А. К. Соколов

Проблемы советского историко­культурного наследия

в современном менталитете российских граждан

Представленный доклад является частью большого исследовательского про­екта, посвященного различным аспектам экономического и культурного наследия, прежде всего советского, его роли в жизни современной России[1]. Поскольку проект находится в начальной стадии разработки, речь идет в основном о проблемах, кото­рые предстоит решить, и о методологических подходах к их изучению.

Хорошо известно, что в литературе и СМИ сегодня большое внимание уде­ляется становлению гражданского общества, правового сознания и демократии в России. Гражданские права — есть права личности, подтвержденные законом. Они означают свободу человека жить, где и как ему хочется, исповедовать любые взгля­ды и убеждения, в том числе религиозные, право на собственность и равенство перед законом. Политические права — участие в выборах и возможность занимать любые государственные и общественные должности. Социальные права предусматривают получение каждым человеком минимума материального благосостояния и безопас­ности. Все стороны правового положения граждан должны рассматриваться в единстве, а не разорванно.

Сегодня на Западе сложилась тенденция понимать под гражданским об­ществом только право граждан создавать независимые от государства организации и проявления самодеятельной гражданской активности. Безусловно, это немаловаж­ный аспект процесса демократизации, однако применительно к российским условиям это означало бы значительно сузить проблему, рассматривая различные аспекты правового положения людей, и, прежде всего, в том, что касается советского прош­лого.

Обычно совокупность гражданских прав определяется в основных законах государства, т. е. в Конституции и конституционных актах, а затем реализуется в конкретных законах, закрепляющих правовые нормы. Конституции как законода­тельные акты сами по себе имеют меньшее значение, чем строгое юридическое оформление демократизации, хотя обращение к ним позволяет охватить большин­ство ключевых проблем становления правового гражданского и демократического общества. При этом следует заметить, что слово «конституция» часто употребляется в языке в значении главных установлений, устройства общества, и, даже если они не прописаны законодательно, все равно должны быть приняты во внимание.

Понятие Конституции в современном обществе неразрывно ассоциируется с народовластием и исторически связано с борьбой народных масс за перечисленные права[2]. Не случайно, идея Конституции как главного законодательного акта, опре­делявшего гражданское устройство, родилась в период Великой Французской рево­люции, пытавшейся в юридических нормах реализовать идеи Просвещения под знаменем «свободы, равенства и братства». Однако с тех пор в новейшей истории ни в одной стране, несмотря на провозглашаемые декларации, гражданские, политиче­ские и социальные права, установленные в конституционном устройстве, не находи­ли воплощения в полном объеме, побуждая людей к дальнейшей борьбе за их реали­зацию на практике. В сущности, провозглашаемые Конституции содержали лишь известные подобия истинных прав граждан. Камнем преткновения служили такие вопросы как: «Кого считать народом? Какие формы участия в общественной жизни должны предусматриваться для различных классов и групп населения? Относится ли область прав только к политике или касается всех вопросов общественной жизни? Каким широким должно быть народное участие: от общих вопросов ­управления государством до решения повседневных проблем экономики и быта? Как относиться к тем, кто не согласен с правлением «демократического большинства», и какие формы давления, принуждения и насилия к ним можно применять?

В Конституциях, как правило, эти вопросы находили отражение в форме «высоких истин» декларативного свойства, безотносительно к реальной ситуации. Но не стоит относиться к ним как «пустым декларациям». В общественной жизни они обсуждались в программных установках политических партий, в лозунгах мас­совых общественных движений, в коллективных и индивидуальных обращениях в органы власти, в печати и т. д. Поэтому нужно обращать внимание не столько на са­ми Конституции, сколько на обсуждение тех правовых норм, которые в них закреп­лялись и отражали действительное состояние тех или иных прав в неразрывной связи с конкретно­историческими обстоятельствами.

В то время как основной поток имеющейся литературы касается политических действий, направленных на развитие демократии, вопрос сегодня больше состоит в изучении более глубоких оснований демократических преобразований, связанных с культурой общества, осознанием отдельными слоями населения своих подлинных инте­ресов и тех форм борьбы, которые относятся к сфере деятельности вне или поми­мо государственных институтов. Наиболее радикальной формой такого вида дея­тельности является революция — насильственная ломка установленного порядка людьми, считающими, что их интересы и требования при нем не могут быть удовлет­ворены. В этом русле должны рассматриваться и революция 1917 г. в России, и ради­кальная трансформация российского общества в 1991 г. Помимо этого, должны быть приняты во внимание те аспекты исторической преемственности в культурном на­следии страны, которые связаны с предпосылками и последствиями этих радикаль­ных трансформаций. Важнейшей стороной этого является прослеживание возникно­вения различных групп интересов, конкурирующих с официальными центрами власти и являющихся предпосылкой демократизации общества, обществ и организаций, объединенных какими­то общими идеями (производственных, научных, просвети­тельских, национально­культурных, религиозных, развлекательно­культурных и т. д.). Упор переносится на различные формы проявления протеста, вызванного как нару­шением Конституции, так и внезаконными действиями. В центре внимания оказываются различные виды активного и пассивного протеста и сопротивления: забастовки, де­монстрации, заявления, письма, отказ от участия в политических и иных кампаниях, поиск людьми обходных путей с целью достичь намеченных целей и т. д. Особого внимания применительно к специфическим условиям коммунистического режима в стране заслуживает вопрос о том, как граждане в рамках официально разрешенных государственных и общественных институтов приспосабливали их для удовлетворе­ния своих наиболее насущных потребностей.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Исторически в мире сложилось более или менее унифицированное представле­ние о демократии и современном гражданском обществе. Возникла теория социаль­ного государства, пытающегося реализовать в конституционных нормах не только политические, но и социальные права граждан, хотя по этому поводу нельзя не заметить постепенного нарастания критических настроений. В частности, концепция пе­регрузки государства говорит о том, что оно взваливает на свои плечи слишком мно­го функций по управлению экономикой, социальной и культурной жизнью, с кото­рыми не в силах справиться и не способно должным образом их финансировать и контролировать. Раздаваемые на выборах обещания обеспечить гражданам различ­ные гарантии и льготы и их невыполнение в годы пребывания у власти стали причи­ной разочарования граждан в политике и отходе от общественной деятельности. Управление в этих условиях сводится к обслуживанию интересов правящих элит и манипулированию общественным мнением, что позволяет говорить о кризисе «легитимности» государства. Как должны действовать рядовые граждане в этих ­условиях и как обеспечивать перспективы демократизации общества?

Критические настроения по поводу демократии раздавались и раньше со стороны как консервативно настроенных общественных кругов, так и сторонников при­нятия более решительных мер, дабы обеспечивать порядок и социальную справедли­вость. Обращалось внимание на то, что под видом демократии происходит, по сути, заключение политических сделок, отмечался недостаток профессионализма и поря­дочности. В современной России эта критика получила довольно широкое распро­странение со стороны сторонников монархизма, авторитаризма и прочих антидемо­кратических движений.

Таким образом, выдвигается вопрос об исторических корнях сложившейся си­туации, об основополагающих контурах общественного устройства, которые на про­тяжении длительного времени складывались в России. Движение к гражданскому обществу сегодня трактуется как преодоление советского наследия в политической, экономической, социальной и культурной сферах.

Культурный аспект проблемы связывается с постановкой вопроса о так назы­ваемом «советском человеке» или, в уничижительном смысле «совке» — социальной идентификации, несущей на себе «родимые пятна» советского коммунистического строя[3]. После его падения социологические службы в России стали уделять при­стальное внимание этому вопросу и их данные позволяют судить об отношении лю­дей к советскому прошлому[4], а задача историков — попытаться дать ему рациональ­ное объяснение. ВЦИОМ под руководством Ю. Левады регулярно ­проводил исследо­вания по программе «Советский человек»[5]. При этом делались попытки проследить в обществе определенные поколенческие ценности и установки, представив нынеш­нюю ситуацию в России как взаимодействия разных возрастных генераций и возни­кающих между ними конфликтов. Однако подобные попытки представляются не сов­сем удачными как раз вследствие игнорирования исторической последовательности, исторического контекста и упора на факты, интерпретируемые весьма вольно или предвзято в свете постоянно возникающих в последние годы новых мифов и идеоло­гических клише. Тем не менее даже сторонники жесткой тоталитарной интерпрета­ции советского прошлого, характеризуя нынешнее российское сознание, признают, что, в какой мере его незрелость, разорванность, шизофреничность являются атри­бутом переходности, а в какой — следствием российско­советской традиции, еще предстоит разбираться[6]. В любом случае, встает вопрос о более глубоком и основа­тельном изучении культурных традиций в истории России.

Можно выделить некоторые пласты современного российского общественно­го сознания, связанного с культурным наследием прошлого. Этот опыт вбирается, изменяется под влиянием конкретных событий, передается чаще всего не напрямую, а косвенно, т. е. речь идет о своего рода «витках» исторической преемственности, «напластованиях» культурных слоев, в результате которых образуется довольно пестрая и противоречивая картина современного состояния общества. При этом ис­торическая память очень часто остается в сознании в смутных и неотчетливых обра­зах, уловить которые не так уж и просто.

Хотя речь идет о советском человеке, все же первый пласт культурного насле­дия в жизни современной России упирается в дореволюционное российское прошлое, взывающий к «России, которую мы потеряли» в результате большевистской револю­ции. В его реабилитации ­участвуют и государственные деятели, и общественные и религиозные объединения, и СМИ. Но особенно усердствуют на этом поприще исто­рики. Однако, как показывают социологические исследования, сторонники возвра­щения к дореволюционным порядкам сегодня составляют в общественном мнении незначительное меньшинство[7]. В чем причина? Можно, конечно, сослаться на боль­шую историческую дистанцию, отделяющую старую и новую Россию, на то, что многое оказалось забытым. На то, что сказались десятилетия усиленной дискредита­ции царизма в советское время. Но главное, видимо, не в этом, а в том, что дорево­люционная Россия запечатлелась в народной памяти далекой от справедливого де­мократического и гражданского общества. Иначе вопрос о революции не стоял бы на повестке дня.

Как известно, большевики, взявшие власть в России в 1917 г., выступали ре­шительными критиками «буржуазной демократии». Основное положение критики заключалось в том, что буржуазная демократия только провозглашает свободы: гражданские, политические, социальные права, тогда как проблема состоит в том, чтобы их обеспечить на деле и закрепить в конституционном устройстве страны. Та­ким образом, большевики с самого начала провозглашали создание общества соци­альной справедливости. От этого берет начало тот пласт литературы, главным обра­зом в советской историографии, который был призван показывать, как в советских условиях наблюдался рост общественной поддержки, производственной и полити­ческой активности граждан, как неуклонно государство заботилось и гарантировало претворение в жизнь различных прав трудящихся. С этим связывались разработка, обсуждение и принятие в СССР новых конституций. Современные исследования по­казывают, что многие правовые нормы, провозглашенные в них, были эфемерными и существовали только на бумаге. Часто за ними стояли лишь шумиха и лицемерие, прикрывающее неблаговидное положение в области политических прав и зло­употребления властей различного уровня. ­Достигнутые социальные завоевания не­редко уступали другим, более передовым странам. Часто в современной литературе они называются «лукавыми», относятся к социальной мифологии. Тем не менее, до­стижения в социальной и культурной политике в советское время были, и замалчивать их было бы неправильно. В свете сказанного встает вопрос о том, в какой мере государство в СССР можно называть социально ориентированным, что на деле означали социальные и культурные завоевания коммунистической власти, в какой мере они порождали настроения социального иждивенчества, государственного по­кровительства, ожидания «милостей» со стороны власти вместо решительной борьбы за свои права? Как относиться к проблеме государственного патернализма, традиции которого были глубоко заложены в российской истории?

Первая советская Конституция, принятая в 1918 г., носила открыто классовый характер. Она заявляла отмену частной собственности, основанной на эксплуатации человека человеком. Отмена частной собственности стала краеугольной идеей ново­го общественного строя, повлекшая за собой немало драматических последствий, связанных с преследованиями «эксплуататоров» и «собственников». Природа любой собственности, по большевистским воззрениям, если не кража, как у Прудона, то ис­точник всех бед и страданий народных масс, результат их ограбления «эксплуататорами». Стихия, вырвавшаяся на свободу в результате революции, широ­ко пользовалась лозунгом «грабь награбленное», ставшим причиной многих эксцес­сов революционного времени. И в дальнейшем власть в своей политике делала упор на подавление «частнособственнических инстинктов» граждан. Но, если рассматри­вать право на собственность в качестве естественного права человека, как это было закреплено в конституциях других стран, то нельзя не обратить внимание на то, что означало подобное подавление.

Советское право допускало существование у граждан небольшой личной соб­ственности, не используемой в целях наживы и обогащения. Но где поставить грань, как определить, что размеры личной собственности ­превосходят размеры разумного и не получены незаконным путем? Эти вопросы, несмотря на обилие правовых актов, оставались до конца не разрешенными. Если шаг за шагом прослеживать после­дующую политику коммунистической власти, то она представляет собой не очень успешную борьбу с приобретательством, «рвачеством», спекуляцией, раз­растающейся теневой экономикой, криминалом и другими действиями, выходящими за рамки советских законов и считавшимися наследием старого строя. Длительное подавление частной собственности при коммунистическом режиме привело к тому, что вырвавшиеся на свободу после его падения частнособственнические представле­ния в современной России обернулись своей прямо противоположной стороной, приведшей к беззастенчивому обогащению небольших групп населения за счет тру­дящихся, безудержному разрастанию коррупции и криминала, формы которых уже сложились в недрах советского строя.

Конституция заявляла о гарантии гражданских, политических и социальных прав только для трудящихся; эксплуататорские классы исключались из обществен­ной жизни по принципу «не трудящийся да не ест», т. е. именно трудящиеся должны были стать полноправными гражданами Советской республики. Само по себе рево­люционное расширение прав гражданства вместо «подданства императору» имело огромное значение. Но введение ограничений на практике неминуемо вело к боль­шим нарушениям элементарных политических и гражданских прав, поскольку выли­лось в преследование тех групп населения, которые относились к эксплуататорам или их пособникам.

В сегодняшней России все революции представляются в искаженном виде, на­блюдается стремление вычеркнуть их из прошлого и забыть, представить их в ка­честве незначительных и ненормальных эпизодов истории. В дискредитации их целей и задач активно участвуют различные политические силы, средства массовой инфор­мации. Свой вклад в разоблачения вносят многие современные российские историки. Однако, несмотря на такую ­мощную атаку, опросы общественного мнения показы­вают, что отношение граждан России к революции 1917 г. остается в целом положительным. По данным опросов, с 1997 г. по 2002 г. доля сторонников стандартной со­ветской оценки этого события выросла с 49 до 60%, а доля оценок типа «национальная катастрофа», «национальная трагедия» и т. д. снизилась с 34 до 28%. Положительная оценка деятельности большевиков поднялась с 31 до 43%[8]. Сам ав­тор, приведший эти данные, расценивал их как признак болезненной нестабильности, неуверенности в эффективности современного устройства. Как бы то ни было, в об­щественном сознании живет сильный культурный пласт, связанный с памятью о ре­волюции, с прозвучавшей в ней идее социальной справедливости.

Вместе с тем наследие революции — это классовая нетерпимость, насаждение вражды одних слоев населения против других. «Революционное правосознание» жи­вет в действиях многих политиков, даже взятое с обратным знаком. Уравнительные идеалы в современном обществе тоже коренятся в 1917 годе. Историческое значение того времени для последующего развития советского общества состоит также в сле­дующем: в момент попыток демократизации общества наблюдались неоднократные попытки обращения к опыту первых революционных преобразований. И в нынешней России среди левых партий и организаций есть немало сторонников революции и возвращения в жизнь намеченных ею идеалов, в том числе среди молодежи.

Гражданская война и военный коммунизм запечатлелись в памяти народа не только как время безмерных жертв и страданий, но и как время беззакония, разгула массовых расправ и террора. Под угрозой постоянно оказывалось элементарное право человека на жизнь. Продотрядовская эпопея, реквизиции и конфис­кации времен военного коммунизма надолго оставили свой след в сознании общест­ва, отрыгнулись в период массовой коллективизации той легкостью, с которой мож­но было покуситься на собственность и имущество граждан. А что же принятая Кон­ституция и записанные в ней права? Совершенно очевидно, что в условиях граждан­ской войны ее положения вообще перестали действовать Неуважение к закону и пре­небрежение конституционным порядком, унаследованные от революционных ради­калов старой России, становятся нормой для всей последующей истории XX в. Граждане были больше озабочены проблемами повседневного семейного и индиви­дуального выживания. Сами по себе бедность и нищета — плохие спутники демокра­тии. Страх перед гражданской войной во многом определил взаимоотношения влас­ти и общества при проведении реформ в 1990‑е гг. и живет в современном менталите­те граждан.

Крайне неоднозначную память оставило по себе строительство социализма в СССР и тот порядок в стране, который получил название сталинизма. Следы его можно наблюдать сегодня повсюду, начиная от номенклатурного мышления в созна­нии граждан, кончая регулированием трудовых отношений, паспортной системы и прописки. Одним из важнейших событий общественной жизни в Советском Союзе 1930‑х гг. стало обсуждение и принятие новой Конституции — неоднозначного доку­мента, отражающего сложность и противоречивость того времени. Названная с мо­мента своего рождения «сталинской» и «самой демократической в мире», Конститу­ция была призвана закрепить основы нового социалистического государственного и общественного устройства, создать привлекательный образ социализма для трудя­щихся СССР и всего мира. Конституция, действительно, содержала целый ряд таких элементов демократии, которые были привлекательны и, если бы были реализованы на практике, способствовали бы развитию правового гражданского общества. Кон­ституция в течение длительного времени служила фасадом коммунистического ре­жима. Ее главные положения повторяла Конституция 1977 г., призванная закрепить основы «развитого социализма».

Главное противоречие Конституции 1936 г. — расхождение того, что было в ней записано, с тем, что было на деле в правовом положении граждан. Конституция не ­остановила разгул массовых репрессий, который последовал вслед за ее приня­тием. Массовые репрессии продолжались в течение всего сталинского времени. По­следствия их для общества были ужасными. Среди них страх, который поселился в душах советских граждан и определял их поведение, неизбежная потеря обществен­ной инициативности из боязни отклониться от «правильной линии», подвергнуться обвинениям и доносам; неизбежное раздвоение личности: внешняя демонстрация лояльности вне зависимости от того, что люди думали на самом деле, ложь и лице­мерие, которые «правили бал» в течение последующих десятилетий; формирование образа врага, как способ проверки на преданность, неоднократные вспышки нена­висти к «другим», не таким, как все, вплоть до требований массовой расправы с ни­ми, и др. До конца советского строя происходил процесс «окостенения» сущностных черт системы, созданной при Сталине, и, несмотря на устранение ее наиболее одиозных проявлений, сохранились вплоть до настоящего времени, препятствуя развитию демо­кратии. И тем не менее значение принятых конституций не стоит недооценивать, ибо, как показывает изучение протестной деятельности, они служили той точкой отсчета, с которой в советском обществе всегда происходило сопротивление безза­кониям, злоупотреблениям властью, бесправию и произволу.

Опросы общественного мнения показывают любопытный парадокс. В то время как сторонники положительной оценки 1930‑х гг., а значит — возвращения сталинских порядков, составляют незначительное меньшинство, т. е. существует представление о «проклятом времени», положительная оценка личности Сталина растет, несмотря на то что кампания по разоблачению сталинских преступлений ведется непрерывно. В 1989 г. в период перестройки положительно оценивали роль Сталина, по опросам, только 11%, в 2003 г. — 40%[9]. Очевидно, что это связано не с «шизофреничностью сознания», «тоской по сильной руке», «утратой державного величия», как считают некоторые авторы, а с про­тестом против однозначно негативного изображения советского прошлого и с попытка­ми принизить все, что при нем было сделано (индустриализация, победа в Великой Оте­чественной войне и др.).

Другой парадокс наблюдается при оценке брежневского времени. Как ни странно, именно тот порядок, который при нем сложился, вызывал массовое недо­вольство и послужил причиной обрушения коммунизма, сегодня вызывает своеоб­разную ностальгию по стабильному существованию, его утратой в годы реформ. Протестный характер этого явления особенно очевиден, ибо даже те, кто положи­тельно оценивает эпоху Брежнева, возвращаться в нее не хотят.

С апелляции к Конституции, как правило, начинались попытки реформиро­вания системы. Это относится к инициированной при М. С. Горбачеве «перестройке», получившей в целом негативную оценку в общественном сознании главным обра­зом по причине критической оценки деятельности самого Горбачева, его непроду­манных импровизаций, непоследовательности и неэффективности проводи­мых при нем реформ.

Крах советского социализма и распад СССР проходил под лозунгом демокра­тизации и создания гражданского общества. Однако, как свидетельствует ситуация в России 1990‑х гг., процессы, происходившие в стране, оказались противоречивыми, что находит отражение в общественном мнении. По данным международных орга­низаций, за период реформ, начиная с 1991 г., Россия набрала ошеломляющее количе­ство очков по свертыванию демократии[10]. Следует заметить, что ситуация несет на себе наследие «холодной войны», «идеологического противостояния двух систем» — по советской терминологии», «тоталитаризма и демократии», «открытого и закрытого общества» — по западной, постоянных усилий по взаимной дискредитации. Победа Запада в «холодной войне» привела к широкому распространению взглядов на ­совет­ское ­прошлое как выражение лжи и лицемерия в отношении правового положения граждан. Отсюда — преимущественно разрушительный по отношению к советскому прошлому характер реформ, приведший не к улучшению, а ухудшению положения населения в 1990‑е гг., в том числе в области гражданских и социальных прав. Хотя Конституция 1993 г. объявила РФ социальным государством, большинство прини­маемых до последнего времени решений сводились к свертыванию его социальных функций и не сопровождалось созданием эффективных альтернативных обществен­ных институтов.

В реформируемом политическом и конституционном устройстве страны на­блюдались следующие тенденции: во­первых, немедленно и сразу имплантировать в Россию с Запада современные формы демократии; во­вторых, восстановить такие формы государственного и общественного устройства, которые сложились в Россий­ской империи до прихода к власти большевиков. Однако и по меркам нынешней рос­сийской власти реформы 1990‑х гг. признаны неудачными. В сущности, никакого де­мократического их обсуждения не было. Реформы проводились в жизнь кулуарно, путем «указной практики», особенно в том, что касалось приватизации государ­ственной собственности и ликвидации прежних государственных институтов. Проис­ходившие изменения сопровождались формированием новых властных группировок, лоббированием интересов кланов, расцветом коррупции и ростом преступности, по­рождавшим ситуацию плохой управляемости, хаос и разброд политических и граж­данских сил, которые отдельные авторы описывают в традициях очередной «русской смуты». Как следствие, — усиление тенденции к авторитаризму, олицетворяемому ин­ститутом Президента РФ и его администрацией. Несмотря на заклинания и прокля­тия в адрес советского прошлого, вышедшие из него люди неизбежно несли за собой культурную практику, опыт и навыки, унаследованные от коммунистической си­стемы, и не секрет, что большинство во властвующей элите постсоветской России составили бывшие номенклатурные работники государственного, партийного, проф­союзного и комсомольского аппарата последних лет существования СССР. 

Разочарование многих граждан в насаждаемых сверху демократических цен­ностях и идеалах, которые ассоциировались с Западом, вызвали оживление антиде­мократических настроений, национализма и экстремизма. Все чаще стали звучать голоса о неприемлемости для России западного опыта и призывы строить свою си­стему общественных ценностей, основанных на национальной и религиозной специ­фике. Сегодня это вылилось в создание концепций «управляемой демократии», «суверенной демократии», опирающихся на отечественную почву.

То, что происходило в России в 1990‑е гг. и происходит в настоящее время, по­ка еще рано оценивать в исторической перспективе: нужна более значительная ди­станция. Несомненны лишь два обстоятельства. Первое — перед нами сегодня другая страна, чем та, которая была при советском строе. Второе — современное общество несет на себе его «родимые пятна», и это обстоятельство нужно учитывать в различ­ных аспектах проводимой политики в движении к подлинно демократическому гражданскому обществу.

[1] Проект: «Social and Economic Agency and the Cultural Heritage of the Soviet Past», финансируемый фондами NWO (Нидерланды) и РФФИ.

[2] Об этапах борьбы за политические права см., например, одну из последних книг известного на Западе историка и социолога Чарлза Тилли: Tilly Ch. Contention and Democracy in Europe, 1650–2000. Cambr. Univ. Press, 2004. В рус. пер. Борьба и демократия в Европе, 1650–2000. – М., 2007.

[3] См. например: «Советский простой человек». – М., 1993.

[4] В современной России существует большое число центров и фондов изучения общественного мнения и, к сожалению, они очень часто приводят не соответствующие друг другу данные в зависимости от политических пристрастий и предпочтений. Оценка исторического прошлого также довольно противоречива. Тем не менее, некоторые тенденции настолько очевидны, что их не скрыть никакими ухищрениями и спекулятивными построениями. Здесь приводятся данные Всероссийского центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ). Руководство ВЦИОМ уверяет, что их сведения являются наиболее достоверными и представительными, ссылаясь на высокий уровень организации социологических опросов. Чтобы избежать противоречий в оценках, будем придерживаться данных ВЦИОМ при анализе современной ситуации в России.

[5] Их результаты обобщены в книгах: От мнений к пониманию. Социологические очерки. 1993–2000. – М., 2000; Он же. Ищем человека. Социологические очерки, 2000–2005. – М., 2006.

[6]  Ищем человека. – С. 274.

[7] Там же. – С. 291.

[8]  Указ. соч. – С. 296.

[9]  Указ. соч. – С. 71–72.

[10] Об этом см.: Борьба и демократия... С. 330–331. Речь, по всей видимости, идет о сравнении с периодом горбачевской перестройки и гласности, поскольку до 1991 г. оценка степени демократии в СССР как наиболее яркого воплощения «тоталитарного государства» вообще не производилась.