Детство, опаленное войной (стр. 1 )

Детство, опаленное войной

Белогорье 2013 г.

Воспоминания сестер – близнецов, ветеранов педагогического труда Беляевой Лидии Николаевны и Диденко Тамары Николаевны, урожденных Верещагиных

Сестры-близнецы, и , родились 6 июля 1932 года в селе Белогорье Белогорьевского, а ныне Подгоренского, района Воронежской области, в семье ветфельдшера Николая Григорьевича и швеи Анны Трофимовны Верещагиных.

Детство и юность прошли в родном селе. Учились в Белогорьевской средней школе. Участвовали в художественной самодеятельности, были вожатыми в пионерских отрядах, что повлияло на выбор их профессии. После окончания школы в 1951 году поступили в Воронежский педагогический институт: Лидия Николаевна – на факультет иностранных языков, а Тамара Николаевна – на географический факультет. Параллельно с учебой в институте девушки работали в школах: Лидия Николаевна преподавала в Березовской семилетней школе немецкий язык, а Тамара Николаевна – географию в Даньковской семилетней школе.

С 1953 года Лидия Николаевна приходит преподавателем в родную Белогорьевскую школу, о чем она всю жизнь мечтала. Скромная, ответственная, воспитавшая не одно поколение белогорьевцев, Лидия Николаевна проработала в нашей школе вплоть до ухода в 1991 году на заслуженный отдых. Ветеран труда, награждена многими почетными грамотами, но самыми высокими наградами считает достижения тех учеников и учениц, которые пошли по её стопам и стали учителями немецкого языка. Это Левкина (Забугина) Валентина Павловна, бывшая учительница Белогорьевской средней школы; Андриенко (Луценко) Людмила Матвеевна, преподаватель одного из вузов города Харькова; Кравцова (Верещагина) Любовь Викторовна, учитель одной из Ростовских школ и др. А также тех учеников, которые, обучаясь в вузах по другим профилям, подрабатывали переводами. И тех, кто когда-то служил в ГДР и мог общаться на немецком языке. Эти люди, приезжая в родное село, всегда благодарили за знания, которые им дали учителя немецкого языка и, в том числе, Лидия Николаевна.

Тамара Николаевна Диденко работала учителем географии в Даньковской, Скорорыбской и Сиротовской семилетних школах, а затем в Псковской и Тамбовсой областях. В 1962 году переехала на постоянное место жительства в г. Воронеж. Работала воспитателем, методистом, заведующей детским садом до своего выхода на пенсию.

Награждена медалями «За доблестный труд» в ознаменовании 100-летия со дня рождения . Ветеран труда.

Выйдя на пенсию сестры, продолжают активный образ жизни: ведут хозяйство, помогают своим детям и внукам, занимаются творчеством, посещают школьные мероприятия, делятся с нынешними учениками своими воспоминаниями.

Эпиграфом-предисловием к своим воспоминаниям я бы взяла слова из стихотворения «Бородино», немного измененные:

Так жили люди в наше время

Не то, что нынешнее племя.

Богатыри, может, и вы,
Но плохая нам (всем, о ком пишу) досталась доля,

И будь на то Господня воля

(и мудрость руководства государства того времени)

Врагу не отдали Москву.

(Как и всю Родину Россию, весь огромный Советский Союз. Жаль, что в 90-е годы ХХ столетья его разбазарили, невзирая на волю народа, высказанную на референдуме, где почти 70% населения страны сказало - быть Советскому Союзу.)

Война

22 июня 1941 года… Хорошо помню начало Великой Отечественной войны.

Наш отец, , 1906 года рождения, ветеринарный фельдшер, был в отпуске и находился на Дону на рыбалке.

В это время в наших домах не было ни радио, ни тем более телевидения.

А вот на площади против сельского Совета, там, где сейчас находится здание колхозного общежития и столовая, тогда стояла Троицкая церковь. Там был вкопан высокий столб, а на нем висел круглый, похожий на черный таз, громкоговоритель. Вот из него-то и услышали белогорьевцы голос Левитана о том, что началась война.

Женщины плакали, сообщая друг другу страшную новость. А мы, дети, оставив свои игры, смотрели на них, ещё до конца не понимая, что это такое.

Мама побежала на Дон за отцом. Она знала, что ветеринарные работники будут призываться в первую очередь. Тогда машин было мало, а орудия и прочее военное снаряжение перевозилось лошадьми. Для их обслуживания нужны были ветеринарные специалисты. Отца призвали через несколько дней после начала войны.

Накануне отправки мама топила печь и пекла брусеники (это хлебца похожие на булочки, но черные, соленые и очень черствые, как сухари). Когда они остыли, она сложила их в сумку. Положила туда сало, ложку и ещё что-то. Завязала её, и получилось что-то вроде вещмешка. На следующее утро мы все пошли провожать отца на войну.

В центре села у Дома Советов (там, где сейчас сельповский универмаг) было много людей и повозок. Белогорье в то время было районным центром. Женщины плакали: кто голосил, кто потихоньку. Мама плакала тихо. Отец пытался её успокоить и все повторял: «Анютка, ты не плачь. Я обязательно вернусь. Разобьем этих гадов и я вернусь. И вы, дочери, верьте, что я вернусь». И мы верили, всю войну верили. И, к нашему счастью, он, хотя и инвалидом, но вернулся.

Потом все повозки с солдатскими вещмешками тронулись по дороге к школе. А мы все пошли следом за ними. Вышли мы на гору примерно до нынешнего кладбища. Потом кто-то скомандовал прощаться, так как призывников дальше повезут на станцию Подгорное в повозках. Все стали прощаться. Многие женщины голосили. Призывники сели на повозки и поехали, а мы ещё долго стояли на горе, махали руками и плакали.

1942 год

О том, что война приближается к Белогорью, чувствовалось везде: в небе и на земле, в сводках Информбюро по радио и в разговорах взрослых.

Дети (хлопцы) играли в войну, уничтожая палками, как саблями, лопухи на пустырях, воображая себя буденовцами и чапаевцами. Или стреляли сооруженных из палок «ружьями».

Старики ложились на землю, прикладывая уши к земле, слушали её, родимую, и говорили: «Бои идут под Харьковом (почему именно под Харьковом, не знаю) или к нам ближе. Бомбят Россошь».

В небе проносились самолеты. Свои – со звездами – и чужие – с крестами. Тогда самолеты летали не очень высоко. Даже мы, дети, научились различать их по гулу моторов. Гул наших самолетов был спокойный «Чуууу, Чуууу…». Рев вражеских – прерывистый, гавкающий: «Везу, везу, везу», а потом взрывы бомб: «Вам, вам, вам…». А наши зенитчики стреляли: «Кому капут? Вам!».

В один из таких дней мы с сестрой Томой – а не разлучались мы с ней ни на одну минуту – играли во дворе своего дома. Только вбежали на крыльцо, как услышали свист пуль. К нашему счастью, они пролетели выше наших голов и врезались в стену дома повыше окон. Долго мы сидели в доме, боясь его покинуть. И решили ни маме, ни бабушке не говорить об этом, чтобы их не напугать. Сами-то мы очень испугались.

6 июля 1942 года

Наш день рождения. Нам исполнилось по 10 лет.

Мама работала в швейной мастерской, где шили обмундирование для красноармейцев. В этот день она пришла с работы на обед раньше обычного и говорит: «А в Белогорье что творится!»

Наша улица имени Крупской. Она находится в стороне от села, на склоне горы по направлению к хутору Кирпичи. Отсюда, как на ладони, видно почти все Белогорье. Все улицы запружены людьми, повозками, скотом, перегоняемым на восток от фронта, беженцами, войсками. Все движутся по направлению к переправе из трех направлений: Россоши, Подгоргого, Сагунов. Через Дон, буквально в считанные дни, военными саперами был построен деревянный мост. Другой переправы больше нигде не было.

Мама напекла лепешек, и мы с мамой и бабушкой сели за стол, но поесть не успели, так как услышали прерывистый рев немецких самолетов. От взрывов бомб затрясся наш дом. Мы все побежали в подвал. Там холодно, а мы босиком и в легких белых, с красными розочками, сшитых мамой к нашему дню рождения платьицах. Спустя несколько минут после первого налета самолетов мама побежала в дом за одеждой.

В подвал прибежали соседи. Кто-то привязал длинную веревку к двери подвала и все её держали, чтобы дверь не отворялась от взрывных волн. Подвал весь сотрясался. Стали говорить о том, что он может рухнуть. Мы с Томой взялись за руки и убежали из подвала. Нас почему-то никто не остановил. Наверное, подумали, что мы побежали к маме, которая задержалась в доме и в подвал ещё не вернулась.

Выбежали мы на гору и легли в ров, которым был окопан сад. В воздухе гудели самолеты. Взрывы сотрясали землю. Было очень страшно! Казалось, что следующая бомба упадет прямо на нас. Сколько мы там пролежали, не знаю. Когда налеты на какое-то время прекратились, мы впали в забытьё. Вот в это время нас случайно увидел молодой солдат из отступающих войск. Он нас растормошил и спросил: «Вы откуда? Где ваша мама?» Мы приподнялись и показали ему наш дом. Он сказал: «Идите домой, вас мама ищет!» Было затишье, не было стрельбы, не рвались бомбы. Опять, взявшись за руки, мы побежали домой. Мама плакала и говорила, что она нас уже везде искала. Она просила нас никуда больше без неё не убегать и не уходить из дома.

В одном документальном справочнике я, уже будучи учителем, прочитала, что на Белогорье и переправу через Дон в этот день было совершено 120 налетов немецких самолетов.

К вечеру бомбардировки постепенно стихли. Горели дома в центре села, горел двухэтажный Дом Советов. Это красивое кирпичное здание в центре села, переделанное из Покровской церкви и находившееся между нынешним сельским универмагом и базарной площадью, было очень повреждено во время бомбардировки. Рухнули части стен, и здание восстановлению не подлежало.

Из рассказа мамы, Верещагиной Анны Трофимовны 1908 года рождения, мы узнали, что вечером 6 июля к нашему дому подошла отставшая от своих частей группа красноармейцев (так тогда назывались солдаты). Они говорили, что очень устали и голодны. Мама их накормила, чем могла, и уложила спать в доме. Но началась стрельба, и они сначала спрятались у нас в подвале, но потом ушли, сказав, что если придут немцы, то расстреляют нас всех.

Ночевали мы в подвале. Слава Богу, он выдержал, не рухнул. И весь следующий день мы с Томой сидели в подвале: мама запретила нам оттуда выходить. Слышалась стрельба. Мама с бабушкой выходили, кормили, чем могли, корову, телка, кур и возвращались к нам. С нами в подвале сидели также другие жители нашей улицы. Ближе к вечеру 7 или 8 июля сквозь стрельбу и грохот мы услышали рокот мотоциклов. В Белогорье их тогда ни у кого и в помине не было. Взрослые сказали: «Немцы!». Наша бабушка стала на колени и начала читать какую-то молитву. А все остальные замерли в ужасе.

Потом стих рокот мотоциклов и послышалась чужая речь. Все сидели и молчали. Кто ушел молиться, кто-то сказал, что сейчас перестреляют. Открылась дверь, и на пороге подвала появился немец. В свои 74 года, вспоминая тот день, закрываю глаза и вижу его, как живого. Он был одет в зеленое, с каской на голове и автоматом наперевес, направленном стволом на подвал. Первыми словами его были: «Партизан, марш Хенде Хох». Эти слова мы тогда уже знали. Все стали выходить из подвала. Кроме женщин и детей в подвале больше никого не было, и мы остались живы. У взрослых они потребовали «яйки», «млеко», кур по всей улице, конечно переловили.

Мы ночевали в подвале, а немцы обосновались в нашем доме, так как он показался им самым удобным: просторный, под железной крышей и колодец рядом. Все остальные хаты на улице были под соломенными крышами, что было более опасно.

Ночь прошла благополучно.

Примерно 8, 9 или 10 июля

Из рассказа мамы.

Страшно, но скотина просит есть. Вышла из подвала – не стреляют. Подоила корову, повела телка на гору, чтобы прибить на кол. Вдруг изо рва, которым был окопан один из садов, услышала, что её тихо кто-то окликнул. Осмотревшись кругом, подошла чуть поближе и увидела несколько наших бойцов, отставших от своих частей. Они спросили, есть ли здесь немцы и просили поесть. Она ответила, что есть и совсем недалеко, но их не очень много на улице. Солдаты спросили, есть ли брод через Дон. Мама ответила, что брода нет, но нет пока и немцев в Кирпичах, так что ночью по садам они смогут добраться к реке. Привязав телка ближе ко рву, мама ушла домой. До самого обеда обдумывала, что, может быть, и её муж вот также где-то скитается голодный и как, незаметно для немцев, накормить красноармейцев?

В обед, налив еду вроде бы для телка, она направилась ко рву, где сидели голодные солдаты. Осмотрелась. На улице немцев не видно. Оставила ведро на краю рва, но так, чтобы телок не достал, и пошла домой. К маминому и нашему большому счастью, немцы, которые были в нашем же дворе, не заметили её похода. Вечером она забрала пустое ведро и телка. Ночью бойцы ушли. Все это происходило в 300 или 400 метрах от нашего дома, правда, за поворотом улицы.

Примерно 8 или 9 июля

Мамина свекровь, , 1870 года рождения, а наша бабушка Катя, жившая все время с нами, пошла через огороды к своей дочери, Шкарупиной Анне Григорьевне на улицу им. Ворошилова. Она хотела узнать, как она там со своими детьми, а их у дочери было четверо, самому маленькому Коле – 3 года. Взяла с собой и тяпку, чтобы, в случае чего помочь, в огороде: видимо, по крестьянской поговорке: «Помирай, а пашню сей, а то с голоду помрешь». Там долго не задержалась. Возвращаясь, заметила, что возле наших садов на дороге лежит разноцветная веревочка. Она перерубила её тяпкой, намотала увесистый клубок, отрубила ещё раз и принесла домой. На её и нашё счастье, бабушку возле сарая встретилась мама, которой она и похвалилась красивой веревочкой. Мама испугалась. Это был телефонный провод, который немец протянул к передовой, пока бабушка была у дочери. Если бы немцы, которые были не так уж далеко, увидели у бабушки в руках этот телефонный провод, нам всем бы беды не избежать. Провод они с мамой закопали где-то в огороде и, слава Богу, все обошлось.

9 или 10 июля

Но дальше я ни чисел, ни месяцев не помню.

Вечер, темно. Сидим мы в подвале, где ночевали после прихода немцев. Послышались необыкновенно частые разрывы чего-то непонятного. Кто-то высунулся из подвала и закричал: «Белогорье горит!» Мама, опасаясь, чтобы мы опять куда-нибудь не сбежали, схватила нас с сестрой за руки, и мы вместе выскочили из подвала. То, что мы увидели, было ужасно, особенно ночью. Центр села и часть улицы Ворошилова (что ближе к центру) пылали одним большим пожаром. Мама крепко держала нас за руки, и мы бежали в чем выскочили из подвала. Бежали подальше от Дона и Белогорья по улицам Крупской, Сакко и Ванцетти, Карла Маркса, и притом не по дороге, а по каким-то очень высоким бурьянам и колючкам. Забежали в очень глубокий овраг и улеглись на его влажное дно. Утром огляделись и увидели, что мы там не одни. Там были наши соседи, мамина сестра с сыном Василием Ковалевым, нашим сверстником, наша бабушка. Видимо мы все бежали вместе. Прибежали мы, оказывается, до урочища Рокосовское, километров за 5 от села, где и по сей день видны остатки старого прорвавшегося ставка (пруда). Мы сидели налево от балки, которая идёт от урочища Ольгино. На краю оврага, почти у самой балки, росла, а может быть, и сейчас стоит, не очень высокая, но очень развесистая дикая яблоня. А чуть повыше такая же дикая груша.

Утро. Из Белогорья не слышно было стрельбы и не видно было пожарища. Все потихоньку выбрались из оврага и уселись под этими деревьями на траву. Во что превратились наши босые ноги, а мы бежали почему-то именно босиком, описывать не буду. Когда бежали, мы их не чувствовали. Прежде всего, что нас удивило, так это то, что у ставка (пруда) на противоположной стороне балки паслась наша корова Манька. Это было большое, суровое, черное с большим лбом и огромными, такими как согнутые в виде рогача детские руки, рогами, животное. Как потом выяснилось, она, видимо, от страха своими огромными рогами разломала часть плетня, которым была обнесена кошара, где она находилась летом, и бежала следом за нами на своё пастбище. Именно там пасли тогда стадо.

Во время войны Манька возила летом телегу, а зимой сани с поклажей. После оккупации на неё вместе с такими же коровами надевали ярмо, запрягали в плуг и пахали колхозную землю. Молока, конечно после пахоты она давала очень мало, но надо было бить врага.

Мама и другие женщины, оставив детей под присмотром бабушек, пошли домой в Белогорье, чтобы посмотреть, что там есть и можно ли вернуться назад. Мы с сестрой сидели под яблоней, ходили к своей Маньке и там из одного кустика бурьяна вдруг вылетела перепелка. Мы развернули бурьян и увидели перепелиные яйца. Несмотря на голод, хотя правда мы попили немного молока (мама, не знаю во что, подоив корову, напоила своих и чужих детей), яйца мы не взяли. А Маньку отогнали подальше от гнезда.

Где-то после обеда женщины возвратились и сказали, что вернуться мы не можем, так как немцы их выгнали, но разрешили кое-что взять. Мама принесла ватное одеяло, ещё какие-то вещи и накопала в огороде картошки. Некоторые женщины пригнали с собой своих коров. Мы, дети, ломали высокий бурьян и маскировали свое пристанище от самолетов. Глупые были, не соображали, что с самолетов все хорошо видно.

Взрослые думали, что делать дальше. После оккупации выяснилось, что по Белогорью в эту страшную ночь было выпущено два залпа «Катюши». Стреляли с Дуванки (ныне Александровки-Донской).

Так что мы, живущие тогда в Белогорье, не по рассказам, не из кино, а воочию видели и слышали, как воевала «Катюша», какое впечатление она произвела на немцев и других завоевателей, вторгшихся на Советский Союз, на нашу любимую Родину.

Конечно, «Катюши» стреляли не по нам, белогорьевцам, а по наступающим фашистским частям. Но война страшна, она не щадит ни женщин, ни ни в чем не повинных детей. Многие годы, даже уже будучи взрослой, особенно если была расстроена или взволнована днем, во сне я видела горящее Белогорье и нас, бегущих по высоким колючим бурьянам.

В овраге мы ночевали ещё одну или две ночи, а потом взрослые решили, что нечего сидеть под открытым небом в овраге. Раз нельзя возвращаться домой, решили идти на Кошелапову пасеку. Она находится между урочищем Круглое и селом Сиротовка. Там была близко вода (родники), стоял длинный лапас (сарай), покрытый соломой, но без стен. Возле лапаса была ровная, заросшая низкой травой площадка. Вокруг пасеки находились поля нашего колхоза «18 партсъезда». Когда мы туда пришли, там было уже довольно много жителей из других улиц Белогорья: К. Маркса, 8 Марта, Ворошилова, Крупской. Нам места не хватило, и мы обосновались во рву, которым была обнесена пасека. А вот общались мы со сверстниками на площадке возле лапаса. Переночевав здесь одну или две ночи, мама с бабушкой и тетей Марусей решили идти в хутор Морозовка. Туда бежали из Белогорья в ту страшную ночь мамины родители (отец был уже стар и призыву не подлежал) и её младший брат и сестры, а также бабушкина дочь с детьми. В Морозовке мы ночевали всего одну ночь и провели один день. Приютили нас в доме, который стоял в балке. В верховье этой балки бил родниковый ключ. После оврагов нам казалось здесь очень уютно. Но появились фашисты с автоматами и овчарками, и ужасы войны приблизились к нам вплотную. Немцы пришли, когда уже начало смеркаться (наверное, чтобы все были дома). Всем жителям было велено покинуть хутор и идти на шлях, туда, где сейчас асфальтированная дорога. Дедушка (его семью приютили в доме рядом с нашим) запряг свою корову в тачку на двух колесах, положил туда какие-то вещи, а мама привязала на спины нам котомки, вроде вещмешка, взяла на налыгач (веревку) корову. Бабушка Катя привязала себе на спину котомку с одеждой «про смерть», которую она всегда носила с собой, считая её самой необходимой. Взяла две палки, так как у неё болели ноги, и все мы, подгоняемые криками оккупантов и лаем собак, отправились на шлях. Там уже было много народу, наверное, из хат, которые находились поближе к дороге. Стоял неимоверный шум из криков, плача, лая собак, рёва коров. При первой возможности население сёл всегда старалось забрать с собой коров, так как это был единственный источник выживания, все остальное бросали. Никто из жителей не знал, что с нами будет дальше. Некоторые стали предполагать, что нас собрали для того, чтобы догнать до огромного оврага за Морозовкой и там расстрелять. О Басовской трагедии здесь уже знали. Там в овраге были расстреляны несколько десятков (если мне не изменяет память, около 70 человек) вместе с маленькими детьми, которые не подчинились немецким властям и не покинули село по их требованию.

Среди них погибла и тетя Олейникова Петра Ивановича по материнской линии вместе со своей годовалой дочкой, которую после оккупации опознали по каштановым волосикам. Так рассказывала мне мама Петра Ивановича, Анна Петровна Олейникова, которая одно время работала в школьном буфете продавцом. Из этой семьи были расстреляны 18 человек: родители Анны Петровны, брат, сестры, невестки, племянники. По одной из версий, их расстреляли, приняв за партизан, т. к. была повреждена телефонная линия.

Другие односельчане были более оптимистичны и говорили, что ежели бы нас собирались расстрелять, то не разрешили бы брать с собой коров и вещи.

Стояли мы там довольно долго, пока немцы не собрали всех людей, которые находились в Морозовке. Потом под конвоем автоматчиков с автоматами на боевой готовности и овчарок с телка ростом, как нам тогда казалось, вся колонна двинулась по направлению к Сергеевке. Мы, дети, шлепая босыми ногами по пыли, со своими котомками на плечах, слушая разговоры-предположения взрослых, безучастно молчали. В наших детских головах роились разные мысли. По воспоминаниям моей сестры Томы, она хотела превратиться в Дюймовочку из сказки и спрятаться где-нибудь под куст, чтобы её никто не нашел. Но это только сказки.

Мы покидали свой Белогорьевский район, своё село. Нас угоняли в неизвестность.

Этап

Миновали страшный овраг и немного облегченно вздохнули. Значит, здесь и не расстреляют. Стали спускаться с Морозовской горы в хутор Красный Яр. Сейчас на этом месте есть остатки садов. Рассвело. Страшно хотелось пить. Воды не было. А мама для успокоения, наверное, сказала, что если напьешься один раз, то потом ещё захочется. Да и идти будет тяжело, а отставать нельзя, так как сзади колонны, так же как и по бокам, шли немцы с автоматами и собаками. А они нас не пожалеют.

Где-то ближе к полудню колонна вошла в Сергеевку. Здесь нас остановили. По колонне прошел разговор, что у одной женщины на руках умер ребенок. Немцы оставили её с мертвым ребенком и ещё одну семью, которая везла на тележке парализованного старика. У какого-то колодца с журавлем мы напились воды. Отдыхали совсем немного. Потом колонну погнали дальше. Где-то ближе к вечеру, но ещё было видно, мы подошли к Кулешовке. Кое-кто стал предполагать, что, может быть, нас загонят всех скопом в овраг между Кулешовкой и Подгорным. В то время дорога опоясывала гору с левой стороны. Овраг шел большой, на всех места хватит, и там расстреляют. Другие им возражали: «Если бы хотели расстрелять, то сделали бы это ещё под Морозовкой».

Когда мы повернули налево по дороге вокруг горы, все успокоились и побрели дальше. Как мы миновали Подгорное, я не помню. А вот сестра Тома говорит, что она помнит. Мама рассказывала о железной дороге, о паровозе и о том, как мы переходили железнодорожное полотно и видели паровоз. Видимо, в это время переступали только мои ноги, а мозги спали, иначе я бы помнила это событие, так как мы ещё не видели ни железной дороги, ни тем более паровоза. Помню только, что за Подгорным мы никак не могли вылезти на гору. Не хотели идти и голодные, усталые коровы со своей поклажей. Их поднимали и тащили на веревках хозяйки, подгоняли детишки. Был уже вечер. Помню, что гора была меловая, как у нас в Белогорье. Потом мы опять шли, но уже ночью. И ранним утром пришли в какое-то село. Это был совхоз «Опыт». Здесь возле свинофермы немцы оставили одну часть колонны, а вторую погнали в «Пробуждение». Мы попали во вторую часть. В «Пробуждении» нас пригнали к свиноферме. Коров велели привязать в одном свинарнике, а нас загнали в другой. Это был длинный кирпичный сарай с маленькими окнами под потолком, цементным полом и станками для маток с поросятами. Вдоль сарая между станками был проход с таким же цементным полом и с канавками для стока жижи. Босым ногам было страшно холодно, но сухо, так как свиней перед наступлением немцев угнали за Дон в эвакуацию. Женщинам разрешили набрать соломы, которая валялась на потолке и вокруг сарая, и постелить в стойлах. Каждая семья и родственники старались занять одно стойло, чтобы быть вместе. Так мы и превратились за полтора суток из людей в свиней. Кое-кто опять стал говорить, что это нас гнали сюда, чтобы мы коров своих привели. А нас закроют и подожгут. По сведениям Информбюро о таких случаях было сказано немало. Нас действительно закрыли и никого не выпускали сутки или больше, не помню.

К нашему большому счастью, нас не подожгли. Потом стали выпускать, и мы осмотрелись. Пригнали нас, оказывается, в концлагерь.

Концлагерь

Свинокомплекс был обнесен колючей проволокой. В одной части сарая находились военнопленные, в другую согнали нас. Мы, дети, сидели, в основном, в сарае, выбегая только по нужде в бурьян около сарая.

Однажды по сараю пошёл слух, что какой-то мальчик приблизился к колючей проволоке и его сильно побили. Достоверно это или нет, не могу утверждать. А о том, что из лагеря убежало несколько наших военнопленных, подтверждает и . Она постарше нас с сестрой, с 1925 года, поэтому хорошо запомнила этот случай.

Дело было так. Пленные строили уборную (туалет) у оврага, недалеко от заграждения. И, воспользовавшись тем, что надзиратели чем-то были отвлечены, заскочили внутрь туалета и через пол, который они не прибили, по оврагу убежали. Об их дальнейшей судьбе никто ничего не знает. Взрослых молодых стали выпускать ухаживать за коровами, которые паслись тут же возле сараев по бурьяну. Потом стали гонять на уборку зерновых. Жали серпами, косами, молотили цепами, веяли и т. д. Если надзиратели, чаще всего это были полицейские и старосты из местного населения, были жалостливы к угнанным, женщинам удавалось принести в карманах одежды зерно, из которого варили кашу где-то возле сараев на костре. Ближе к осени соорудили печку с плитой в сарае. Иногда, если матери не были на уборке, они занимались нами, спасая нас от вшей.

В моей памяти на всю жизнь осталась вот такая картина. Наружная стена свинарника, светит солнышко. У стены сидят женщины, возле них дети, сложив головы на колени своим матерям. А те бьют вшей в головах своих детей, зажимая насекомых между ногтем и гребешком или выискивая в своих и детских одеждах. Какие это были противные насекомые: большие, белые с черными спинками, в общем, свиные вши, которые остались в помещении после того, как угнали животных. Да и человеческих черных было более, чем достаточно.

Помню также, что бабушка Катя как-то выпросила у надзирателя пойти просить милостыню в село. Она умела вытаскивать порошинки из глаз и, наверное, чем-то помогла полицейскому. Бабушка была маленькая, старенькая, ходила с двумя палками, у неё болели ноги. Убежать она, конечно, никуда не могла, так же как и мы. Мама была на уборке. По дороге бабушка учила нас мастерству просить милостыню. « Вот, – говорит, – зайдем сейчас во двор, а вы перекреститесь три раза и говорите жалобным голосом: «Подайте угнанным ради Христа что можете». Мы молча слушали её «урок». Но…

Как сейчас вижу этот двор. Небольшая хатка в саду, а у самого плетня колодец с журавлем и ведром. Страшно хотелось пить, но хозяев не было видно. Бабушка взяла нас за руки и повела к хатке. Залаяла собака и вышла женщина. Бабушка нам прошептала: «Просите». Но весь её урок не пошел нам впрок. Руки как будто бы окаменели и никак не могли подняться для того, чтобы перекреститься хоть один раз. Дело в том, что наш отец был неверующий, и мы с сестрой никогда до этого не крестились. Хотя в Троицкую церковь в Белогорье нас бабушка водила и «Отче наш» с нами выучила. Кстати, я и до сих пор его хорошо знаю. Произнести же «Подайте ради Христа угнанным» язык вообще не мог. Он как будто бы прилип к нёбу и рот не раскрывался. Что мы могли, так это дружно плакать, размазывая слезы по щекам. В этом дворе нам дали напиться воды из колодца и по одному большому краснобокому яблоку.

Когда мы вышли со двора, бабушка нас немного пожурила за то, что мы оказались никчемными попрошайками, и мы пошли дальше. Больше мы с сестрой во двор не ходили. Садились у калитки на дороге в пыль и дожидались, пока бабушка выйдет со двора. Так мы прошли несколько дворов, но подавали плохо. Наверное, таких, как мы, там было предостаточно. Бабушка с такими помощницами, как мы, измучилась, и мы побрели назад в лагерь – в «свой» свинарник.

Помню, как мы с бабушкой ходили по убранным огородам, выискивая в лунках ненароком забытую картошку. Как я была рада, когда нашла невыкопанный куст. Расковыряла его и выгребла оттуда штук пять картофелин.

Помню так же, как мы всё с той же бабушкой Катей ходили на какое-то неубранное, заросшее осотом поле с колосками. Наверное, оно не было убрано потому, что там было в 10 раз осота больше, чем пшеницы. Бабушка сидела в бурьяне на краю поля с тряпкой и палкой, а мы на четвереньках ползали по полю, выискивая пшеничные колосья, срывали их в пучки и тащили к бабушке. Она обмолачивала их на тряпке палкой, и зерно ссыпала в мешочек. Работа понемногу двигалась, мы радовались, что будет из чего варить кашу…

Но вдруг мы услышали в бурьяне какой-то шум. Мы страшно испугались. Кто это был - человек или зверь, мы не узнали, но у страха глаза велики. Приползли к бабушке и шепчем: «Пошли отсюда, там полицейские!» Бабушка собрала быстренько свои тряпки, и потихоньку мы покинули поле.

С наступлением холодов мы редко покидали свое помещение: не во что было ни обуться, ни одеться. Питались тем, что дадут. Было холодно, голодно, но выжили. Взрослых гоняли на расчистку дорог от снега. Оттуда они приносили кое-какие новости о войне. Узнали, например, от итальянцев, что нескончаемые вереницы самолетов летят на Сталинград. Горевали, что же теперь останется от города после стольких бомбардировок.

Наша мама на расчистке дорог простудилась и заболела. Она лежала, отвернувшись к стене, а мы сидели возле неё и плакали. Потом у неё начали качаться зубы. Лечили её народными средствами. А однажды она сказала, что если бы она съела чеснока, то, наверное, поправилась бы. К большому счастью для всех нас, у дедушки в кармане оказалась головка чеснока, которую он подобрал у себя на огороде ещё летом, когда приходил с оврагов домой. Мама съела эту довольно крупную головку чеснока без хлеба и соли, которой, кстати, почти не было. Она была на вес золота. Местное население ходило за ней пешком в Россошь и обменивало, на что только было можно. Стакан соли был целым богатством. От чеснока наша мама стала понемногу поправляться. Наверное, у неё кроме простуды была ещё и цинга от недостатка витаминов. К 40 годам у неё не было уже ни одного зуба. А в 1942 году ей было всего 34 года.

В одну зимнюю ночь, а было это уже в январе 1943 года, мы услышали гул машин и разрывы бомб и снарядов. Испугавшись, прижались к маме и хотели у неё узнать, что это такое. Но она нас решила не пугать и сказала что-то совсем невероятное: «Спите! Это собаки гавкают». Мы не поверили в такую сказку, но больше спрашивать не стали, но и спать, конечно, не могли. Утром взрослые увидели, что нигде никакой охраны нет. В поселке полно всякой военной техники, повозок, немецких и итальянских солдат. Какой-то итальянец сказал, что немцы будут угонять в Германию молодежь и коров. Но если русские их попрячут, то итальяшка их не «выдере», т. е. не увидит и не выдаст. По рассказам местных жителей, которые работали на расчистке дорог от снега вместе с нашими взрослыми, итальянцы были лояльны к населению. Воевать они не хотели, говорили: «Гитлер капут! Итальяшка домой. Там мама». Они ловили в болотах лягушек или ночью под соломенными стрихами (крышами) воробьев. Жарили на кострах, ели сами и пытались накормить вездесущих мальчишек.

Итак, жители поселка и наши взрослые узнали, что немцы затевают новое преступление. Все начали предпринимать меры. Молодых девушек испачкали, кто, чем мог. Залохматили, одели в какое-нибудь рванье, запретили выходить на улицу или вообще прятали, если было возможно куда. Мальчишек 16-17 лет тоже старались посадить куда-нибудь подальше в угол. Коровы, угнанные из Придонья, стояли на привязи все в том же свинарнике, что и летом. Кое-кто решил своих коров спрятать. Но немцы тоже не дураки. Они нашли коров и молодежь, которых плохо спрятали и погнали на запад.

Но благодаря Щученско - Россошанской операции наших войск, угнать немцам молодежь и скот далеко не удалось. Они вынуждены были бросить все и думать о собственном спасении. Все те, кого угоняли, благополучно возвратились в поселок вместе со скотом. Мы с мамой и её родителями с детьми, всего 12 человек, перебрались из свинарника в какую-то крохотную квартирку или домик. Где были хозяева этого жилья, я не знаю.

Кончалась оккупация. Все, взрослые и дети, почему-то были уверены, что оккупанты больше не вернутся, что мы свободны и, наконец-то, сможем вернуться домой. Поскольку кругом было много всякого трофейного «добра», вроде повозок с солдатским обмундированием, одеялами, обувью, продуктами и прочим, а мы все были, как говорится, голые, босые и голодные, взрослые и дети пошли за трофеями. Немцы и итальянцы использовали в виде тягловой силы не только машины, но и лошадей, мулов. Мы приносили с повозок всё, что попадалось под руку: во что можно было обуться и одеться, что модно было съесть. Кто-то из нашей огромной семьи принёс галеты (очень тонкое соленое печенье сравнительно большого размера), макароны с полметра длиной и какой-то желтый порошок. Всей семьей думали, что это может быть и можно ли его вообще есть. Сначала его сварили и отнесли на улицу какой-то собаке. Она съела все с большим аппетитом. Потом стали ждать, что будет с собакой дальше. Ничего. Она не отравилась. Спустя какое-то время порошок стали варить, как кисель. Было очень вкусно. До сих пор помню этот вкус, а что это был за продукт, так и не знаю. По всей вероятности, это была гороховая мука.

Кто-то принес даже итальянскую раскладушку, которая, кстати, до сих пор служит верой и правдой в Воронеже у Диденко, правда ей пришлось заменить брезент. Это особенная раскладушка. Она складывается компактно и места почти не занимает. Её можно обхватить двумя руками, как несколько палок, и положить в узенькую сумку. По длине ножек менее метра. Благодаря этим трофеям мы могли кое-как обуться, одеться, поесть и продолжать жить.

А теперь, милые мои, представьте десятилетнюю девочку, одетую в итальянскую шинель с отрезанными по длине детских рук рукавами, отрезанными полами и подвязанную пояском, ремешком или просто веревочкой. На ногах обмотки и ботинки минимум 40-го размера. Это была обувь итальянской альпийской дивизии для горных лыж. А на голове солдатская шапка или итальянский подшлемник. Подшлемники представляли собой вязаные шапочки под итальянские фетровые шляпы, такие, как сейчас носят мужчины, для наших тогда очень суровых зим совсем не пригодные. Наверное, правительство Муссолини не знало, куда посылает своих солдат. Их, бедолаг, тут замерзло немало. Мы выходили на улицу, бродили межу застрявшими в снегу, брошенными машинами и повозками (лошадей и мулов почему-то не помню) и наткнулись на повозку с соломенными сапогами. Да, да сапоги, правда, не очень высокие, но с широкими холявками (голенищами) из соломы. Как они были связаны или сплетены – не знаю, но мы их надевали на наши ботинки 40 размера и, пытаясь ходить, падали и смеялись друг над другом. Зато было тепло и весело.