Детство, опаленное войной (стр. 3 )

В этом же учебном году нас, учеников 4 класса, приняли в пионеры, но галстуков не повязали, так как их просто негде было взять. А как хотелось их надеть! Первый раз я надела пионерский галстук, будучи уже комсомолкой и отрядной пионервожатой.

День великой Победы запомнился всеобщим ликованием, а также слезами и рыданиями тех жен и матерей, которые получили похоронки и сообщения о без вести пропавших.

Белогорье ещё долго залечивало раны, нанесенные ему бомбежкой и оккупацией.

Центр села был полностью разрушен. Да и другие улицы представляли собой печальное зрелище. Мы благополучно сдали экзамены за начальную школу, тогда было обязательно четырехклассное образование. А вообще-то тогда испытание сдавали за каждый класс, а несдавших оставляли на второй год обучения. Иногда по 5-6 человек из 30 учащихся. Экзамены были очень строгими, поэтому правила по русскому языку, теоремы по математике, даты по истории и т. д. нужно было учить основательно, в течение года. Все это мы так выучивали, что до сих пор я помню многое из тех правил, стихов, теорем, дат и прочего.

Сдавали по 4-5 экзаменов (испытаний) ежегодно.

В 5 класс средней школы мы пошли уже после Великой Победы. Но не подумайте, дорогие мои читатели, что после наступления этой великой даты на наше село свалилась великая благодать.

До 1 сентября 1945 года средняя школа размещалась на Рижку (перекресток улиц Пролетарская и Ленина) в доме, что находится по правую сторону, если ехать от моста на улицу Пролетарская. И в бараке, что находился по левую сторону от дороги. Теперь его уже нет.

Мы в этой школе не учились. К 1 сентября отремонтировали дом, который находится рядом с почтой, против парка. Две классные комнаты были оборудованы в подвале. Наш 5-Б занимался в комнате, вход в которую был прямо с открытой веранды. Учились в две смены: с 8 утра первая смена, а с 2 часов дня – вторая. 5-6 классы учились во вторую смену. На последних уроках уже почти ничего не было видно. Технические приносили лампы (электричества не было), которые зачастую тухли из-за недостатка кислорода. Учителя вынуждены были открывать двери прямо на улицу. В нашем 5-Б классе было страшно холодно, так как дров, которыми отапливалась школа, было явно недостаточно. Чернила на уроках могли замерзнуть, поэтому на каждой перемене чернильницу (пузырек) приходилось отогревать за пазухой. Зимой в классе занимались одетыми в пальто, шапки или платки. Но это бы еще ничего, терпеть можно, но в классе стояли всего 2 длинных, сбитых из нетесаных досок, стола и к ним две скамейки на 25-30 человек. Больше ставить было некуда. Впереди, возле двери, классная доска. Вот и все оборудование. Мальчишки, конечно, заняли столы со скамейками, а девчонкам места не хватило. Вот и вынуждены мы были занимать стоячие места у стены классной комнаты. Книги, завязанные в платки или матерчатые сумки, клали возле ног. Тетрадку с книгой клали на согнутую в локте руку и писали. Посидеть и отдохнуть мы могли только на переменке. После звонка на урок хлопцы садились дружно с одного конца скамейки и вытесняли нас опять к стенке. Из уроков пятого класса хорошо помню два урока. Урок Ковалевой Анастасии Михайловны, которая рисовала на уроке ботаники мелом на доске куст смородины, и урок физкультуры, который ещё по привычке, наверное, называли уроком «военного дела». Вывел нас учитель физкультуры во двор, построил в колонну и велел двигаться вперед: «Раз-два, раз-два». Прошли мы так метров десять и вдруг: «Стой! Раз-два!» Все стали, и голос учителя (по-моему, это была Сахно): «Кто потерял шкарб (ботинок по-итальянски)? Вернись, обуйся!» Смешно, конечно, но мы не смеялись. Приказы мы, дети войны, научились выполнять беспрекословно, поэтому и пошел ученик дальше без обуви, пока учитель не скомандовал вернуться и обуться. Одеты мы были плохо, а обуты ещё хуже, все в те же шкарбы 40-41 размеров, что носили в 43-44 годах, благо они были крепкие.

Директором школы был , учитель биологии. Это был пожилой человек, который не подлежал призыву в действующую армию. На фронт он не годился, да и как руководитель был слабый. Дисциплина в школе была очень плохая. Конечно, трудно было выстоять у стенки все уроки, но и те хлопцы, которые сидели за столами, не всегда там находились. Кто хотел, сидел на уроке, а кто не хотел, тот гулял 1-2 нелюбимых урока. А то и вообще показывался в школе ненадолго, а потом совсем исчезал до конца уроков. Особенно любили беглецы с уроков гулять по противотанковому рву. Он был прокопан оккупантами через весь центр села. От улицы Октябрьской, там, где сейчас почта, через торговую площадь, между нынешним кафе и зданием сельской администрации, через улицу Ворошилова до луга. Это был очень широкий и глубокий, примерно в два человеческих роста ров. В общем, танк его переехать не мог. Возле нынешнего здания администрации сельского совета его уже засыпали, и там, где почта, уже сделали дорогу (засыпали ров, но в основном он был ещё цел). Засыпали его женщины и старики, которых специально посылали на засыпку рвов, траншей, ходов сообщения и блиндажей (бульдозеров не существовало). Излюбленным местом беглецов с уроков были также развалины двухэтажной Покровской церкви, переделанной в 30-е годы ХХ столетия, и сооружения обыкновенной крыши в Доме советов. Белогорье ведь с 30-х годов до 1956 года был районным центром. Во время бомбежки и пожара побелка со стен облупилась, и на стенах виднелись церковные фрески, которые можно было с удовольствием разглядывать. Сохранилось также кое-где перекрытие между этажами и лестницы. Вход в здание был со стороны нынешнего сельмага. Но со стороны Торговой площади обвалилась большая часть стены (видимо недалеко упала бомба) и вход в здание со стороны нашей школы был совсем близок. Один раз (первый и последний) мы с Томой вместе с другими ребятами, которые нас соблазнили, «прогулялись» во время уроков по этим местам. Было уже тепло и сухо, наверное, это был апрель или май.

В середине учебного года начали возвращаться с войны мужчины. Прибыл и в нашу школу новый директор . Мы его звали историк. Это был человек очень маленького роста, средних лет, очень-очень строгий. Женат он на учительнице начальных классов Вере Ивановне, которая в 7 классе вела у нас русский язык и литературу. Это была очень милая, спокойная, добропорядочная женщина. Мы, ученики, её очень любили за рассудительность и справедливость, хотя на двойки она была нежадная. Ставила столько, сколько заработали, даже в четверти. Поставить половине учеников класса во второй четверти двойки ей ничего не стоило. Никанор Григорьевич, сам когда-то бывший воспитанником детского дома, начал наводить порядок и дисциплину в нашей разболтанной школе.

Так вот. Бегали мы, бегали по рву и по развалинам Дома советов, разглядывая фрески. Увидели, что учащиеся вышли на перемену и мы тут, как тут появляемся с улицы к порогу. Но так как мы ходили с Томой всегда, хоть в латаном, но в одинаковом, то он нас приметил и узнал, что мы Верещагины. Только мы появились на крыльце школы, вот и директор. Он нас, наверное, увидел из окна учительской. Встал в такой встречающей позе, поднес руку к своему лицу и манит нас пальчиком. Хмыкнул и говорит: «Так и Верещагины решили бегать с уроков, ну-ка, пойдем со мной!» Завел нас в учительскую, да так отчитал, что мы не успевали слезы вытирать. С тех пор мы больше уроков не пропускали без уважительных причин ни в школе, ни в институте.

В 5-6 и в начале седьмого класса русский язык у нас вел . Об этом удивительном человеке, нашем учителе русского языка, историке, написавшем «Историю Белогорья», музыканте, я попытаюсь рассказать все, что помню. А кто захочет узнать больше, могут обратиться к его потомкам. и его сын Владимир Тихонович жили на улице Ленина под Кошелевой горой. Там сейчас живет его внук Михаил. Насколько я знаю, Тихон Васильевич закончил Белогорьевскую церковно-приходскую школу, а уже после войны учился в пединституте или университете (я точно не знаю). Он был очень грамотным и имел замечательный почерк. Все его буквы были кругленькие и красивые. Каллиграфия вообще была отменная. А вот как учитель Тихон Васильевич был очень слабый. Дисциплину в классе он держать совсем не умел. Хлопцы на его уроках занимались всем, чем хотели, но только не русским языком. Шум в классе всегда стоял невообразимый, а учитель рассказывал какие-то правила по русскому языку, писал на них примеры мелом на доске, а в это время кто-нибудь из балбесов нашего, отнюдь не лучшего в школе класса, мог взять мел, тихонько подойти к его спине и написать на пиджаке какое-нибудь слово, что-нибудь изобразить, нарисовать. Тихон Васильевич этого мог не заметить, увлекшись написанием примера к правилу на доске. В конце урока писаки обычно подходили к нему со словами: «Вы, Тихон Васильевич, испачкались в мел», вытирали пиджак и получали в благодарность «спасибо».

Единственным его успокоительным методом на уроке было выражение «тишечно ребяточно». А эти самые ребяточны не обращали абсолютно никакого внимания на его успокоения. Почти все в классе рассуждали так: «Русский – цэ такэ, можно ны учить». Я пишу на украинский лад, потому что тогда мало кто говорил в Белогорье по-русски. Дома, на улице, на переменах в школе изъяснялись мы на своём местном наречии. Русский язык был для нас обучающим языком. Мы на нём читали, писали, отвечали урок, когда вызовет учитель к доске. И то некоторые ученики пытались выразить свои мысли наполовину по-русски, а наполовину по-украински. При таком варварском отношении к столь важному предмету, как русский язык, познания учеников нашего класса были очень слабыми у всех без исключения. Правила можно было при ответе прочитать из книги, домашнее упражнение выполнить кое-как, контрольный диктант писали, полагаясь на интуицию или подсматривая друг у друга, пока учитель десять раз повторял предложение, а то и сам рукой показывал, где нужно поставить запятую (если сидел ассистент). Вообще при таком «учении» мы, пожалуй, всё забыли, что и знали с четвёртого класса. Несмотря на всё это, мы с Томой и большинство учеников класса сдали испытания и перебрались сначала в 6 , а потом в 7 класс. В первой четверти 7 класса всё продолжалось в том же духе. Наш директор , как потом узнала уже будучи учителем в своей родной школе, был любителем подслушивать под дверями класса чтобы узнать, что и как делает учитель на уроке и как ведут себя ученики. И однажды, наверное, любопытство привело его к дверям нашего класса. Мы уже учились в другой классной комнате, когда там шёл урок русского языка. Сейчас я представляю себе его состояние, когда он услышал и увидел в щёлочку (он, говорили учителя, имел и такую моду), что творится на уроке. После окончания урока Тихон Васильевич ушёл в учительскую. Некоторые хлопцы бросились на перемену, часть учеников (более спокойных) осталась в классе. Директор вошёл в класс и всем оставшимся велел сесть за парты. Мы уже знали его суровый нрав. Все, конечно, беспрекословно подчинились. Что удивительно, но он нас не ругал за все грехи, а просто спросил: « Скажите мне откровенно, вы что-нибудь знаете по русскому языку? Хотите ли вы учиться? Устраивает ли вас такой учитель?» Преодолев страхи перед этим маленьким, но таким суровым человеком (а ученики школы дали ему прозвище «Клоп» (маленький, но кусючий)), все мы, семиклассники, оставшиеся в классе, сказали откровенно, что знать по русскому мы ничего не знаем, учиться мы хотим, а учитель нас не устраивает». Он по своей привычке хмыкнул и сказал, что пришлёт нам другую учительницу, но если она хоть раз ему пожалуется на нас, то он на всех нас управу найдёт. Мы уже знали, что он слова на ветер не бросает и пообещали сделать всё, чтобы другой учитель на нас не пожаловался, что будем прилежны и вести себя будем достойно.

На следующий день у нас был уже другой учитель – . Свою жену он прислал на выправление нашего буйного класса, несмотря на то что она (как я уже писала) была учителем начальных классов. Большинство учеников класса, как говорится, раскрыв рты, слушали её тихий, убаюкивающий голос и русский язык с литературой стали интересными. Своих не в меру строптивых на баловство хлопцев перед её уроками мы, как могли, урезонивали, боясь, что Веру Ивановну директор у нас заберёт. Я до сих пор помню, с каким наслаждением мы слушали на литературном кружке, который она у нас вела после уроков, поэму в стихах Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Вера Ивановна пришла к нам где-то в середине второй четверти. Когда убедилась, что наши познания в русском языке действительно плохие, решила провести диктант с ассистентом, что-то вроде испытания. Диктант был трудным, и из всего класса только человек пять получили положительные оценки. Остальные написали на два и единицу. Мы с Томой тоже получили по двойке. Всем нам за вторую четверть по русскому языку поставили в табеля (дневников тогда не существовало) те оценки, которые получили за диктант. Вот и получился почти целый неуспевающий класс во второй четверти. Тогда (да и позже, когда я уже работала первые годы учителем с 1951 года по 1956 год) учителей за неуспевающих учеников не ругали, и если на второй год из класса оставалось 5-6 человек и более учеников, то было делом обыкновенным. (Ругали за завышенные оценки)

Когда мы маме показали свои табеля, она нам только и сказала: «Доучились». Было очень стыдно. Она управлялась с коровой и хозяйством с 4 утра и до самого позднего вечера, а мы действительно «доучились». Пришлось нам достать нашу рукописную «Морфологию» и зубрить правила, которые или забыли, или вовсе не знали. Я пишу рукописную « Морфологию» потому, что это была та книга, в которой мы на печатных страницах какой-то книги, найденной в разрушенной библиотеке, записывали правила и упражнения для выполнения домашнего задания. Как-то мама на базаре в Павловске нам купила учебник русского языка за 100 рублей. Это по тем временам были немалые деньги. Мы очень радовались, что не нужно будет бегать по селу искать учебник, чтобы выполнить домашнее задание (книг не хватало и их давали на 5-6 человек одну). К несчастью, её у нас кто-то украл. Маме мы о пропаже не сказали, чтобы её не огорчать, а стали как и раньше переписывать правила за 5 и 6 класс по морфологии на печатной книге, чтобы можно было готовиться к испытаниям за 6 класс. Книга эта сгорела в печке вместе с теми нашими «сокровищами» о которых я уже писала.

На собрания родителей тогда собирали крайне редко. Матери были заняты работой с раннего утра до позднего вечера без праздников и выходных, и наша мама в том числе. У всех было хозяйство: коровы, телята, куры и прочий скот. Все ходили на работу зачастую без праздников и выходных. Нужно было восстанавливать разрушенное войной село, колхозы. Их в Белогорье было пять: «18 партсъезд», «Имени Ленина», «Имени Кагановича», «Имени Сталина», «Имени Молотова» и «Большевик» в Кирпичах.

Но вернусь к Калашникову Тихону Васильевичу. Судить его строго за промахи в учительской работе никак нельзя. После окончания церковно-приходской школы он получил должность писаря. Писарем он и работал где-то в Белогорье. Но во время войны, да и после неё, катастрофически не хватало учителей. Вот и занимался Тихон Васильевич этой не свойственной ему работой без знания психологии, педагогики, методики. А врожденного учительского таланта у него, наверное, не было. После того как он не стал работать учителем русского языка, продолжал работать учителем пения в 5-6 классах, вел хоровой кружок. Тихон Васильевич хорошо пел, как я помню, басом. Как говорили мои родители, в своей юности и молодости пел он в церковном хоре на клиросе (что такое клирос, я не знаю). После оккупации у него сохранилась скрипка и камертон, а смычок пропал. Так вот с какой ноты надо петь, Тихон Васильевич показывал на камертоне, а на скрипке играл, как на гитаре и балалайке, т. е. пальцами. На хоровом кружке ему помогала пионервожатая Люся Зайцева (она потом куда-то уехала). Мы с Томой тоже ходили на хоровой кружок, хотя особого таланта у нас не было, но в хоре петь мы любили.

Тихон Васильевич «играл» на скрипке, а Люся дирижировала. Учили мы много советских песен, а также народных. Одну из них хорошо помню – «Я с комариком плясала, комар ножку оттоптал».

Наш хор выступал в клубе. Он находился там, где сейчас стоит сельповский дом, в котором был магазин «Ветеран». Это был щитовой барак с дырами под стенами, в которые лазили вездесущие хлопцы, чтобы посмотреть кино. Фильмы показывали путем прокручивания кинопленки специальным киноаппаратом, приводившимся в движение рукой. Электричества в Белогорье в 1945-46 годах не было.

Мы выступали также в избах-читальнях первого и второго сельских советов. Одна изба-читальня находилась на Рижку, т. е. улице Пролетарской, а другая на улице Ворошилова, недалеко от колхозного общежития и столовой. Где-то в 1948-49 годах был построен довольно приличный клуб в парке, в центре села. Там же стали показывать настоящее звуковое кино и выступать ученики с концертами художественной самодеятельности.

Тихон Васильевич считал себя человеком, понимающим музыку.

Много лет спустя, работая библиотекарем в Белогорьевской средней школе (а проработал он там до пенсии), а я уже работала учителем в родной школе, он рассказал учителям, собравшимся в библиотеке, вот такую байку про себя.

«Поехал я, – говорит, – в Воронеж на курсы. Вижу объявление: «В филармонии выступает симфонический оркестр». Купил билеты и пошел слушать музыку. Билеты тогда по цене были доступны всем. Играет и играет оркестр, а я ничего не понимаю. Слушал, слушал да и задремал. Проснулся, когда в зале начали хлопать и я, говорит, вскочил и пуще всех остальных стал хлопать и кричать «бис». Мы вместе с ним смеялись до слез над его походом в филармонию.

Как библиотекарь, Тихон Васильевич был очень аккуратен. В свои пожилые годы написал «Историю Белогорья». Я видела в школьном музее портрет . В школе хранится также и машинописный текст его рукописи. В одно время она чуть не погибла, но я её случайно спасла. Замещала я как-то библиотекаря, ушедшего в декретный отпуск. Пошла на склад, где лежала списанная литература для макулатуры. И вдруг увидела листы, на которых была написана «История Белогорья». Какой же неразумный человек решил уничтожить это уникальное творение?! Принесла листы домой, сшила, сделала обложку из коричневого дерматина. Переплет получился не очень толстый, надписала, как могла и отнесла в библиотеку, куда её на хранение сдал автор. Там об этом было написано, поэтому нарушить желание автора я никак не могла, хотя очень-очень хотелось, но совесть не позволила. А библиотекарю, которая пришла после меня, сказала, чтобы эту реликвию никогда никуда не выбрасывала. Она ведь нужна тем, кто придет после нас. Книжка очень интересная, и жаль будет, если она пропадет.

11 января 1946 год

В нашей семье произошло очень важное событие. Мама, ей было уже 38 лет, подарила нам сестренку Галочку. Мы так мечтали в раннем детстве о сестре или брате! Это было крошечное, со сморщенным личиком красненькое существо без ноготков на пальчиках.

По рассказам мамы, сестричка родилась восьмимесячной, хотя говорят, что восьмимесячные не выживают, но она выжила. Немудрено, что мама не выносила до срока своё дитя. «Декретных» тогда не давал, да и домашняя работа была не легче, и мама чуть ли не с работы отправилась в роддом. В Белогорье уже был такой. А через месяц или, может быть, и раньше она должна была уже идти на работу. Мама работала в швейной мастерской заведующей и закройщицей одновременно. Мастерская отапливалась дровами. Там была и лежанка, как во всех хатах в Белогорье. Так вот мама брала свою кроху с русской печки, на которой она первое время лежала, закутанная в ватные «пеленки», укутывала её ещё теплее, надевала на свою голову большую шаль, приматывала свою дочь к себе и шла на работу. В мастерской её укладывала на теплую лежанку, а нянчили, как она говорила, по очереди с другими швеями. Да, первое время Галя и не плакала, только чуть-чуть пищала, так как была очень слаба. Кормила мама её грудью каждый час, потом через 2 часа, потом через 3. К лету сестренка окрепла, и мама оставляла её на попечение бабушки до обеда с прикормом.

Наступило страшное лето 1946 года. После таяния снега за лето не выпало ни одного существенного дождя. Солнце жгло от восхода до заката. Бабушка сравнивала со зверем: «Вызвирытся и палэ». Озимые, которые с таким трудом были посеяны колхозами, высохли, а яровые вообще не взошли. В огородах все овощи высохли, поливать было нечем, в некоторых колодцах высохла вода. Голод стал угрожающим. Заграница нам тогда не помогала. Это мы, россияне, всем сочувствовали и помогали, а нам вряд ли кто помог без выгоды для себя.

На памяти нашей бабушки, Верещагиной Екатерины Трофимовны, 1870 года рождения, декабря месяца, было уже два голодных года, когда умирали в Белогорье от голода целыми семьями. В основном это были бедняцкие семьи, в которых с прошлых лет в закромах не оставалось зерна, не было своего скота. Это были семьи батраков и пастухов чужого скота. Своей земли у них не было, зато было много детей. Тогда их рожали столько, сколько бог пошлет. Существовала даже жуткая по нынешним временам поговорка, которую нам однажды сказала бабушка: «Умэрла дытына, хороша фылына» (или годына), т. е. минута или час. Бабушка была неграмотная. По её словам, она не знала, как стоят парты в классе, но, уже будучи взрослой, научилась от своих детей читать книги, напечатанные крупным шрифтом. В основном это были сказки, которые она очень любила и рассказывала их на украинском языке. Научилась бабушка и писать печатными буквами свою фамилию «Верещагина». В девичестве Новикова, она была дочерью прасола, п. е. купца, промышленника, который кроме земли имел маслобойню, держал много свиней. Их забивали и везли в Ростов продавать, а там покупались кое-какие подарки и новые поросята на откорм. О своем детстве бабушка иногда рассказывала, а мы, её внуки, сидели и слушали. Вот один из эпизодов.

Было бабушке года четыре. Пошила ей мама платье из домотканого полотна. «Надела я его, говорит, а оно на мне колоколом стоит. Я, говорит, радуюсь новому платью, но тут появляется крестный отец (они с женой были бездетными). Я, говорит, кручусь перед ним, новое платье показываю. А он мне и говорит: « Ну-ка, сними свое платье, я на него лучше посмотрю, а то что-то плохо вижу. Снял, говорит, с меня платье и бросил его в печку. Я, говорит, осталась совсем нагишом, под платьем ни штанов, ни трусов (тогда женщины и девочки ходили без них), ни рубашки не было. Кричу, говорит, и плачу на всю хату. Что же ты наделал? А он мне отвечает: «Не плачь, Катя, я куплю тебе ситчику, а мама сошьет настоящее платье». И он купил нашей бабушке черный ситец красными розочками, из которого мать ей сшила настоящее платье. Об этом платье она помнила всю жизнь.

Когда бабушке исполнилось 7, 8, или 9 лет и её сверстники пошли в школу, она тоже хотела учиться, но не тут-то было. У её матери родились два брата-близнеца – Оверьян да Яшка. Из-за них нана бабушка и осталась неграмотной. Отец сказал: «Тебе, Катя в солдаты не идти, и грамотность не нужна. А кто будет помогать матери нянчить братьев?» Она просила его отпустить её в школу, плакала, становилась перед ним на колени, целовала сапоги (чёботы), но он был неумолим. Теперь, дорогой читатель, представь себе бородатого мужика, пропитанного навозом в чёботах, намазанных дегтем (именно им смазывали тогда чёботы) и маленькую девочку перед ним на коленях, целующую эти самые чёботы, смазанные вонючим дегтем. Я, например, до сих пор без слез не могу представить эту картину. Каким все-таки надо было быть жестоким человеком.

Когда бабушка подросла и в состоянии была носить ведра, её участью стал уход за свиньями. С утра до ночи она носила жмых (макуху, как она говорила) ведрами с маслобойки, которая была тут же в их дворе, в котел. Там её запаривала и носила на коромысле в ведрах свиньям. Это была работа без праздников и выходных. Иной раз бабушка так уставала, что, по её словам, говорила: «Хоть бы оны на всем свити пырыдохлы, а то их опять батька накупит».

В 20 лет её выдали замуж за Верещагина Григория Ивановича, который жил на улице Верещагиной (8 Марта). В семье, куда она попала, жили вместе в одной хате свекор со свекровью, два старших брата с женами и детьми и она со своим мужем. В год её свадьбы, а может быть на год-два позже, я не помню, в жнивья (в жатву) было очень жарко и дул сильный ветер. Ветер был такой силы, что «бросишь сноп, а его по полю катит». По рассказам бабушки, все взрослое население, а в Белогорье в канун первой мировой войны проживало 9 тысяч человек, было в поле, вместе с младенцами. Няньками были девочки 7-9 лет, которые ещё не могли работать, но смотреть за младенцами уже могли. Они могли воткнуть в рои младенцу соску или пожеванный и завернутый в тряпочку кусочек печенья или хлеба, чтобы малыш сосал этот кляп и молчал, пока мать вяжет снопы вслед за отцом, который скашивал косой со специальными граблями рожь или пшеницу. Потом эти снопы сносили, ставили в копны, чтобы после косовицы их уже привозить домой для обмолота. В каждом дворе был свой ток и всякие комори и клуни (т. е. сараи). Почти все строения были покрыты соломой. Выезжали в поле на лошадях или волах не на один день, поэтому брали с собой воду, сало, пшено, хлеб, чтобы там можно было сварить еду. Младенцев в поле купали так: в борозду или ямку клали солому, на неё укладывали малыша и поливали из ковша водой, нагретой на солнышке. Грязные пеленки кое-как полоскали без мыла, а мокрые просто сушили.

Но возвращаюсь к тому жаркому ветреному дню 189… года. Хлопцы, 7-8-9 лет, оставшись без надлежащего присмотра взрослых, на Семейском яру (ул. К. Маркса) надумали испечь жабу. Разожгли костер вблизи соломы, а её в каждом дворе было полным полно. Ветер подхватил пук горящей соломы и бросил на скирду. Скирда загорелась, а от неё постройки, и пошел полыхать пожар. Выгорела часть ул. К. Маркса (Семейского края). Горящие пучки соломы ветром перебросило на улицу 8 Марта (ул. Верещагина). Загорелись хаты и сараи по всей улице. Свекор бабушки успел ухватить из хаты только то, что было под рукой и что не было заперто на замки в сундуках невесток. Наша бабушка свой сундук не запирала, и её кое-какое барахло удалось забрать. Покидав вещи, какие мог вынести, на воз, покатил его с горы по двору в сторону Довгого края (ул. Ворошилова) и выпустил кое-какую скотину из сарая. Огонь перебросился на улицу Ворошилова, потом на гору, где сейчас стоит школа. И даже сгорела мельница на Сагуновском краю (ул. Ленина). Это примерно там, где сейчас находится мост через ул. Ленина. В этот ужасный день в Белогорье выгорело 400 дворов. Старики, оставшиеся дома, ничего не могли сделать с этим бедствием.

После пожара семья разделилась. Два брата, Яков и Григорий, ушли на Манжарку, в сад, разделив его пополам, а свекры с сыновьями Николаем и Иваном, остались на улице 8 Марта. Григорию достался плетеный сарайчик в саду. Смастерили там печку и начали там жить и строить себе большую хату. Строили её 6 лет. Хата получилась хорошая – я ее хорошо помню. Её сломали только в 70-х годах ХХ века. На том месте построили новый дом с мытыми потолками и деревянным полом, что для того времени было большой редкостью. Мой дед был мастеровым человеком.

Пока молодые жили в хате-сарайчике, с ним произошла вот такая история. Пошли мои дедушка и бабушка, Григорий Иванович и Екатерина Трофимовна, «до церкви» на Пасху. Отстояли службу, побыли в гостях у родственников, под вечер возвратились домой. Открыли дверь в хату-сарайчик и ахнули. В хате есть три стены и печка, а четвертая, глухая стена, упала к соседу Голоскокову в сад. Сарайчик стоял на меже.

У моей бабушки было много детей. Были даже две девочки-близняшки (имена я их не помню), умершие ещё маленькими. Выросли пять человек: сыновья Павел, Николай, Илья и дочери Анна и Мария. Кроме своих детей, в семье бабушкивоспитывался ещё и племянник дедушки – Михаил Николаевич. Дело было так. Николай Иванович умер очень рано, и его жена решила выйти второй раз замуж. Но у неё был сын Михаил девяти лет, которого она или не могла, или не хотела брать с собой. Вот и привела его к брату мужа, Григорию, у которого в это время жил её свекор, а свекровь уже умерла, и говорит: « Мишка Верещагин и вы Верещагины. Вот пусть он у вас и живет. А я выхожу замуж». Так и воспитывался Мишка в бабушкиной семье, пока вырос. Потом они его женили и дали надел земли на своем старом подворье на улице 8 Марта. Там и сейчас живут его потомки: сначала сын Виктор, потом внук Юрий и т. д.

Михаил в пожилом возрасте часто по религиозным праздникам ходил к бабушке в гости, называя её мамкой. Вспоминали войны, пожары, голод и всю свою жизнь. Они оба плохо слышали, поэтому говорили очень громко, и все их разговоры я хорошо запомнила. В семье бабушки воспитывалась и совсем чужая соседская девочка Шаповалова Татьяна.

Шел 1921 год. После Первой мировой войны, революций шла Гражданская война, разруха. Не успели прийти в себя крестьяне, как случилась страшная засуха. Погибли зерновые. Картошки тогда сажали мало, но и она не уродилась. Колхозов тогда ещё не было. Крестьяне с помощью лошадей, волов и прицепного к ним инвентаря самостоятельно обрабатывали свои десятины (сколько это соток или га, я так нигде и не выяснила, хотя когда-то пыталась). В общем, крестьяне жили по старинке, как до революции 1917 года. Хуже всего было беднякам, у которых было много детей, но не было ни земли, ни скота. К весне 1922 года люди от голода начали умирать семьями.

Одна такая семья Шаповаловых жила на нашей улице. Они летом пасли чужой скот, а зимой в хате держали что-то вроде клуба, «посиделки» называли. Туда приходили хлопцы, девчата. Пели, скакали (плясали), хлопцы курили, болтали, боролись и т. д. Хата стояла напротив моего нынешнего дома, только на горе. Там и сейчас ещё остался курганчик. Хата Шаповаловых была маленькая, поэтому хозяева сидели на русской печке, когда их «гости» развлекались. По рассказу моего отца, хата освещалась свечкой или каганцем. За приют приносили хлеб, картошку, яички, кто что мог взять или попросту стащить из дома. Когда дома нечего есть и взять было нечего, то и в «клуб» на посиделки ходить стало некому. Вот и стала семья вымирать. Умер от голода отец семейства Грыця, мать Фанаська. По рассказам это была странная женщина. Она ходила к нашей бабушке брать что-нибудь взаймы. А однажды она заявила и изрекла: «Надумала наварить вареников, да у мэны ныма ны мукы, ны сыру, ны масла, так займить». Дед мой ей отвечал: «Ты, Фанаська, зразу кажи – дайты. Всэ равно в тэбэ отдавать ничим!» Старшие дети куда-то разбрелись. Выжили они или нет, неизвестно. А вот четырехлетняя Татьяна лежала на печи уже пухлая, когда к ним пришла бабушка посмотреть, почему Фанаська не показывается. Грыцю и Фанаську кое-как похоронили соседи, а вот что делать с девочкой? Пришла бабушка домой и говорит моему отцу, которому тогда было 14 лет: «Давай возьмем Таньку, а то умрет. Жаль мне её, маленькая ещё. У нас есть бураки в подвале и корова (молоко). Может, выживем?»

У бабушки дома был ещё один сын мальчишка одиннадцати лет – Илья. Старший, Павел, был сначала на Первой мировой войне, а потом на Гражданской. Дочери были уже замужем. Муж, мой дедушка, умер в извозе от приступа аппендицита. В Россоши, куда он ездил в извоз, врач ему предлагал сделать операцию, а то, говорит, умрешь. Но дедушка не согласился, сказав, что резанный – это не человек. «Два раза такое было – прошло, авось и в третий пройдет». Это рассказывали его товарищи, которые были с ним в извозе. На лошадях до Белогорья дедушка не доехал. Умер в дороге.

Отец ответил, что ему тоже жалко Таньку, но решать матери. Она пошла в хату Шаповаловых и принесла Таньку на руках домой. Положила её на печку и сказала: «Ешь только то, что я буду тебе давать. Сама ничего не бери, а то умрешь!» Танька четко выполняла указания бабушки и через несколько дней опухоль спала, а от Таньки остался один скелет. Потом она начала потихонечку поправляться и под попечением бабушки выжила. Когда Танька немного подросла, бабушка устроила её в няньки. А когда стала девушкой, выдала замуж по её воле в хутор Киевский Россошанского района. Там когда-то были белогорьевские земли, и во время столыпинской реформы часть населения из Белогорья переселилась туда, так как в Белогорье и его окрестностях не хватало земли для 9 тысяч крестьянского населения.

Уже после Великой Отечественной войны эта женщина приходила в Белогорье за какими-то документами, была у нас и благодарила бабушку за свое спасение. Говорила, что живет хорошо, что у неё двое детей. Я её видела и слышала весь разговор, т. к. она у нас ночевала.

На фронт в Великую Отечественную войну бабушка проводила троих сыновей, зятя, двух внуков и внучку. Все были не в тылу, а на передовой. Израненные, искалеченные, но живые все вернулись домой. Это, наверное, одна из всех женщин Белогорья, оказавшаяся такой счастливой. Она была истинно верующая и какому Богу молилась, трудно сказать. Говорила, что молилась Николаю Угоднику. Его образ (икона) находится у нас в доме и по сей день в целости и сохранности. Правда. это не церковный антиквариат, а напечатанная на бумаге картинка с изображением святого, вставленная в рамку с железными цветочками, покрытыми золотистой краской, которая сейчас почти облупилась.

Когда мы с Томой познали латинский шрифт, то прочитали, что там написано «Иоганн». Мы стали доказывать бабушке, что это не Николай Угодник, но она стояла на своем. Мама вмешалась в наш спор, сказав, что это совсем не наше дело, а бабушка кому хочет, тому и молится.

Предположительно бабушка подобрала изображение этого святого, похожего на Николая Угодника, на итальянской повозке, брошенной при их отступлении. Там такого добра хватало – сама видела. Привезла она его с собой в Белогорье, нашла красивую рамку, вставила и повесила на стену. Бабушкины дооккупационные иконы не сохранились. Выбросить эту икону у нас не поднимается рука, ведь это память о бабушке и маме. Она висела сначала в комнате у бабушки, а когда её не стало, в комнате мамы.

Ещё несколько воспоминаний о бабушке Кате.

В конце 50-х годов нам провели электричество бесплатно по всей улице. Мы все были безмерно рады. Но самым интересным оказалось высказывание бабушки: «Оцэ б тилькы жить: и исть е шо, и выдно во всых углах. А мы, дуракы, за зэмлёю плакалы. И на чёрта б она сдалась. Да вмырать пора». Ей шел девятый десяток. Она умерла в возрасте 90 лет. 47 лет прожила до Октябрьской социалистической революции и 14 лет до коллективизации, которая была в Белогорье в 1933 году. Лучшие свои годы она прожила при капитализме. Обрабатывала свою землю, свои поля при помощи волов да лошадей.

О радио, которое нам тоже провели ещё раньше и тоже бесплатно по всей улице и в дома в те же 50-е года, бабушка говорила примерно так: «Цэ брыхня (вранье), шо в Москви балакають (говорят), а в Белогорьи чуть (слышно). Очи отводють (почему очи, а не уши не понятно). Я шось (что-то) там чую, но нычёго (ничего) ны разбэру». Она, наверное, не понимала русской речи. О кино, которое в 50-е годы было уже звуковым, но ещё черно-белым, она высказывалась примерно так же: «Очи отводють», и сходить в клуб посмотреть кино категорически отказывалась.

Лето – осень 1946 года

Соединенные Штаты со своими союзниками развязали холодную войну против Советского Союза. В городах и селах среди взрослых и детей собирали подписи в защиту мира. Помогать продуктами, как я уже писала, нашему государству никто не собирался.

Жители села заготавливали на зиму корм для скота буквально по былинке на высохших лугах и болотах. Осенью в лесу сгребали опавшие с деревьев листья, приносили в мешках или привозили на возках и телегах домой, чтобы кормить скот зимой.