Детство, опаленное войной (стр. 4 )

Итак, лето 1946 года. В этот год был хороший урожай желудей в дубравах. Бабушка говорила, что это к голоду. Эти желуди люди собирали в мешки, приносили домой, расстилали на чердаках и сушили для скота и для себя.

Нам было трудно, но у нас дома был мужчина (муж и отец), хотя и искалеченный, но все же. Он уже работал ветеринарным фельдшером в ветлечебнице, а там была лошадь, на которой сотрудники могли возить траву для лошади и домашнего скота. А что говорить о тех, у кого в семьях погибли мужчины? Страшно подумать!

Осенью отец сказал, что мы свою огромную корову Маньку, которая спасла нас в оккупации, прокормить не сможем: не хватит корма. Придется покупать, какую-нибудь маленькую коровку, а эту забить, и мясо будет на зиму. Мать с таким решением отца была не согласна, сильно плакала, говорила, что «мясо с Маньки» она попросту есть не сможет и не будет. Отец на нее шумел, что она сама хочет с голоду умереть и детей погубить. Весь этот спор закончился тем, что отец все-таки корову забил, часть мяса продал, собрал еще кое-какие деньги и купил в Семейках маленькую красную корову. Мама долго плакала по Маньке, мяса не ела, а отец ее уговаривал оставить все глупости и пожалеть не корову, а себя и семью.

На талоны давали немного муки, но ее было так мало, что хлеб печь было не из чего, поэтому в муку каждый добавлял что мог: в основном желуди, свеклу, картофель и даже лебеду. Все делились рецептами этого хлеба.

Муку из желудей делали так: желуди раскалывали, вытаскивали зернышки, потом их дробили, мололи на ручной мельнице. Мельница представляла собой два спила с дерева, на которые с одной стороны набивали небольшие кусочки со старого чугуна, на нижний спил прибивали железный ободок с ручкой. На верхней половине делалось сквозное отверстие, в которое засыпалась понемногу зерна, чтобы оно размалывалось. Хлеб с добавлением желудей был черный и крепкий, как каменный уголь.

Помню, как уже весной 1947 года под Пасху, мы с Томой просили маму испечь нам кулич, хоть очень-очень маленький, но без желудей. Мама сказала, что если испечет кулич, то на следующий раз вообще не из чего будет печь хлеб. Мы покорились неизбежному, но, к нашему удивлению, на столе действительно появился кулич. Он был очень маленький, чуть больше современного пряника, в нем была добавка в виде свеклы, картошки и кукурузной муки. Но какой же он был вкусный! Мне кажется, я до сих пор помню этот вкус.

Весна 1947 года была очень благоприятной для урожая. Появились многие съедобные дикорастущие растения. Их собирали и варили щи. Хочется отметить, что в ту голодную зиму в Белогорье никто не умер от голода. Была создана какая-то комиссия, которая ходила по улицам и домам, выявляя ослабевших жителей. Их помещали в больницу и лечили.

После окончания занятий в школе и экзаменов мы опять пошли работать в огородную бригаду, где и работали до начала уборки зерновых. А потом таким подросткам, как мы (нам было по 15 лет) нужно было помогать в поле в уборке.

Появились первые, далеко не совершенные комбайны. Но все-таки это был технический прогресс. Наша задача заключалась в том, что мы должны были идти за комбайном и, когда на лафете, приделанном сзади, набиралась соответствующее количество соломы, сбрасывать ее вилами. Обычно это делали несколько подростков. Однажды мы переезжали с одного поля на другое. Я задержалась, и комбайн тронулся. Пешком идти далеко, и я решила догнать комбайн. Догнала, схватилась за поручи, но получилось так, что ногой я ударилась о подножку. Ногу я не перебила, но на том месте осталась незаживающая рана, с которой я мучилась почти целый год.

А однажды мы ехали с Кошелаповой пасеки, где веяли зерно, на телеге из одной доски на четырех колесах, запряженной волами. Волы шли медленно. Тома сидела перед задним колесом, в телеге было еще несколько девочек. Мы пели песни, и вдруг я вижу, что Тома падает прямо под колесо. Ноги у нас были спущены с досок, я вскочила со своего места и ухватилась за колесо. Не знаю, где взялась такая сила. Волы остановились, и вскочившие с телеги девочки вытащили Тому, целую и невредимую. Мы тогда очень перепугались.

Когда наша помощь в поле была уже не нужна, мы опять пошли в «овощеводческую» бригаду. Вот тут к нам и пришел корреспондент из белогорьевской газеты «Большевик». Ему нужно было посмотреть на выращенный урожай и сфотографировать передовую бригаду для газеты. Мы на снимке сидели впереди бригады с капустой, выдернутой с корнем. После он подарил нам по фотокарточке на память. Она и до сих пор у нас цела.

Осенью, когда мы уже учились в 7 классе, с огородной бригады нам привезли два мешка отменных кочанов капусты. Это было очень кстати, так как дома в огороде капусту было выращивать очень сложно – не было колодцев. Оплату за трудодни мы получили особо.

Летом 1947 года в колхозе был собран хороший урожай зерновых и на огородах всё уродилось, хотя приходилось сажать, как и в 1943 году, очень мелкую картошку и даже очистки. В магазине появился настоящий хлеб по вполне приемлемым ценам, правда, приходилось подолгу стоять в очереди, но это уже не так страшно.

Жизнь потихоньку стала налаживаться. В нашем 7 классе появились новые учителя, возвратившиеся с фронтов Великой Отечнственной войны: – учитель математики – и – учитель географии. Мы, девчонки, глядели на них во все глаза. Какие они были красивые: стройные, подтянутые, хорошо выбритые, аккуратно причесанные и в военной форме. Другой одежды, наверное, в то время не было. На их уроках мы слушали, разинув рты. А как интересно Дмитрий Васильевич рассказывал! Нам сразу понравилась география.

В начале учебного года в 7 классе математику у нас преподавал Лолий Михайлович, фамилию его не помню. Это был строгий, но хороший учитель. Благодаря ему я научилась разбираться в алгебре и геометрии, хотя в 6 классе очень слабо понимала. Он всегда говорил ученикам: «Не спеши! Спешка нужна только при ловле блох». Это было любимое выражение учителя, которое мне так понравилось, что я ему пытаюсь следовать всегда, когда надо не спешить, а думать. Очень жаль, но в середине учебного года он уехал из Белогорья. На его место пришел , тоже очень хороший учитель, который работал у нас в школе много лет, до самой своей пенсии. Он был секретарем коммунистической организации нашей школы. Много раз агитировал меня вступить в компартию, но я все не решалась на это, считая себя недостойной такой чести, хотя к тому времени я уже вела комсомольский политкружок в промкомбинате, училась заочно, была классным руководителем, работала в профкоме школы. Панически боялась самой процедуры вступления. Так я и осталась коммунисткой в сердце и поступках, но без партийного билета. А комсомольский билет храню до сих пор как память о юности, хотя и не первый, а замененный в 1956 году, не знаю по какой причине. Наверное, всем меняли.

Мы с сестрой вступили в комсомол в 1948 году. Секретарем Белогорьевского райкома был тогда , участник Великой Отечественной войны, поэт и писатель, член Союза писателей СССР. Позже он уехал в город Россошь Воронежской области, где работал в редакции Россошанской газеты и там печатал свои произведения, в основном – стихи. А также печатался в областных и союзных изданиях. Уже в 2006 году я читала о нем заметку в газете «Коммуна», где он много печатал своих произведений.

О нашем вступлении в комсомол была даже заметка в районной газете «Большевик», но газета сгорела вместе с остальными нашими «реликвиями». Нам сразу же стали давать разовые комсомольские поручения, учили нас, да и сами мы учились быть настоящими комсомольцами.

Благополучно закончив седьсой выпускной класс, мы с Томой решили стать медиками. Тогда это была модная профессия. Поехали поступать в Россошь в медучилище. Экзамены сдали, но по конкурсу не прошли. И, как говорила наша бабушка, «что бог не дает, то всё к лучшему». Кто знает, какие медики из нас получились бы, но профессию учителя я люблю и отдавала своим ученикам всю свою душу.

Мы возвратились домой, и подали заявления в 8 класс. В 8 классе нам сразу же дали комсомольские поручения. Меня направили отрядной пионервожатой в 5-а класс, а Тому в 5-б класс. Мы относились к этому поручению очень серьезно и ответственно. Мы учились в первую смену, а наши пионеры во вторую. Пионерская дружина носила имя Лени Голикова, а мой отряд был имени Вали Котика. Мы ходили к своим подопечным два раза в неделю на пионерские занятия после их последних уроков. Классы были большие, поэтому пионерский отряд делился на звенья, и мы занимались с ребятами по отдельности, но иногда и вместе. Мы со своими подопечными пели песни, учили танцы, готовили акробатические номера, ходили в походы, готовили концерты к праздникам, читали интересные статьи из газеты «Пионерская правда», а иногда и помогали учить уроки. Один раз, помню, заболел пионер, и мы вместе со всем отрядом ходили к нему через все Белогорье, чтобы отнести ему задание и рассказать, что и как делать. Давали ему задания до нашего следующего прихода, а потом, как в школе, проверяли выученные правила по русскому языку, математике и всем остальным предметам. Мальчик и его мать были очень рады нашим визитам. На каждый месяц мы, отрядные вожатые, должны были писать план работы с отрядом, который заверялся подписью классного руководителя пионерского класса. За ней надо было ещё побегать. Потом сдавали планы старшей принерской вожатой. Работали мы со своими пионерами два года, пока они учились в 5 и 6 классах, а мы в 8 и 9 классах. В 10 классе нас освободили от этого поручения в связи с тем, что мы должны были готовиться к выпускным экзаменам, а наши пионеры к вступлению в комсомол.

В 2004 году состоялась встреча выпускников Белогорьевской средней школы через 50 лет после выпуска 10 класса. Это были ученики из наших с Томой подопечных пионеротрядов, которых я учила и в старших классах. На их встречу была приглашена и я. Они вспомнили, конечно, и своё пионерское детство: наши занятия и походы на природу, нашу наивную художественную самодеятельность, свою учебу в старших классах – вспоминали и о юности, и обо мне, такой молодой, почти подруге. Вспомнили о первом знакомстве со мной уже как с учительницей немецкого языка. О том, что я буду работать учителем в нашей школе, они откуда-то узнали заранее. И вот, в канун начала учебного года, бежит мне навстречу по лестнице ученица десятого класса Пушкина Тамара. С разбегу преодолнвает верхнюю лестницу и повисает у меня на шее, задирая ноги. Потом кружит меня по лестничной площадке и кричит на всю школу: «Лидочка, ты у нас будешь работать?» Когда она немного успокоилась, я ее обняла, как в пионерском детстве, и сказала, что временно буду работать, пока болеет учительница немецкого языка .

Основная моя работа в первый год была в 7-х и 8-х классах, да классное руководство в 7-б классе, где мои ученики между собой звали меня просто «Лидочкой». Наверное, это прозвище пришло из 10 класса от моих бывших пионеров. В 1951 году я окончила 10 классов, а в августе 1953 года я была уже учителем в своей школе: училась ведь я заочно. Свое состояние и страх перед учениками 10-го класса я описывать не буду.

Один из выпускников того далекого 1954 года к встрече через 50 лет написал три песни. Зовут его . Он когда-то жил на ул. Крупской в Белогорье и наши дома стояли рядом. В год встречи он жил в Новосибирске и работал в строительном институте, кандидат экономических наук.

Свои стихи и песни он посвятил пятидесятилетнему окончанию школы.

«Школа, спасибо!»

Школа, спасибо! Спасибо, ребята!

Когда-то мы были совсем молодыми,

Действительно, мчались вперед.

Мы рыжими были, а стали седыми.

Но молодость в сердце живет.

Припев:

Школа, спасибо! Спасибо, ребята,

Что дружба навстречу зовет!

Школа, спасибо! Спасибо, девчата,

Что молодость в сердце живет.

Школьные дни не забыть в нашей жизни

И юности нашей полет.

Учились на благо любимой Отчизны

И сердце нас к встрече зовет.

Припев:

За встречу свою поднимаем бокалы

И память о ней мы в душе сохраним,

За планы, которых осталось немало

Бокалы свои мы до дна осушим!

Припев:

«Песня пусть начинается»

Песня пусть начинается, до небес понимается,

Светом пусть наполнится, как заря…

Посидим по-хорошему, пусть виски запорошены,

На земле мы прожили не зря…

Над рекой вспыхнет зорюшка высоко,

Упадет в землю зернышко в нужный срок…

Только бы в поле, во поле дождичек сыпал во время,

А потом чтобы вовремя лег снежок…

Спелый хлеб закачается, жизнь она не кончается,

Жизнь она продолжается каждый раз…

Будут плыть в небе радуги, будет мир, будут праздники,

И шагнут внуки-правнуки дольше нас.

А вот еще один тетрадный листок хранится в моем школьном альбоме с 07.08.1998 года.

«Моей учительнице Лидии Николаевне Верещагиной на добрую память. Людмила Коробейникова». (Выпуск 1957 года)

«Наше Белогорье»

(подражая Высоцкому)

Моим одноклассникам посвящается

Помните, ребята, тихий Дон,

Кирпичи с пещерами и затон?

Меловые кручи, школьные года

И криницу белую, где так вкусна вода?

Еще бы, ведь

Где твои 17 лет? В нашем Белогорье!

А где твои 17 бед? В нашем Белогорье!

А где твой черный автомат? В нашем Белогорье!

А где тебя сегодня нет? В нашем Белогорье!

Позабыв портфели, мчались в Прудячок,

Плыли на тот берег, падали в песок.

Пескунцов ловили голою рукой,

Ждали «Черняховкого» с огромною волной.

В Кирпичи ходили, где заготзерно,

По пещерам лазили, не боялись, но

В коммунизм мы верили, любили Ильича.

Стиснув зубы, плакали, потеряв вождя.

Детство промелькнуло, как чудесный сон,

Юность пролетела тоже навсегда.

Но остался с нами наш прекрасный Дон

И криница белая, где так вкусна вода.

Не покидайте родительских гнезд,

Или хотя бы не предавайте.

Время придет – за тысячу верст

Сердце примчит вас сюда, так и знайте.

Пусть это стихотворение и несовершенно. Но оно написано от чистого сердца, обыкновенной медсестрой, инвалидом с детства.

Встреча выпускников прошла, увы, без этой милой девушки: она была серьезно больна. Одноклассники посетили ее в день встречи на дому. Умерла она в том же 2007 году.

Итак, 1948 год

Мы с Томой пришли учиться в 8 класс родной Белогорьевской школы.

В классе были ученики не только из Белогорья, но и из соседних сел – Верхнего Карабута и Морозовки, так как там были только семилетние школы. Нас набралось из двух седьмых классов и ребят из других школ всего 42 человека. Нам дали самую большую классную комнату, но мест все равно не хватало, и мы сидели по три человека за двухместной партой. Классной руководительницей у нас была молоденькая, белокурая, в кримпленовом платье, в туфлях на высоких каблуках учительница биологии Хитренко (Ларина) Евдокия Митрофановна. В своем нарядном платье она казалась нам королевной.

Как учителя мы ее уважали за хорошие уроки и знания, какие она нам давала. Но, как классный руководитель она было очень строгая и далека от нас, учеников. Мы не могли ей доверить ни наши радости, ни наши беды.

Хотя был один интересный случай. Евдокия Митрофановна вела урок, а Лиде Шкарупиной что-то показалось непонятным. После объяснения Лида подняла руку, но вместо того чтобы сказать, что ей непонятно то-то и то-то, она громко произнесла «Мама». С тех пор у нас, учеников, прикрепилось это прозвище к нашей классной руководительнице. В старших классах, когда мы на нее за что-то злились, звали ее между собой украинским словом «Явдошка», т. е. Евдокия.

В восьмом классе у нас с Томой произошел еще один забавный случай. Мама сшила нам из рыжих итальянских одеял по пальто – мне и Томе. Летом один из карманов прогрызла мышь, и пришлось нашить заплатку. И так случилось, что на втором пальто, на том же самом месте, порвался карман, и тоже нашили заплатку. Мы сами не обратили на это никакого внимания. А вот одноклассники и учителя заметили, и по-доброму смеялись, что мол, у одной и правда карман порвался, а вторая специально карман порвала, чтобы заплатки были одинаковые. И как мы ни старались доказать, что это чистая случайность, все было бесполезно.

Когда я уже работала учительницей, мой бывший учитель-физрук Матвиенко Григорий Григорьевич не раз мне в шутку напоминал про эти заплатки. В какие-то годы у нас с ним были параллельные классы: меня «б», а у него «в». Ему было трудно, а может, просто не хотел писать планы воспитательной работы и, тем более, искать материал для их проведения. И он все время просил у меня списать план работы; аккуратно переписывая его в свою тетрадь, изменял кое-какие слова, ставил дату проведения позже моего проведения, потом забирал у меня готовый материал, раздавал его своим ученикам и проводил мероприятие. Я с удовольствием помогала своему бывшему учителю, участнику Великой Отечественной войны, разведчику артиллерийской батареи.

А однажды в учительской, в день Артиллерии, он сказал: «Я прожил лишних 25 лет». Когда присутствующие спросили, что значит «лишние», он ответил, что вся его батарея погибла, только он остался цел и невредим. Григорий Григорьевич ушел на пенсию по выслуге лет, и умер в 59 лет.

Учится в 8, 9, 10 классах было трудно. С нас жестко спрашивали. Мы должны были не только учиться, но и участвовать в художественной самодеятельности, выполнять комсомольские поручения. Восьмой класс благополучно закончили только 18 человек, остальные или сами бросили, или были исключены за неуспеваемость.

В кино, в клуб, и, тем более, на танцы нам ходить в школьное время строго запрещалось. Директор школы, Никанор Григорьевич, жил рядом с клубом. Он самолично проверял перед началом сеанса, нет ли среди посетителей школьников, и если выявлял таковых, то бесцеремонно выпроваживал. Он так говорил: «Пришел в школу учиться – учись, потом будешь гулять. А хочешь гулять, бросай школу и гуляй». Учеников старших классов он любил называть, как взрослых, на «вы». Например: «Вы, Медков, или другие, что-то сегодня недоучили тему. Придется вам поставить три!»

К лету 1949 года красная школа была отремонтирована, нужно было засыпать землю на пол и утеплять шлаком потолок на втором этаже. Для этой цели привлекли всех девятиклассников. Работали мы почти все лето. Мы выпросили у директора возможность выбрать классную комнату для будущего года такую, какую сами захотим. Выбрали для себя средний класс на втором этаже. Своё обещание директор сдержал, хотя нас было всего 18 человек. А другие большие классы располагались в менее удобных классных комнатах. Классов не хватало, и поэтому коридоры были разделены легкими перегородками, в них были сделаны проходные классы. Классы были размещены и там, где сейчас буфет. Комната, где сейчас кабинет завучей, была разделена на класс и небольшую библиотеку. И еще класс был там, где сейчас проходная в кабинет директора, там стояло всего 4 стола и учился там 10-й класс, тогда в нем было всего 9 человек. Вход в кабинет директора был с учительской.

Но не думайте, что мы все учились только на «4» и «5». В 40-х и 50-х годах начальство ругало учителей не за двойки, а за пятерки. рассуждал так: «Профессор знает на «5», учитель на «4», а ученики не больше, чем на «три». Однажды, когда я уже работала учителем, в учительской зашел разговор об учениках и знаниях. Евдокия Митрофановна говорила, что тройки ее первых учеников (т. е. мои и моих одноклассников) стоят дороже пятерок нынешних учеников. Когда ввели систему восьмилетнего обучения и экзамены сдавали в восьмом и десятом классах, ученики, оставшиеся на второй год, считались настоящим происшествием. За двойки стали ругать не учеников, а учителей. В итоге оценки учеников выросли, а знания упали.

Учиться в старших классах нам было нелегко. Не хватало тетрадей, учебников, дополнительной литературы. Приходилось собираться по группам и вместе читать пьесы Островского, произведения Гоголя и многое другое. В 8 классе литературу у нас преподавал . Он был без ног и ходил на костылях. Мы его звали «циркуль». Он задавал нам на лето огромный список литературы, которую нужно было прочитать, например Л. Толстой «Война и мир», Н. Островский «Как закалялась сталь», И. Гончаров «Обломов» и т. д. Прочитать такие большие произведения в течение учебного года невозможно из-за нехватки книг и времени. И мы читали книги летом, брали даже книги с собой на работу в поле, чтобы во время отдыха можно было почитать. Разработок по произведениям не было, и сочинения надо было писать, пользуясь только источником, т. е. произведением. Михаил Иванович был строгий учитель, но мы его любили. А вот на уроках у его жены, Екатерины Михайловны, которая вела у нас математику, мы могли пошуметь. Однажды она нажаловалась на нас Михаилу Ивановичу. Он так сильно рассердился, что ударил костылем по столу и сказал, что если Екатерина Михайловна еще раз на нас нажалуется, то мы будем иметь дело с ним. В общем, немного утихомирил наш большой 8 класс.

Химию в старших классах у нас вел . Это был строгий, требовательный, справедливый, знающий свой предмет учитель, умеющий передать свои знания ученикам. Он приехал к нам в Белогорье вместе с женой и сыном. Прожил он в селе лет 20. Но потомков здесь не осталось. Теперь его могилу приводим в порядок мы с Томой.

В это же время приехал в Белогорье и , который вел у нас физику. Это был менее строгий учитель, добрейшей души человек. Давал нам неплохие знания. Его сын Евгений живет с семьей в нашем селе на ул. Ленина.

В 10 классе мы снова встретились с Калашниковым Тихоном Васильевичем. Теперь нас было мало, баловаться было некому, да и взрослые мы уже были. Преподавал он у нас логику. Ввели однажды в школьную программу такой предмет. был замечательный человек, труженик, работал в школьной библиотеке библиотекарем, ему дали вести этот предмет. Мучились мы с этой наукой полгода, а потом, наверное, Тихон Васильевич отказался мучиться сам и мучить нас. И нам вместо логики добавили один час физики.

1950 год

Об учебе в 9 классе вспоминать, пожалуй, нечего, если не считать, что из 18 обучающихся в этом классе, в 10 класс пришло всего 9 человек: 6 девчонок и 3 парня. Трое летом оставили школу и поступили кто в техникум, кто в ПТУ, а кто пошел работать. Все мы, окончившие 10 класс, поступили в высшие учебные заведения.

, из В-Карабута, в Харьковский авиационный институт.

и в лесотехнический институт города Воронеж.

в Одесский экономический институт.

и Гребенникова Лидия в Воронежский педагогический институт на факультет иностранных языков.

в Россошанский учительский институт. Математик.

и Тамара Николаевна - Воронежский педагогический институт, литфак.

На фото: в мае 1950 года.

Несмотря на напряженный учебный труд, мы находили время и для отдыха. В школе проводились вечера отдыха с танцами под инструментальный или духовой оркестры. Чаще танцевали под баян или гармошку. Работали в школе и предметные кружки. Иногда после занятий какого-нибудь кружка, а их проводили вечером после второй смены, мы отправлялись группой или целым классом в какую-нибудь избу-читальню. Запомнился один из таких походов на Рижок. Была ранняя весна. Вышли мы из школы. Темно. Вместо того чтобы отправиться по домам, кто-то из нашей дружной девятки предложил пойти в избу-читальню на Рижок. Предложение было единогласно принято, и всем классом мы отправились поразвлекаться. Я и Тома были обуты в хромовые сапоги с калошами (резиновых сапог тогда не было). Калоши никак не хотели держаться на сапогах, грязь постоянно их стаскивала с сапог. Недолго думая, мы сняли калоши с сапог, спрятали их в ощитку одного из домов на улице Гагарина и пошли вместе со всеми. Ноги, конечно, вскоре промокли, так как хром почти не задерживал воду. Но разве в молодости тогда кто-то обоащал внимание на такую «ерунду», как промокшие ноги. В общем, по льду, воде и грязи в потемках мы все добрались до избы-читальни. Договорились, что по очереди будем дежурить на улице у входа на случай, если появится кто-нибудь из учителей. Учителя дежурили по избам-читальням, чтобы ученики не посещали эти заведения. Остальные отправились танцевать под гармошку или балалайку. На инструментах играли «любители» и, конечно, бесплатно. Заведовал этим заведением один человек-«избач». Конечно, было хорошо, если он играл на каком-нибудь инструменте. Иногда кто-нибудь приносил патефон с пластинками. Молодежи в селе было много, и она развлекалась, как могла.

Так вот, зашли мы в избу-читальню. В маленькм коридоре не было никакого освещения. А в большой комнате горела почти потухшая от недостатка кислорода десятилинейная керосиновая лампа. В помещении было полным-полно народу. Играла гармошка. Кто танцевал, а кто стоял у стенки. Мы, вошедшие, тоже стали танцевать не то вальс, не то танго, а может быть, польку или «страдания». Неважно что, главное – играла музыка, мы танцевали, и было весело. И вдруг наш «часовой» вбегает в комнату и говорит шёпотом «Явдошка», т. е. Евдокия Митрофановна. Надо было покидать избу-читальню, иначе не избежать завтрашней выволочки у директора. Все мы быстренько выскочили в темный коридорчик и спинами прислонились к стенкам. Евдокия Митрофановна и еще кто-то из учителей прошествовали мимо нас в комнату, где играла музыка. А мы благополучно покинули коридорчик и пошли домой.

Но на этом наш злополучный поход не закончился. Мы еле нашли наши калоши в ощитке дома, но нести их в руках не захотели. Кое-как вытерев сапоги об ощитку, мы натянули свои калоши на сапоги и пошли дальше. До больницы мы добрались благополучно. Но вот беда – шоссе было окопано овражками, чтобы вода не шла по дороге и не размывала её. По этим канавам текла вода, а на другой стороне от шоссе, за канавой, была грязь. Мы хотели перепрыгнуть через канаву и угодили в грязь. Сапоги мы вытащили, правда, без калош. Долго мы шарили руками в грязи, но так и не могли найти их в темноте. Так и принесли мы домой по одной калоше, а по другой осталось в грязи у больницы. Дома уже все спали. Мы тихонько вымыли свою обувь, поставили сушить, а утром по морозцу отправились в школу и нашли свои злополучные калоши, которые потом нам служили ещё один или два сезона. На работу в Березовку я поехала всё в тех же сапогах и калошах, только сапоги были уже дырявые, и носить их без калош было просто невозможно.

Выпускные экзамены на аттестат зрелости мы, ученики 10 класса, сдали и для нас, и наших родителей был устроен выпускной вечер. Он проводился совсем не так, как это делается сейчас. В коридоре красной школы при наших родителях и учителях, других учащихся не было, нам вручали аттестаты. Потом было застолье, которое готовили сами ученики 10 класса и на котором присутствовали мы, выпускники, наши родители и наши учителя. Вот здесь мы поняли, что наши учителя и наш строжайший Никанор Григорьевич были уже не такие страшные, что они желали нам счастья и добра.

1951 год

Школа была закончена. Ушло в прошлое трудное детство, нелегкие, но счастливые школьные годы, нужно было выбирать свой путь в жизни.

Мы с Томой решили поступать в Воронежский педагогический институт на литературный факультет. Наши родители в выборе нами жизненного пути, в выборе профессии не принимали абсолютно никакого участия. Нам исполнилось по 19 лет, и о своей судьбе мы должны были думать сами.

Материальное положение семьи было не из легких. Работал один отец. Зарплата его была довольно скромная. Маме сделали операцию, и она не работала. Бабушке пенсию тогда не платили. Кроме нас двоих, была ещё наша маленькая пятилетняя сестренка Галочка.

На фото: семья Верещагиных в июле 1951 года.

Несмотря на подсобное хозяйство, лишних денег не было. Когда отец узнал, что мы собираемся поступать в Воронежский педагогический институт, сказал, что он согласен, но если хоть одна из нас не сдаст на стипендию, а на неё тогда можно было хоть и судно, но жить и учиться, они с мамой нас двоих не потянут.

Послали мы свои документы заказным письмом в пединститут и стали ждать вызовов, штудируя те предметы, которые нужно сдавать на вступительных экзаменах.

Вызовы пришли, и мы стали собираться в дорогу. Мама где-то купила нам фанерные чемоданы – они и сейчас ещё стоят в родительском доме на чердаке. Мы сложили туда свои книжки и кое-какое бельишко: у нас-то и было всего по два платья. Мама дала нам немного денег и продуктов. Договорилас с экспедитором Шендриковой Анной, которая возила на комбинатовской машине пошивочные изделия в Воронеж, чтобы она взяла нас в Воронеж. В назначенный день рано утром мы с мамой явились со своими чемоданами к комбинатовским воротам. Там нас погрузили в кузов машины сверху на тюни с товаром. Сидеть было удобно, мягко, и мы отправились во взрослую жизнь.

Приехали в Воронеж мы где-то во второй половине дня. Асфальта ведь не было, а по грунтовой дороге на разбитой полуторке быстро не поедешь. С высоты кузова машины мы во все глаза смотрели на руины большого города. Левый берег представлял собой груды кирпича и остатки стен от домов, чаще одно - и двухэтажных. В пойме реки Воронеж дорога шла по насыпи, а через реку был проложен деревянный мост (Чернавский). Летом 1952 года, когда мы уже были студентами пединститута и учились вместе с Лидой Шкарупиной на инфаке, любили готовиться к экзаменам на берегу реки Воронеж. В то время это была не широкая и не глубокая река. Чуть выше по течению от Чернавского моста мы её переходили вброд и шли на луг за речку. Там было пустынно, и никто не мешал учиться.

Так вот. Переехав речку Воронеж, мы, наконец, оказались в большом городе с высокими, по тем временам, но такими же разбитыми домами. Многие окна были просто забиты фанерой, досками или заложены наспех кирпичом. Наконец машина остановилась. Вылезла из машины экспедитор Анна и сказала: «Слезайте, приехали!» Помогла нам выбраться со своими чемоданами с кузова и показала рукой на полуразрушенное здание: «Вот это пединститут. Счастливо вам. Мы поехали, у меня ещё тут много дел». Машина уехала, а мы стали осматриваться, где мы есть, куда идти нам с нашими чемоданами. Многие окна в здании пединститута были забиты фанерой или заложены кирпичом. Главный вход в пединститут, там, где колонны, был тоже заколочен досками, да и сами колонны полуразрушены. Вход в институт был в левом крыле здания. Вот туда мы и направились. Нашли какую-то секретаршу в маленьком кабинетике, показали свои вызовы на экзамены. Она нас зарегистрировала и направила в общежитие пединститута, которое находилось в институтском дворе. Там нам предоставили койки на время экзаменов. В общежитии нам понравилось. Было чисто, имелся санузел, который для нас был в диковинку. В комнате стояло где-то 12 коек, и было уже много абитуриентов. Две абитуриентки были с Украины, с Донбасса. Иногда они пели украинские песни.

Экзамены мы сдали успешно. Прошли по конкурсу, но получили одну тройку на двоих. Помня о том, что, если одна из нас не будет получать степендию, родители содержать не смогут, стал вопрос: «Что делать? Кому оставаться, кому уезжать?» Расставаться мы просто были не в состоянии и решили уезжать обе в Белогорье и искать работу. Пришли к секретарю за документами. Она удивилась, что мы забираем документы. Тогда не бегали после сдачи вступительных экзаменов из одного учебного заведения в другое. Мы ей рассказали о той ситуации, в которой оказались. Она приняла активное участие в нашей судьбе. Всю жизнь мы благодарили эту скромную женщину за её доброту и участие к нам, сельским девчонкам. Она сказала, что летом принимали с экзаменами, конечно, на заочное отделение литературного факультета учителей, закончивших педагогические училища и работающих в 5-7 классах учителями русского языка и литературы. Абитуриентов приехало мало, и у них на факультете получился недобор. Она посоветовала нам пойти на заочное отделение пединститута со своими документами и попросить принять нас, авось, получится. Мы очень обрадовались её совету, поблагодарили на словах, конечно. Взяток тогда не давали и не брали. За взятку, как говорили тогда, можно было загреметь туда, где Макар телят не пас. Да и денег у нас было столько, чтобы доехать домой. Да и в головах у нас даже на этот счет ничего не возникло. Мы узнали, что заочное отделение пединститута находится на проспекте Революции у Дома офицеров в здании университета на нижнем этаже. Узнав, что можно туда добраться на трамвае, который уже ходил от СХИ по проспекту Революции до военного городка и узнав также, что это не так уж и далеко, решили идти пешком, несмотря на то что со дня приезда в Воронеж не покидали двор пединститута.

Во-первых, хотелось посмотреть город, во-вторых, надо было беречь деньги, хотя билет на трамвай стоил всего 3 копейки. Шли мы медленно, разглядывали некогда красивые городские здания, стоящие зачастую в развалинах с забитыми досками окнами. Особенно нам понравилась чугунная решетка, которой был обнесен Первомайский сквер. По пути мы расспрашивали у встречных, где находится Дом офицеров. Шли очень долго, но все-таки до Дома офицеров добрались. Нашли здание университета, а прямо на нём у входа налево было написано «Заочное отделение пединститута». В общем, язык до Киева довёл, как говорила наша бабушка.

В малюсенькой комнатке, где помещался один стол, один стул и полки с папками, сидел мужчина средних лет. Еле втиснувшись вдвоем внутрь этого помещения, мы сбивчиво стали объяснять цель нашего посещения. Внимательно выслушав нас, мужчина сказал, что на заочное отделение принимаются только работающие учителя, а мы ведь и педучилище не кончали и не работаем. Мы стали его просить, уговаривать взять наши документы. Говорили, что в Белогорьевском районе не хватает учителей, что мы работали вожатыми у пионеров, что мы обязательно будем работать учителями, ведь мы сдавали в пединститут. В общем, уговорили, упросили.

Документы наши он взял и сказал, что установочная сессия уже прошла, но на осенних каникулах будет дополнительная установочная сессия для тех учителей, которые не прошли её летом, и чтобы мы приезжали тоже. Выписал нам справки о том, что мы приняты на литературный факультет заочного отделения Воронежского педагогического пединститута. Поблагодарив этого человека, безмерно счастливые, мы отправились также пешком обратно к пединституту. В общежитии мы встретились со своей двоюродной сестрой и одноклассницей Шкарупиной (Колесниковой) Лидой, рассказали ей о своем переходе на заочное отделение. Она решила тоже попробовать перейти на заочное отделение, только на инфак, куда сдавала на стационаре. Её домашнее положение было тоже не из легких. Мы помогли ей найти канцелярию заочного отделения, а о своем переводе она хлопотала уже сама. Хлопоты тоже увенчались успехом.

Август 1951 года

В Белогорье мы вернулись студентками пединститута. Нужно было думать о работе. Лидия Яковлевна Шкарупина (Колесникова) устроилась учителем немецкого языка в Куреновскую семилетнюю школу. А нам помогла мамина сестра Зинаида Трофимовна. Она в этот год устроилась учителем истории в Берёзовскую семилетнюю школу Подгоренского района и взяла нас с Томой в Подгоренский район. Приехали мы в Подгорное почти к началу учительской конференции, пошли в РОНО и были крайне удивлены, встретив там нашего бывшего директора Белогорьевской средней школы Чеботарева Никанора Григорьевича. Оказалось, он за лето переехал из Белогорьевского в Подгоренский район и принял заведование РОНО. Когда мы рассказали, зачем пришли, он даже обрадовался. Правда, сказал, что для нас двоих в одной школе работы нет, и если мы согласны, то он может дать одной из нас место учителя немецкого языка в Берёзовской школе, а другой в Даньковской школе место учителя географии. Выход был один – соглашаться на предложенную работу, хотя расставаться нам никак не хотелось. Но мы поняли, что расставться нам все-таки когда-нибудь придется.

Никанор Григорьевич вынул из кармана коробок спичек, вытащил оттуда две штуки, от одной отломил головку. Взял спички в руку и сказал: «Тяните. Кто вытянет спичку с головкой, поедет в Березово, а кто без головки, в Даньковку». Так была решена наша судьба. Я вытащила спичку с головкой и поехала в Березовку преподавать немецкий язык. А Тома в Даньковку – учителем географии.

При первой возможности по воскресеньям мы ездили друг к другу в гости. Спасибо нашим старшим коллегам учителям, которые помогали овладевать этой трудной профессией. Мы старались быть похожими на них, вести уроки так, как они. Да и на секционных занятиях во время конференции совсем ещё не знакомые учителя помогали писать всякие планы, рассказывали, что и как надо делать. Учились сами учительской профессии и учили школьников, которые были нам почти ровесники, ведь во время войны и оккупации многие не учились.

На осенних каникулах прошли установочную сессию на литфаке, а на зимних каникулах у нас была настоящая студенческая сессия. Благополучно сдали мы все экзамены и зачеты, которые были положены. На весенних каникулах Тома сказала, что хочет перейти с литфака на географический факультет. Я подумала и решила, раз она уходит, то и я перейду на факультет иностранных языков, т. к. веду немецкий, и мне это нравится.

Пошли мы с ней опять в уже знакомое учреждение заочного отделения со своей просьбой. Там сидел все тот же секретарь. Он выразился примерно так: «Одни бегут с факультета иностранных языков на литфак, а другие наоборот. А вы почему хотите переходить?» Мы ответили, что ведём эти предметы и хотим учиться на этих факультетах. А если, говорит он, вам на следующий год дадут другие предметы, то вы опять будете бегать? Мы заверили, что больше бегать не будем. В общем, он согласился перевести нас с литфака на те факультеты, какие мы просили. А летом нам пришлось сдавать те предметы, которые сдавали наши сокурсники раньше на установочной и зимней сессии. Но ничего, выдержали, хвостов не осталось. Пединститут мы закончили в 1956 году. Я получила специальность учителя немецкого языка, а Тома – учителя географии.

Из институтских преподавателей я помню всего троих.

Батраченко читал у нас лекции по основам марксизма-ленинизма. Это был удивительный, героический человек. Во время войны он был ранен в голову и потерял зрение. Но лекциями мы заслушивались, хотя он пользовался только алфавитом для слепых. Помогала ему секретарша.

Грамматику немецкого языка вела у нас Анна Арнольдовна, немка. Удивительного благородства человек. Говорила тихо, не торопясь. Всегда была элегантно одета. На её занятия хотелось идти. Её старшая сестра, Агнесса Арнольдовна, прямая противоположность. Постоянно куда-то спешашая, с растрепанными седыми волосами, постоянно заглядывала в свои давно пожелтевшие лекции по истории грамматики немецкого языка, которая никому из нас студентов была абсолютно не нужна. У неё я научилась тому, как не надо себя вести: с ученика надо спрашивать то, что ему, может быть, в жизни пригодится, а не все подряд.

В Березовской семилетней школе я проработала один учебный год г. А потом уехала в город Батайск, где прожила один год и поняла, что без своей милой родины, без родного Белогорья я жить не смогу. Ночью мне казалось, что скрепит у колодца вороток, и я себе сказала, что еду домой.

Лето 1953 года

Мне удалось устроиться учителем немецкого языка в свою родную Белогорьевскую школу. И я сказала себе, что никуда ни за что ни при каких обстоятельствах я отсюда не уеду.

Директором школы после Чеботарева Никанора Григорьевича стал . В первые годы работать в родной школе было очень трудно. Школа работала в три смены. В первую смену учились младшие классы. Во вторую смену учились 5,6,7 классы. Их были А, Б и даже В.

В школе в это время было около шестисот учащихся и примерно 60 учителей. Для младших учеников в Белогорье были ещё две начальные школы. Одна находилась там, где сейчас стоит колхозное общежитие, т. е. второго сельсовета. А вторая, первого сельсовета, на улице Ленина против улицы Калашникова (Хвостовки).

Вечером учились взрослые, которым война помешала получить образование.

Были дни, когда уроки были и в первой, и во второй, и в третьей сменах. Особенно тяжело было работать во второй, и в третьей сменах. Электричества в школе ещё не было. Керосиновые лампы, которые технические разносили вечером по классам, тухли от недостатка кислорода. Иной раз последние уроки второй смены приходилось проводить в полной темноте. Станешь против окон у стенки и изучаешь с учениками немецкий язык наизусть. Головы учеников и поднятые руки против окон хорошо видны, ну, а остальное дело твоего мастерства.

Классы были большие – по 30 и более учащихся – и на группы для изучения иностранных языков не делились. Учащиеся тогда было какие-то сознательные. Даже в темноте вели себя нормально. Правда, на всю жизнь мне запомнилось одно баловство.

Сидит на предпоследней парте в третьем ряду от окон девочка, ученица 6 класса Мыцикова Шура и, низко опустив голову к парте, что-то там делает. Я потихонечку подхожу к парте и вижу, что она из своего головного платка и ещё чего-то сооружает куклу. Я шуметь не стала. Она сама бросила свое занятие, когда почувствовала, что я подошла к её парте. В классной комнате-то было темно.

Школа сначала отапливалась дровами, а потом углем. На два класса была сооружена одна печка-голландка (т. е. дровяная печь, в которой нет ни плиты, ни тем более лежанки). Печи топили технические, но был ещё и истопник, который помогал готовить топливо для печей. Технические приходили на работу рано, так что к началу первой смены печи в основном были натоплены. Потом в подвале красной школы была оборудована котельная и проведено водяное отопление (тогда его называли паровым).

Где-то в 1954-55 годах была восстановлена белая школа. Мы, учителя и ученики старших классов, принимали самое активное участие в её восстановлении. Когда она вступила в строй, работать стало легче. Начальные классы перешли в белую школу, и 5-10 классам стало просторнее, хотя школа продолжала работать в две смены, плюс вечерники – взрослые. Потом провели электричество. Жить стало веселее.

В конце 50-х годов уезжает на север и ему на смену приходит .

Молодой, энергичный, бывший моряк и работник райкома партии решил, что учиться в две смены не очень-то хорошо. Нужно думать о пристройке к красной школе.

И вот в 1964 году, ровно через 50 лет после того, как в1914 году земством было построено основное здание школы, из Басовки были приглашены каменщики. Они в1914 году совсем молодыми парнями-подростками трудились на возведении школы в Белогорье. Теперь уже пожилые мастера – каменщики вместе со своими сыновьями и родственниками стали достраивать своё детище 50-летней давности. С каким энтузиазмом и большим желанием трудился их старый мастер! К сожалению, я не могу вспомнить его фамилию, но я слышала, как он говорил, что если бы его пригласили делать другое здание, он бы ни за что не согласился. А вот творение своей молодости он достроит. В строительстве помогали все: и учителя, и ученики. Носили кирпич, раствор и делали все, что могли, что было нужно. Школу достроили примерно за 2 года. И мы стали учиться в одну смену. Убрали проходные классные комнаты, стало просторнее, уютнее. Потом строилась котельная и проводилось отопление в красную и белую школы. Строили также спортивный зал и здание мастерских. И опять учителя с учениками принимали активное участие в их возведении.

Шло время, ученики вырастали, кончали школу, уходили во взрослую жизнь. Многие учителя оставались и продолжали строить и украшать свою родную школу.

На смену Хитренко Андрею Яковлевичу пришла в 1984 году Аверина (Жабская) Лидия Васильевна.

Лидия Васильевна душой прикипела к нашей школе. На её долю досталось внутреннее убранство школ и интерната. Они сейчас выглядят, пожалуй, лучше многих школ г. Воронежа, в которых я побывала. На долю Лидии Васильевны также пришлось подведение газа к котельным школы и интерната.

, сменивший Лидию Васильевну, создал в школе музей и, по моему мнению, очень хороший.

Спасибо вам, Лидия Васильевна, Валерий Владимирович, а также учителям, учащимся, жителям села Белогорье, которые хотят сохранить для потомков историю села, память о нём и его жителях.

2008 год.

Ученицей 9 класса я принимала участие в восстановлении красной школы.

Учительницей участвовала в восстановлении белой школы, строительстве пристройки к красной школе, спортивного зала, здания мастерских. Учила и воспитывала, как только могла, детей своих односельчан. Наверное, поэтому, я люблю свою родную школу, с которой связано более 40 лучших лет моей жизни.

Послесловие

О пионерии и комсомолии советских времен.

О воспитании активистов.

Прочитала в газете «Время», выпускаемой партией «Единая Россия», за 28 ноября 2011 года статью «Школьный актив». Но я не увидела в ней никакого воспитания активистов. Прочитали школьникам лекции, провели с ними развлекательные мероприятия и всё.

Вот мне и захотелось рассказать, как воспитывали активистов школьников в советское время. К сожалению, мое пионерское детство выпало на военные годы. Очень хотелось надеть красный галстук, но мы могли им любоваться только на картинках в журналах и книгах. В то время просто не хватало материала на галстуки.

Впервые я надела галстук в 16 лет, когда стала комсомольской вожатой пионеротряда 5 класса. А дело было так. Принимали нас несколько человек, самых достойных, учеников восьмого класса на бюро комсомольской организации школы. Предварительно нам раздали устав ВЛКСМ, который мы должны были изучить дома. У меня эта книжечка до сих пор сохранилась. В уставе говорилось, что каждый комсомолец должен быть настоящим человеком – любить, беречь и защищать свою Родину, приносить ей пользу. «Прежде думать о Родине, потом о себе», подтверждать свое членство в комсомоле, платить взносы по 2 копейки в месяц, которые мы сами честно зарабатывали в колхозе.

Члены бюро школьного комсомольского комитета, ученики 9-10 классов, сидели в классных кабинетах с серьезным «взрослым» видом и вызывали по одному учащемуся из коридора. Члены бюро задавали вопросы по уставу, спрашивали, как учишься и как выполняешь поручения, как ведешь себя на уроках, на улице, помогаешь ли родителям, работаешь ли летом в колхозе и т. д. После утверждения в райкоме нам в школе дали комсомольские поручения. Меня и сестру Тому назначили пионервожатыми в пятых классах. Пионерский отряд состоял иногда из 70 и более человек. Отряд делился на звенья по 12 человек. Из них выбирали звеньевого, наиболее достойного и подходящего, из отряда выбирали самого активного – председателя совета отряда. Председатель отряда и звеньевые составляли совет отряда. Звеньевые придумывали и обсуждали, чем бы они хотели заняться и чем нужно заниматься. Затем эти планы обсуждали на совете отряда вместе с пионервожатой, составляли план мероприятий на следующий месяц и утверждали его у классного руководителя. В отряде всегда помогали друг другу: если кто-то болел, его навещали, приносили задания по урокам, помогали отстающим одноклассника, подтягивали их в учебе.

Пионервожатую отряда назначали не на один год, а по возможности на более длительное время, пока пионеров примут в комсомол или они выйдут из пионерии по возрасту. Председатели отрядов и звеньевые могли переизбираться.

Я в своем отряде работала два года и четыре месяца. Отряд носил имя Александра Матросова, героя войны.

В 10 классе нас освободили от должности вожатых, т. к. нам нужно было готовиться к экзаменам. Часть наших пионеров мы подготовили в комсомол, а часть просто выросла из пионерского возраста.

После десятого класса я, Тамара и Лида Шкарупина поступили учиться в Воронежский пединститут. Мы уже имели навык работы с детьми как пионервожатые. Но вскоре нам пришлось перейти на заочное обучение. Мы по рекомендациям педагогов, которые нас хорошо знали, пошли работать в школу учителями.

Компьютерная верстка , ,

Корректор

Цифровая обработка фотографий и дизайн обложки
,

©

©