семья? И было поразительно, что он многих фронтовиков помнил по фамилиям и не из высшего офицерского состава.

В конце этой памятной для меня встречи Иван Христофорович, как бы извиняясь, сказал:

— Пригласил бы тебя, Вася, домой, но очень серьезно болеет Тамара Амаяковна.

Я ушел от Маршала Баграмяна в приподнятом настроении, в душе гордясь, что он не забыл о моем существовании.

Вторая встреча состоялась в 1965 году, когда мы, однополчане, собрались в Москве на празднование 20-летия Победы. К сожалению, от первых двух встреч не осталось памятных фотографий, так как в них по разным причинам не принимал участия Борис Евгеньевич Вдовенко. От всех же последующих встреч, на которых присутствовал наш фронтовой фотокорреспондент , остались интересные незабываемые снимки, ставшие сейчас еще дороже для всех нас.

Волнующая встреча состоялась на квартире X. Баграмяна в переулке Сивцев Вражек в 1970 году во время празднования 25-летия Победы. Он принял весь экипаж самолета С-47, на котором летал в последние месяцы войны и в первый год мира. сделал серию снимков на память. Иван Христофорович подарил всем присутствующим свои фотографии с дарственными надписями. Когда бы мы ни приходили навестить нашего командующего, Маршал Баграмян с супругой принимали нас очень радушно и любезно.

Начиная с 1975 года, встречи ветеранов-фронтовиков с Иваном Христофоровичеы происходили на даче в Баковке под Москвой. Баграмян очень любил это место, где был прекрасный воздух, умиротворяющая тишина... Здесь ему спокойно работалось, здесь он написал свои обогатившие советскую мемуарную литературу книги «Так начиналась война», «Так мы шли к победе», «Великого народа сыновья», «Великая Победа советского народа», «Город-воин на Днепре» и др.

Вот как отзывался об этих книгах Маршал : «Прочитал книги моего боевого друга Маршала Баграмяна «Так начиналась война» и «Так мы шли к победе» и вот о чем подумал. Казалось бы, автор повествует о самой тяжелой и кровопролитной из войн, когда-либо пережитых нашим Отечеством, а закрываешь мемуары со светлым чувством, в котором сливаются и гордость за наш советский народ и уверенность в счастливом будущем нашей Советской державы. прошел через все 1418 огненных дней Великой Отечественной войны. Ему есть о чем рассказать, и он умеет рассказывать... Эти по-настоящему партийные, мудрые книги стоит прочитать каждому воину, каждому советскому человеку»[5].

1 декабря 1977 года Указом Президиума Верховного Совета СССР Маршал Советского Союза, Герой Советского Баграмян в связи с 80-летием со дня рождения был награжден орденом Ленина и второй медалью «Золотая Звезда».

В 1977 году встреча наша состоялась после возвращения ветеранов из Кенигсберга, где мы торжественно отмечали День Победы. Иван Христофорович познакомил нас с Марией Васильевной Буденной, вдовой легендарного героя гражданской войны, Маршала Советского Союза. Мария Васильевна пригласила нас в дом, показывала вещи Семена Михайловича. Борис Евгеньевич Вдовенко запечатлел эту встречу на пленке. В мае следующего года в День подарил мне свою книгу «Так мы шли к победе» со следующей дарственной надписью: «Моему шеф-пилоту Василию Алексеевичу Сидорову. Желаю быть как и на фронте в первых рядах строителей коммунизма в нашей стране. Книга моя описывает годы воины, которые никто не может забыть. Желаю Василию Алексеевичу здоровья и больших успехов в работе.

11.05.78. г. И. X. Баграмян. «Так мы шли к победе».

Каждый год в День Победы мы, ветераны 399-го авиаполка связи 3-й воздушной армии, приходили поздравить Маршала Советского Союза с этим замечательным праздником, в завоевание которого он внес свои значительный вклад, выразить восхищение и преклонение перед его талантом военачальника, засвидетельствовать почтительное уважение его человечности, доброжелательности и исключительной чуткости к нам, простым советским людям.

Последняя встреча с Иваном Христофоровичем состоялась в мае 1982 года. В том году исполнилось 40 лет со дня формирования 3-й воздушной армии. Эту славную дату ветераны-летчики торжественно отмечали в столице Советской Украины. Я поехал к Ивану Христофоровнчу на дачу, где он подписал приветственный адрес ветеранам 3-й воздушной армии. Когда зачитал его перед присутствующими, зал долго аплодировал стоя, на лицах сияли улыбки.

В конце сентября Ивана Христофоровича Баграмяна не стало. Перестало биться сердце пламенного патриота, гражданина, бойца с большой буквы. Судьба подарила ему долгую и интересную жизнь, полную больших дел и свершений на благо Родины, ему суждено было пережить великие, потрясшие мир, события. О своем месте в жизни лучше всего сказал сам Маршал Баграмян:

«Свой жизненный путь я рассматриваю как закономерный путь гражданина и солдата, чью молодость озарили бессмертные идеи Ленина. Целью моей деятельности и самого моего существования после очищающей грозы Великого Октября было служение Коммунистической партии, социалистическому Отечеству, своему народу. Я безмерно рад, что был частицей той могучей когорты советских людей, которая под руководством ленинской партии избавила человечество от угрозы фашистского порабощения».

Идут годы, но каждый раз в День Победы ветераны Великой Отечественной войны не забывают почтить память своего любимого маршала. У Кремлевской стены, где захоронена урна с его прахом, в этот день всегда лежат свежие цветы, которые не исчезнут никогда. Если уйдут из жизни ветераны, на смену им придут благодарные потомки.

[1] Самолет У-2 стал называться ПО-2 с 1944 года, после смерти авиаконструктора .

[2] «Красная звезда», 2 декабря 1977 г., «Верный сын Родины».

[3] «Советская Россия», 20 февраля 1985 г.

[4] И. X. Баграмян. Мои воспоминания. Ереван, Айастан, 1980, с. 656.

[5] «Советская Россия», 20 февраля 1985 г. — В. Печоркин «Mapшал Баграмян».