Детство, опаленное войной (стр. 2 )

Иногда трофеи приносили в дом большое горе. Дети подбирали боеприпасы, пытались играть с ними и подрывались.

Из рассказа мамы:

« Принесла женщина в подоле, своим троим малолетним детям «игрушки» красные, красивые, с веерами на конце. Я их в детстве видела много раз. Высыпала с подола на пол и говорит «Нате, играйте!» На их счастье, в хате случайно оказался солдат, который сказал: «Что же ты смерть принесла своим детям! Это же снаряды для миномета!»

Вот тебе и трофеи.

Возвращение домой

Пришло время возвращаться домой. Но как это сделать? Первыми в разведку отправились мама и её сестра, тетя Маруся Ковалева.

Из рассказа мамы:

«Пришли в Белогорье пешком. Село разрушено. От школы, которая тогда находилась на самой окраине села, остались одни стены. Ни ближе к кладбищу, ни направо, ни вниз тогда построек не существовало. Больница находилась в таком же состоянии. Домов почти не осталось: одни сгорели, другие были разобраны оккупантами для сооружения накатов в блиндажах и ходах сообщения. На нашей улице, на верхней стороне, не осталось ни одного дома. Эта сторона улицы так и исчезла навсегда. Остался только Жилина подвал. На нижней стороне улицы оккупанты, немцы, мадьяры, итальянцы, которые тут сменяли друг друга, успели разобрать только один дом. Остальные стояли, правда, полуразрушенные, без окон и дверей.

Наш дом был цел. Видимо потому, что оккупанты в нем жили и дом был под железной крышей, близко от колодца, а во дворе находился большой подвал, в котором они устроили баню. В доме на полу лежало много соломы, видимо, на ней солдаты спали. Ходить по улице было очень опасно, так как можно было наступить на снаряд, гранату или, самое опасное, на мину. Все было покрыто толстым слоем снега».

Так вот. Зашли мама с тётей в хату, постояли, постояли – холодно. Печка цела. Солома на полу. Принесли с собой пластиночку спичек. Она была маленькая, на вес золота, как говорится. Сгребли солому по полу в передней и кухне, чтобы можно было ходить. Посмотрели в печку и грубу (плиту), нет ли там мин. Ничего подозрительного не обнаружили. Скрутили небольшой жгут соломы, подожгли, а сами быстренько покинули дом, на всякий случай. Когда перестал идти дым из трубы, вернулись. Скрутили жгут побольше, положили в печку, подожгли. Когда солома разгорелась, она, вдруг стала вываливаться горящим клубком из печки. Напуганные женщины пустились из хаты наутек – благо, двери были открыты. А горящий клубок катился за ними. Уже на улице увидели, что это была обыкновенная кошка, которая забралась далеко в грубу и оказалась незамеченной. И она, глупая, не вылезла, когда прогорел первый жгут соломы.

Придя в себя, женщины также бегом пустились в хату, так как мог возникнуть пожар, ведь в доме было много соломы, а горящая кошка пробежала две комнаты и сени. К большому счастью, пожара не возникло, а вот кошка, к сожалению, погибла.

Об этом приключении с кошкой мама и тетя Маруся потом часто вспоминали.

Итак, мама и тетя Маруся были уже в Белогорье, а мы оставались на попечении бабушек и дедушки. Я не знаю, каким образом мы узнали, что в Белогорье можно уже вернуться и что наша хата цела. Мне кажется, что вернулась тётя Маруся, а вот, что мама была в Белогорье, так это точно. Нужно было всем переправляться в Белогорье, но как?

В один день заходит, нет, вбегает в наше жилище бабушка Лена. Она всегда бегала и была очень шустрая и строгая. Увидев меня, шумит: «Одевайся, сейчас поедет машина на Белогорье, поедешь с нами!» Отказы и возражения она никогда не принимала, так как воспитала шестерых детей. Помогла одеть мне мои трофейные одежды, о которых я уже писала, оглядела меня с ног до головы, и осталась, наверное, довольна. Мы с ней выскочили из дома на улицу, и она сунула меня в кузов машины крытой брезентом. Что это была за машина, куда она ехала, не знаю, но таких «переселенце», как я, там было, как селёдки в бочке. Но, в основном, были взрослые люди. Впервые бабушка Лена разлучила меня с сестричкой Томочкой и отправила в путешествие одну. Но, видимо, не было другого выхода, не нашлось больше места.

Ехали мы долго, но я даже не замерзла. В голове стучало одно: «Домой! К маме!»

Приехали в Белогорье ночью. Остановились, как я потом узнала, на улице Ворошилова возле дома Уманцевых, почти напротив бригадного двора. Все слезли с машины и пошли в хату. Меня ссадили с машины, и я тоже направилась туда. Первое, что меня поразило, что предела (сеней) в доме не было. Видимо, их разобрали на строительство блиндажей. Дверь с улицы вела в переднюю комнату. Я тоже хотела войти в хату, но там было полным полно народу: ни то, что сесть, стать было негде. Я стояла у дома и не знала, что мне делать дальше. Ночь была морозная, лунная. Ко мне подошла какая-то женщина и спросила, знаю ли я, где живу, и найду ли я дорогу домой. Я ответила, что знаю. Тогда, говорит, иди, только с дороги или тропинки никуда не сворачивай, а то можешь на мину угодить. И я пошла, нет, побежала, как могла быстрее. До дома было почти километр. Бежала, падала, цепляясь и скользя своими огромными солдатскими ботинками 40 или 41 размера, с тупыми носами, я их и сейчас, как будто бы вижу перед собой, так как ходила в них не одну зиму. Падая, вставала и опять бежала. Вещей с собой у меня никаких не было. Прибежала домой счастливая, а мама так и ахнула: «Откуда ты среди ночи взялась? Где Тома?» Я сказала, что меня на машине привезли на бабушкину улицу (Ворошилова), а Тома не приехала. В доме было полным полно народу: соседей, родственников, знакомых и незнакомых. Дверей тогда не запирали, и заходили все, кому было необходимо согреться и переночевать, а может быть, и поесть чем бог послал. Спали везде: на печке, на лежанке, на скамейках, на полу на соломе – во всех комнатах. Меня мама положила на столе, который стоял против печки на кухне. Другого места не было. Как возвратилась домой Тома, ни я, ни она не помним.

О том, как возвращалась наша бабушка Катя на родную Манжарку (ул. Крупской) мы вспоминаем часто.

Наша корова тянет смастеренные дедушкой сани с трофейной поклажей. Корова устала тянуть сани 45, а может и более километров. А тут ещё пригорок от моста к нам на улицу. Она стала и идти дальше не хочет. Её тянут за налыгач, подгоняют криками, а она никак не идет. Тогда все, кто там был, стали ей помогать вытащить поклажу на пригорочек. Когда пригорок был благополучно преодолен и все остановились отдохнуть, бабушка Катя изрекла: «Как бы не корова, так я и не вылезла на гору». Получилось так, что все помогали корове тащить поклажу на гору, а бабушка, уцепившись в телегу, так как у неё болели ноги, тащила её вниз. С тех пор у нас стало афоризмом: «С тебя помощник, как с бабушки Кати», то есть ты не помогаешь что-либо делать, а мешаешь.

Наконец вся наша семья дома: мама, бабушка (мамина свекровь), я и Тома.

Папа воевал на фронте. Он был участником многих сражений, в том числе и на Курско-Орловской дуге.

Однажды, отец ехал на лошади вдоль линии фронта от батареи к батарее. Орудия тогда таскали лошадьми. Лошадь под ним была убита, и он упал вместе с ней. Она упала отцу на ногу, и получился открытый перелом обеих костей голени. Оттуда его санитары отправили в медсанбат в Казань. Открытая рана на месте перелома не заживила, образовался свищ, кости срослись неправильно. В общем, в строевую отец уже не был годен. Поэтому в Казани, где его лечили после того, как он смог кое-как ходить на костылях, направили на военный завод, изготавливавший снаряды для фронта. Поскольку он был человек мастеровой, знал толк в столярном деле, ему дали бригаду мальчишек – подростков 13-15 лет, в основном татар. Отец сбивал с ними ящики для упаковки снарядов. Работала бригада по 8, а по необходимости и более, часов в день. Бывало, что мальчишки и дрались, швыряя друг в друга досточки, и за ними нужен был глаз да глаз, чтобы не покалечили друг друга.

Пробыл отец в Казани до осени 1944 года, а потом его отправили все с той же незаживающей раной на родину, т. е. в Белогорье.

В январе-феврале 1943 года мы были дома. Радости не было предела, хотя было холодно и голодно. Коров кормили соломой с крыш сараев и разрушенных домов, запаривая её в горячей воде. Сами перебивались кое-как, в основном теми каплями молока, которые давала почти голодная корова. Ждали, когда сойдет снег, чтобы можно было выкапывать мерзлую картошку. Мама сразу же пошла на работу в швейную мастерскую, где шили обмундирование для армии. Тогда работали все, безработицы не было. Ей платили, хоть и мизерную, зарплату, но давали карточки на хлеб на неё и иждивенцев, т. е. на нас с Томой.

Из итальянских рубашек мама нам сшила комбинированные кофточки и юбки, которые нам очень понравились. А из итальянских одеял – пальто. Обувь у нас была тоже трофейная, но 40-41 размеров. Мама работала с утра до ночи, а мы с сестрой должны были обеспечить печку дровами. Их можно было взять только в блиндажах, так как сверху на земле лежал глубокий снег.

Хорошо помню один случай. Взяли мы санки, которые, наверное, с довоенных лет валялись где-то на чердаке, и отправились искать дрова без топора и пилы. Не знаю почему, но мы поехали с нашими санками аж в Костин овраг, что самый ближний от нашей криницы. Там были блиндажи и крытые ходы сообщения. Их остатки видны и сейчас. Вытащили там несколько бревен со стен или с накатов блиндажа, сложили их на сани, привязали, как сумели, и поехали по дороге к подъему, где проходила дорога к бывшей ветлечебнице. Примерно четверть подъёма мы кое-как одолели, потом поклажа началась рассовываться, сил тащить сани больше не было. Мы повернулись спинами на гору, и давай подтягивать санки понемногу к себе. Сделаем шаг-два в гору и садимся в снег. Потом ещё также. И тут меня угораздило вспомнить о бабушкиной молитве. Перед началом большой работы она всегда говорила: «Господи, благослови!», а после окончания: «Слава тебе, господи!»

Перепутав эти молитвы, я с чувством произнесла: «Слава тебе, господи!» Сообразив, что все это сказано было невпопад, мы обе расхохотались. Пока мы смеялись, веревка выскользнула из наших рук, и санки покатились вниз. Поклажа наша окончательно рассыпалась по дороге. Мы вскочили и побежали догонять санки. Тут мы сообразили, что нужно не все сразу тащить на гору, а половину, а потом вторую. А на горе все сложить и ехать дальше.

Кроме доставки дров, о которых я уже писала, мы должны были и распилить их пилой, точенной ещё до войны, и расколоть их также топором. Ещё мы помогали бабушке управляться с коровой, наносить воды из колодца. На воротке было тогда две ручки, и поэтому он был удобен. Мы вдвоем могли вытащить ведро воды вместе с пороховыми пакетиками овальной формы. Порох в прозрачных пакетиках был желтоватый и довольно крупный, плоский. Оккупанты при отступлении выбросили ящики с этими пакетами в колодец. Но вот при падении в колодец эти ящики разбились, и все это плавало в воде.

Для каких целей мог применяться этот порох, нам было, конечно, не ведомо. Хлопцы, а их на нашей улице было шестеро, развлекались тем, что пытались кресалом и кусочком ваты добыть огонь и поджечь на горе эти брикетики, но им это плохо удавалось. А однажды наши одногодки – двоюродные братья - предложили мне, Томе и Лиде Шкарупиной, нашей двоюродной сестре, однокласснице и подруге, пойти в «пещеры», т. е. в ходы сообщений и блиндажи. Они находились за развалинами нынешней ветлечебницы, но тогда там её ещё не было. Её построили в 50-е годы двадцатого столетия.

Так вот, зашли мы в эти ходы сообщения, а там темно, хоть глаз выколи. Хлопцы впереди, а мы следом за ними. Они решили подшутить и пустились бегом вниз. За ними бежала Лида Шкарупина, а мы следом за ней. Посреди хода сообщения стоял столб, о котором мальчишки знали, а мы то нет. Лида ударилась о столб лбом так, что упала навзничь. Мы все закричали что было сил от испуга. Ребята вернулись и вытащили Лиду из хода сообщения на улицу. Слава Богу, она не разбилась, зато потеряла свой шкарб (итальянский ботинок), который хлопцы потом долго искали в ходе сообщения, но все-таки нашли. С тех пор в «пещеры» мы больше не ходили.

В эти же месяцы на нашей улице произошло одно жуткое происшествие. Послала Шинкарева Вера, она жила в домике по дороге на Кирпичи, своего сына за водой к нашему колодцу. Их колодец был разрушен. Вместо того чтобы набрать воды и идти домой, он принес с собой гранату или мину от миномета (этого добра валялось везде сколько угодно) и решил её разбить о железку, которая находилась возле Жилина подвала, существующего и по сей день возле колодца. Граната, или мина, разорвалась и распорола ему живот. Услышав взрыв, мы выскочили из своей хаты, и увидели это страшное зрелище. Мальчика спасти не удалось. Он скончался.

Началась весна 1943 года. Мы ходили по двору и заглядывали во все углы. Может быть, где-нибудь что-нибудь вытаит из-под снега: ложка, или вилка, или половина разбитого кувшина. Вдруг увидели на выходе (подвале) тарелку, которая понемногу вытаивала из-под снега. Как нам хотелось её вытащить и принести домой. Но мама не велела нам её выковыривать, чтобы не разбить.

Наконец снег растаял, и можно было пасти коров. Стадо ещё не было сформировано, и нам, детям, велено было пасти каждый свою корову. Погнали и мы свою Маньку на Криничную гору, на ту, где сейчас находится лесополоса. Тогда там была голая гора. За лесополосой и сейчас ещё видны остатки траншей и окопов. Так вот за этими траншеями находилось колючее проволочное заграждение, а дальше по склону минное поле с противопехотными минами. Они выглядели как толстая «литровая кружка» с дырками, а внутри неё поменьше – тонкая и без дна. Между ними насыпаны шарики, такие, как в шарикоподшипниках, только покрупнее. Внутри находился тол. Обе кружки закрывались крышкой, посредине которой находился взрыватель с усиками. Мины были соединены друг с другом тонкой проволочкой. Если человек зацеплялся за проволочку или наступал на мину, то взрывалось сразу несколько мин.

Минное поле было приготовлено на зиму под снег, а весной эти мины стояли на голой земле, как кружки. Их было далеко видно.

Кто-то показал мальчишкам, как сделать так, чтобы мина не взорвалась, если ты даже возьмешься за взрыватель. Сказано – сделано. Хлопцы оставляли девчонок стеречь коров, чтобы они не пошли в пролом на проволочное заграждение, а сами отправлялись на минное поле разряжать мины. С ними ходила и наша соседская девочка Гойкалова Надя. Она была постарше нас года на три и, как говорится, огонь-девчонка. Так вот однажды она и меня пригласила на это мероприятие.

Зашли мы на минное поле. Идем потихонечку, смотрим по сторонам. Надя впереди, я за ней следом. Она меня поучает: «Смотри за проволочку не зацепись, а то вдруг мы где-нибудь в бурьяне мину не увидим» (они ведь чугунные, под цвет бурьяна). А потом показывает: « Вон мина, вон мина. Ты стой, а я буду их снимать». Берет тут же возле мины штырек, вставляет в дырочку в запале (взрывателе) и выкручивает. Потом отдает мне в руки то и другое в отдельности и расправляется со следующей. «Хватит!»- говорит. Потом мы с ней так же осторожно покидаем минное поле.

Когда мы, наконец, выбрались на другую сторону проволочного заграждения, у меня было чувство неописуемого облегчения. И дала себе слово больше туда не ходить. Всё это минное поле по Криничной горе и до самих Кирпичей было разминировано подростками лет и огонь - девчонкой, Гойкаловой Надеждой. К большому счастью, ребята были очень осторожны, и никто из них не пострадал.

А однажды ребята решили развлечься. Принесли с минного поля банки с шариками и толом и довольно много взрывателей (запалов). Высыпали из банок тол в кучку, положили на тол сухой травы и взрыватели, благо догадались их посчитать, добыли кресалами огонь и подожгли. Все мы, «пастухи», спрятались за бугорок (он и сейчас ещё возвышается, но уже почти сравнялся с другой поверхностью) и стали ждать, что будет дальше.

А было вот что. Костер разгорелся, и запалы начали лететь, как трассирующие пули через нас. Трава за нами начала гореть, а мы не могли встать, т. к. не все запалы вылетели из костра. Когда запалы все вылетели, гора уже порядком горела. Мы похватали свои одежонки и стали дружно ими тушить огонь. Пожарище увидели взрослые, за что нам всем потом порядком влетело. В другой раз мы, «пастухи», спустились на дорогу в сторону Белогорья и под горой увидели большой перевернутый черный «таз». Вездесущие хлопцы сказали, что это противотанковая мина и что она может взорваться только от веса танка. А от веса человека она не взорвется. Ну, раз так, то все стали пробовать свой вес. Сначала плясали, прыгали по одному на той мине, потом по двое. Больше нас не вмещалось. Мина не взорвалась. Уже будучи учителем в нашей школе, я как-то рассказала об этом эпизоде военруку, Горбачеву Ивану Петровичу (отцу нашего стоматолога ). Он был участником Великой Отечественной войны и дошел до Берлина. Иван Петрович поведал об этом на уроке «военного дела» (был в школе такой предмет) старшеклассникам, а те потом долго меня досаждали, чтобы я им рассказала о своем военном детстве и о том, правда или не правда, что я плясала на мине и не придумал ли военрук сам этот эпизод. Пришлось подтвердить, что это правда и рассказать им об этой своей глупости.

Как рвутся противотанковые мины, мы узнали несколько дней спустя. Пасли мы коров все на той же Криничной горе у самого склона к Белогорью. Вдруг услышали взрыв и увидели черный столб дыма у шоссе, что ведет от Белогорья на луг. Там раньше была переправа через Дон. Потом прогремел ещё один взрыв к нам поближе, потом ещё один дальше – возле Кошелевой горы. Сколько мин взорвалось, я не знаю. Но та, на которой мы плясали, не взорвалась. Наверное, она не была соединена бикфордовым шнуром с теми, что рвались. Мы, хотя и были дети, соображали, что тем минам к нам на гору не добраться, ведь они были противотанковые. Как позже выяснилось, ехал один мужчина на лошади с повозкой и, наверное, колесом наехал на мину, заложенную под камень на шоссе. А она была соединена с другими минами. Человек и лошадь погибли, и от телеги не осталось и следов.

Весна 1943 года

Фашистов наши войска погнали на запад. Белогорье стало возвращаться к жизни. Женщины и старики начали кое-как ремонтировать то, что осталось от хат. У кого ничего не осталось, поначалу жили в подвалах и блиндажах, а хаты строили себе, как потом выражался наш отец, из вишневых стволов. То есть закапывали в землю какие-нибудь столбы, делали обвязку, пазовали между столбами, а то и плели плетень. Обмазывали всё это сооружение глиной, делали кое-какой потолок, крышу крыли соломой или камышом, который жали на болоте, клали печку - и дом готов. Размеры его зачастую были такие, что там помещалась примостка (кровать), сделанная иногда из трофейных ящиков, поставленных на земляной пол. Пол смазывали коровьим пометом, посыпали песком или травой. Сверху клали доски или плетень, на них матрас, набитый соломой. Почти все хаты на зиму щетили, то есть обкладывали бурьяном для сохранения тепла. В лютые морозы топили дровами и кизяком, так как дров было мало, а о каменном угле мы только слышали, что такой бывает. Кизяки делали из коровьего навоза, смешанного с подстилкой. Для этого делали специальные станки прямоугольной формы с ручками. Клали станки на доску клюваком (такие кривые вилы, которые и до сих пор у нас есть), отбивали куски коровьего навоза, который слежался за зиму, поливали его водой. Затем брали этот навоз голыми руками (варежек тогда для этой цели не применяли), а иногда и вилами, но это было неудобно, т. к. оставались пустоты в станке, и все равно приходилось брать руками, и укладывали навоз в станки. Потом уносили на свободное место во дворе, освобождая станки от кирпичиков навоза, и укладывали кизяки для сушки. Когда брикеты подсыхали, их ставили на бок, прислоняя, друг к другу в виде косы. Затем складывали в конусные кучи для окончательной просушки. Когда они окончательно высыхали, их убирали под навес. Зимой в русскую печь клали немного дров и этот гной. В печи готовили еду, используя чугуны и ухваты. Когда заканчивали топку, пищу на обед и ужин оставляли в печи, чтобы она была теплой. А печку закрывали заслонкой. Вечером при сильных морозах топили плиту бурьяном, который заготавливали летом, а в марте месяце ощиткой от хаты. В хатах зимой было холодно. Даже вода у порога в ведрах иногда замерзала. Спасение было только на теплой печке. Там и уроки учили. Поставим с Томой коптилку, сделанную из гильзы большого патрона, на маленький стульчик, а досточки положим на колени. Вот тебе и парта, пиши домашнее задание. Устные предметы учить было легче. Одна читает задание по книжке, придвинувшись поближе к коптилке, а другая слушает, а потом рассказывает. Обычно мы делали это по очереди.

Иногда мы развлекались тем, что, уличив момент, когда бабушка днем выходила на улицу, прыгали с печки через плиту в бурьян, приготовленный для топки на вечер. Пыль, конечно, стояла столбом. Даже окон не было видно, как выражалась бабушка. Она нас ругала, когда возвращалась с улицы, и грозилась пожаловаться маме, но никогда этого не делала.

Весна. Огород подсыхает. Можно приступать к полевым работам. Мама велела нам убрать бурьян с огорода и протяпковать, чтобы можно было сажать. Сажали фасоль, кукурузу, очень мелкую картошку и даже очистки от картошки (посадочного материала было мало) в надежде, что осенью они дадут хоть какой-то урожай. В огороде находили мерзлую картошку, которую оккупанты не выкопали и не съели. Приносили её в дом, чистили, сушили, и получалось что-то вроде муки. Мама из неё пекла лепешки с добавлением какой-нибудь муки, чаще кукурузной. Кукурузу размалывали на ручной мельнице, которую соорудил дедушка, мамин отец. Мельница была такая: два среза дерева, набитые чугунными кусочками, которые ставились один на другой. На нижнем был штырь, который удерживал верхнюю часть. Нижняя часть вверху была обита железом, и сделан рулек для схода дранки. В верхней части было отверстие для засыпки зерна и ручка, чтобы крутить верхнюю часть по нижней. Однажды, когда мы с Томой мололи дранку, я ударилась локтем о подоконник, потеряла сознание и упала. Очнулась на улице, где меня приводили в чувство.

Летом у нас были постоянные обязанности. Нужно было наносить ведер 10 воды – для себя и для коровы, затем встретить корову из стада. Это надо было делать в обед и вечером. Идти встречать надо было туда, где соединяются улицы Сакко и Ванцетти и Карла Маркса, возле того места, где сейчас живут Щербаковы. В обед корову нужно было подоить, а она у нас был тугососая, и мы её доили по очереди. Устанут руки у одной, доит другая, а потом меняемся. Та, которая не доит, гладит Маньку, чтобы она не сбежала, потому что процедура доения длилась довольно долго. Потом корову нужно было отогнать туда же в стадо. В свободное время мы должны были рвать или жать серпом бурьян и траву, сушить и убирать под навес – это корове на зиму.

Лето 1943 года было очень дождливое и холодное. Даже хлопцы не купались в Дону до Ильи ни дня. Нам мама запретила даже ходить в ту сторону: слишком много там было мин, снарядов, разбитой техники и прочее, прочее.

Кстати, один наш советский танк «За Родину!», по–моему, это был Т-34, а может быть и нет, стоял 2 года у моста возле Коцаревых, только по ту сторону дороги. Он был неисправен, или немцы при бомбежке его подбили, и советские солдаты при отступлении подорвали, чтобы немцам не достался. Но мы, дети, «изучили» его досконально. Залазили внутрь, наверх, заглядывали во все щели, воображали себя защитниками Отечества.

6 июля 1943 года нам с Томой исполнилось по 11 лет, и мы стали «большими», как нас убеждали. Корова, огород, сено были за нами. И в школу надо было собираться. Несмотря на все трудности, нужно было учиться.

До войны мы благополучно закончили два класса начальной школы, которая находилась рядом с нынешним колхозным общежитием, немного ниже него на улице Ворошилова. В Белогорье до войны были две начальных школы, т. е. первого и второго сельских советов, средняя (красная и белая школы). После особождения Подгоренского района в январе 1943 года люди возвращались в родное Белогорье. Поскольку село было настолько разрушено, что негде было размещать учреждения Белогорьевского района, а Белогорье с 1935 года было районным центром, они разместились временно в селе Саприно. А вот для школ стали искать более или менее уцелевшие хаты. Одна из них была на Рижку: если идти из центра, дом по правой стороне на ул. Ленина и Пролетарской. А вторую «открыли» в нашей хате. В двух маленьких комнатахжила наша семья: мама, бабушка и мы с Томой. В зале занимался один класс до обеда, а другой после обеда. И в доме рядом, там, где сейчас стоит дом Ковалевых, тоже занимались два класса. Писать было нечем, да и не на чем. Книг тоже не было, кроме одной, у учительницы. Доской служили двери с зала в переднюю. Они и сейчас там висят. А ученики писали мелом или на досточках грифельными палочками (были такие), а потом стирали тряпочками и снова писали на них. Все читали по одной книге. Таким образом, уже через месяц после освобождения, в феврале 1943 года, в Белогорье начала работать начальная школа.

Кроме нашей первой учительницы Ракитиной Марии Петровны, у нас был ещё и учитель военного дела Шафоростов. Это был вообще не учитель, а инвалид войны, которого по ранению демобилизовали. Он учил нас ползать по горе по-пластунски и ходить гусиным шагом. В обучении детей он совершено ничего не смыслил. А однажды кому-то из наших соклассников показалось, а может быть, и нет, что он поставил своей дочери, которая училась в нашем классе, «шесть». Все потом над этим происшествием долго смеялись.

К осени мама «справила», как тогда говорили, нам какие-то тапочки для школы. Вообще-то летом все дети и большинство взрослых дома и в колхоз на работу ходили босиком, в целях экономии обуви. Ведь, кроме итальянских шкарбов, её попросту не было, и купить было негде и не на что. Мы сходили в разбитую библиотеку. Там были разбросаны всякие книги. Набрали этих книг, чтобы на них можно было писать. Даже нашли несколько чистых тетрадных листов, из которых мы с Томой сделали две «тетради». Но листы то сначала были мокрые, а потом высохли и стали топорщиться, несмотря на все наши усилия сделать их гладкими. Тетради получились неаккуратными, и учительница нас очень поругала за эти «тетради» и даже помахала ими перед классом. Нам было обидно до слез, мы ведь так старались.

Уже будучи учителем, я старалась не обижать своих учеников по пустякам, не оскорблять их и быть справедливой, памятуя тот необдуманный поступок своей первой учительницы. Как у меня это получилось, судить не мне, а Богу, как говорят сейчас, и моим бывшим ученикам.

Чернила делали из крушены, красной свеклы или печной сажи. Чернила из крушены писали ярко-черным, но быстро закисали и очень воняли. Чернила из свеклы писали бледно, но не имели неприятного запаха. А чернила из сажи залипали на перьях, и писать ими было трудно. Для чернил у нас был маленький флакончик, который закручивался пластмассовой крышечкой. После каждого урока мы его прятали в карман, а зимой за пазуху, чтобы «чернила» не замерзали и чтобы кто-нибудь не украл.

Под школу сельский совет нам отремонтировал дом по улице Ворошилова, третий дом от улочки, ведущей с улицы Крупской к улице Ворошилова в сторону комбината, где до недавнего времени жили Бардаковы. Два класса учились до обеда и два класса после обеда. Там было две классные комнаты. В одной обучала нас , а в другой обучался класс поменьше. В этом классе вела уроки молодая в то время учительница Анна Алексеевна Калашникова.

До оккупации мы закончили два класса, пошли в школу с 8 лет, так как мы были очень маленького роста и очень болезненные. Отец нас в школу с семи лет не пустил, сказав: «Пусть ещё подрастут!» То, что мы учились в 1943 году с февраля по май, нам не засчитали, и всех скопом, вместе с учительницей, оставили на второй год в 3 классе. Прежде всего нас попросили ещё перед 1 сентября, принести в школу по одной доске, у кого какая найдется, чтобы можно было сбить скамейки и столы.

Третий класс у нас был большой – человек 25-30. Было много мальчишек, которые за годы безделья разболтались, да и в школу на Манжарке ходили не все. Ввели четырехлетнее обязательное образование. Дисциплина была не из лучших. Наша первая учительница, Мария Петровна, была шумливая, но дисциплину держала плохо. Она с собой всегда носила чемодан, в котором лежали её книги, учебники, наши тетради для классных и контрольных работ, вареная свекла, которую она ела на переменах здесь же в классе, отрезая по кусочку. А также пачка с табаком и кусок газеты: учительница курила. Выдали нам по две чистые тетради – одну в линеечку, а другую в клеточку, без обложек, по одному перу и по ручке. Выдали нам также учебники – по одному на 5-6 человек. Чтобы выучить урок, нужно было побегать по улице в поисках учебника. Нам с Томой такая картина не понравилась, и мы решили правила по русскому языку переписывать на старую, найденную в разбитой библиотеке, книгу между печатных строк или поверх напечатанного. А в другую книгу – задачи, которые нужно решить. Это мы делали на переменах. Нам дороги были эти рукописные книги. По окончании школы мы их спрятали в ящичек и вынесли на чердак дома. Но сделали большую глупость, не сказав маме, чтобы она не трогала наши «сокровища». Там были рукописные книги (учебники) и папины письма с фронта и госпиталя. Когда я уже стала взрослой и работала учителем в Березовке, приехав домой, хотела забрать «книги», чтобы показать своим ученикам, но обнаружила на чердаке только пустой ящик. Оказалось, что мама нашла его, выбрала оттуда все и пустила на растопку печки: «А зачем они, говорит, тебе нужны?» Жаль мне, было до слез, но ничего не поделаешь. Пропали сокровища безвозвратно.

Третий класс мы закончили без всяких происшествий и перешли в четвертый. Летом 1944 года нам исполнилось по 12 лет, и мы стали взрослыми. Рядом с нами жила , бригадир овощеводческой бригады, где работали в основном пожилые женщины. Наша бабушка тоже должна была ходить на работу, но она не могла пешком дойти до «кута» или, «огордни», туда, где сейчас находится пляж. Там было овощеводческое поле колхоза « 18 партсъезд», на территории которого мы жили, и где должна была работать наша бабушка. Я пишу «должна», потому что во время войны вес должны были работать и помогать фронту, кто как мог. Мама велела ходить на работу нам, вместо бабушки. Так мы и стали членами овощеводческой бригады, где работали все лето. У нас до сих пор сохранился снимок этой бригада. Он был сделан корреспондентом для газеты «Большевик», которая выходила в Белогорьевском районе.

На фото с лева на право: 1 ряд сестры Верещагины; 2 ряд Котлярова Ульяна, Андриенко, неизвестно, Голоскокова Мария, Жилина Елена; 3 ряд Ромахова, Прасолова, Кошолапова, Кравцов (сторож).

Весной, как всегда во второй половине дня, женщины сажали овощи, и мы вместе с ними таскали воду с Дона и поливали растения, а летом пололи овощи тяпками. Никаких междурядовых обработок тогда не существовало. Все пололи вручную. Брали по рядку и дружно шли рядом. Отставать и «сачковать» было просто невозможно, так как женщины были и с одной, и с другой стороны. Иногда женщины нас жалели, если видели, что наши спины и руки больше не могли работать. Они посылали нас принести с Дона воды напиться. Тогда вода в реке была очень чистая, и её можно было пить без опаски. На небольших глубинах видно было даже, как плавают рыбки. Бурьян, в основном это была березка (повитель), каждая женщина на своем рядку, и мы тоже собирали. А вечером эту подвязанную березку связывали в вязанки и на плечах несли её с кута домой через ручей, на Белую гору, по тропинке и на Манжарку. А некоторые женщины несли её на улицы 8 Марта и К. Маркса. И мы тоже этим занимались. Это было нужно для заготовки корма корове и на зиму, и для подкормки вечером. Хорошо работать под вечер – было не очень жарко. Ведь тогда часов не соблюдали. Уходили с поля так, чтобы засветло можно было добраться до дома, до прихода стада с пастбища. Что нам нравилось в этой бригаде, так это то, что в обеденный перерыв можно было искупаться в Дону, хотя плавать мы научились гораздо позже. Нравился нам там ещё борщ, который варила одна из женщин на обед. Зачастую он был без мяса, но был очень вкусный, особенно если хорошо поработаешь. Когда наступала пора собирать огурцы, было нелегче. Мы сначала всей бригадой собирали их в кучи, затем отбирали хорошие зеленые и несли на засол на плечах в мешках. Это заведение находилось отнюдь не близко, километра за два, если не больше, – немного не доходя до леса, за протокой, которая идет с Молочного озера в Дон. Дело в том, что тогда ходили по Дону пароходы, которые имели глубокую посадку и могли пристать к берегу только там, где возле берега большая глубина. Продукцию с засола вывозили на пароходах и баржах. По Дону ходили и 2 пассажирских парохода «Черняховский» и «Роза Люксембург». Возле этого места до войны выгружали соль прямо на землю, не используя мешков. Так как соль трудно было где-нибудь купить, да и порой не за что, в 1943 году женщины ходили туда за землей, набирали её, несли домой, промывали, воду отстаивали и на ней варили еду.

Перед началом учебного года, да и в учебное время, детей вместе с учителями привлекали на сбор колосков. Мы тоже ходили вместе со всеми. Ни один колосок не должен был остаться в поле. Техника была не совершенна, а хлеб нужен был всем.

Самое важное событие лета 1944 года для нас – это возвращение отца.

А дело было так. Бежали мы, как всегда вдвоем, встречать корову. Солнце уже почти зашло, вечерело. Мы припоздали. Боимся, что корова забредет в огород. Добежали почти до улицы Крупской, видим, навстречу нам идет человек с палками и котомкой на плечах в полувоенном обмундировании. Ну, идет и пусть себе идёт. Мало, кто тогда в таком обмундировании ходил. Уже минули его, не узнали, а он потом окликнул нас: «Доченьки, что ли вы меня не узнали?» Да, мы его и не узнали. Мы, конечно, вернулись, обняли его. А вот как он встретился с мамой и бабушкой, я не знаю. Тома пошла с ним домой, а я побежала дальше встречать коров. Прежде всего, что сделал отец по возвращении домой, когда немного отдохнул, так это вытащил колуны (топоры) из чурок. А дело было так. Привезла мама осенью 43-го года из леса длинные суковатые бревна для топлива. Мы должны были их зимой пилить и колоть. На наше несчастье, это оказались вязки. Они очень плохо пилятся, а ещё хуже колются. Чтобы меньше пилить, мы делали поленья подлиннее. Некоторые поленья мы раскололи, а вот те, которые были с сучками, зажали наши колуны так, что вытащить их мы никак не могли. Нужно было, конечно, их поднимать и бить обухом колуна по подставке, но у нас не было таких сил. Вот и валялись поленья с колунами, пока не вернулся отец.

Учебный год 1года (это наш 4 класс) прошел без особых происшествий. Война уходила на запад, и мы все понемногу привыкали к мирной жизни. Правда, в эту зиму я где-то сильно простудилась. Фельдшер при медосмотре заподозрила что-то неладное с моими легкими и направила меня на рентген в Павловск. Мы с Томой отправились в Павловск пешком через лес, благополучно туда прибыли и нашли его в соснах при туберкулезном диспансере. Долго крутила меня пожилая врач-рентгенолог перед аппаратом. А когда начала писать назначение, вдруг спросила: « А не болела ли ты случайно воспалением легких?» И я по своей детской простоте ответила, что это было ещё до войны. Её изумленные глаза я помню ещё и сейчас. Она мне сказала: «Так это что разве было не с тобой?» (на легких у меня после болезни остались рубцы, как говорили рентгенологи). Я ей ничего не могла ответить. В моем сознании даже воспаление легких, которое я перенесла в раннем детстве, казалось чем-то ничтожным по сравнению с бомбежками, оккупацией с её этапом, страхом, свинарниками, голодом, холодом и прочими ужасами войны. К большому счастью, у меня туберкулеза не оказалось, и я постепенно поправилась.