Сказки юным россам (стр. 3 )

Дьявол предложил Кривде своего личного адвоката. Суд состоялся при закрытых дверях. В суде адвокат Дьявола защищал Кривду с таким успехом что, несмотря на всё злодеяния Кривды, ей воздали хвалу, честь и славу, а у Правды конфисковали всё имущество. Прямо в здании суда

с Правды сорвали одежды, и все избранные присутствующие оплевали её с головы до ног. После этого, несчастную Правду прямо из зала суда направили на каторгу. Вдобавок ко всему, людей, сочувствующих Правде, столпившихся у здания суда, побили дубинками...

Дьявол и Кривда были в великой радости. По этому случаю, они устроили такой шабаш, что земля ходуном ходила. На этом кагале присутствовал сам Сатана и, несмотря на свой преклонный возраст, отплясывал всю ночь такого «трепака», что вся нечистая сила чуть было, не помирала со смеху...

Когда в тех местах проходил солдат, он увидел, что много людей нахо-дятся в великой скорби и в трауре. «Что случилось? – спросил у местных людей служивый, - почему вы плачете?» И люди рассказали ему всю эту историю о вопиющей несправедливости Кривды по отношению к Правде.

- Э-ге-ге, - подумал солдат, - надо мне эту Кривду незамедлительно выправить, а не то, погаснет моя трубка. Отправился служивый туда, где нечистая сила всем кагалом шабаш справляла, спрятался он за корягой, а трубочку свою раскурил, да на сучке её приладил. Сам Сатана первый обратил внимание на раскуренную трубку: «Что это ещё за чертовщина такая здесь, в наших местах охотиться вздумала? Пойду-ка, что ли, погляжу». Только Сатана занёс своё копыто через корягу, солдат изловчился да и накинул ему на хвост верёвочную петлю, намотал на сучок коряги и принялся крестить эту нечисть в самое рыло дубинкой – крест на крест... Пометался, пометался Сатана туда-сюда, чует, что дело тут выходит нешуточное: и хвост намертво удавлен и вся рожа расквашена – уж больно у служивого коряга в руки попалась тяжёлая да сучковатая, хоть караул кричи. Но самое-то страшное, что бьёт солдат не просто наотмашь, как в старину колдунов мутузили, а всё норовит крест на крест припечатать. Так и пришлось Сатане упасть рылом в самую грязь и провалиться сквозь землю, только остался на сучке висеть его хвост с кисточкой...

Поглядел служивый туда, где, шабашники пировали. Видит, что и они все, как один провалились сквозь землю, как будто их здесь и вовсе никогда не было. У них, у Сатанистов такое правило заведено: куда один, туда и все торопятся. Так туда им всем и дорога заказана.

Осмотрел свою трубочку служивый – она ещё дымилась. «Выходит, что я Кривду хорошо выровнял, - подумал он, - и пошёл дальше своей дорогой...»

ЩУЧЬЕ САЛО

Ехали два приятеля на телеге: один – рыжий, другой – чёрный. Ехали они долго и молчали: каждый думал о чём-то своём. Захотелось рыжему попутчику поговорить, да не знал о чём начать. Увидел он на берегу реки рыбака и решил заговорить о рыбалке.

- Разве тут можно поймать хорошую рыбу? – начал рыжий свою беседу издалека, - вот, помниться, какую мне доводилось ловить рыбу. Поверишь ли ты мне или же нет: таких щук я вылавливал, бывало, что на пять пальцев одного только сала на ней было. Вот какую надо ловить рыбу. А теперь - это не ловля, а так – одно недоразумение...

- Ой, полегче, полегче под гору, черногривая, - крикнул на свою кобылу черноволосый сосед, - мы скоро подъедем к тому месту, на котором отрываются у тебя подковы и всякий раз бьют лгунов прямо по голове...

Рыжий сосед с опаской посмотрел на кобылу, намного помолчал, видимо о чём-то мучительно соображал, но вскоре заговорил снова.

- Вот, приятель, - обратился он снова к черноволосому попутчику, - какие щуки-то на свете бывают! Правду сказать, на пять пальцев сала у них почти никогда не было, но на три пальца, пожалуй, что и было наверняка... А что, приятель, скоро ли будет то место, где у твоей кобылы подковы отрываются?

- Да вот уж неподалёку...

- Знаешь что, друг, - сказал рыжий, - положив свою руку на плечо чёрноволосому попутчику, - если сказать тебе по совести, то в моих щуках ни капли жиру-то не было, сам знаешь, какое может быть у щук сало, она ведь не сможет тогда, как ей положено по природе, карасей ловить. Но вот зубы у щук острые, это точно!.. Так, где же то место, где подковы-то у кобылы отрываются? – снова спросил рыжий попутчик...

- Это место растопилось точно так же, как твоё щучье сало, - ответил черноволосый ямщик.

ЧТО ПОТОПАЕШЬ, ТО И ПОЛОПАЕШЬ

Молодой волчонок спросил у старого матёрого волка: «Почему люди говорят, что волка ноги кормят?»

- Подрастешь, сам узнаешь, - ответил волк.

Наконец наступил такой день, когда старый волк взял на промысел своего молодого волчонка. Далеко им пришлось идти, пока они добрались до стада, и волк, строго предупредил своего волчонка: от меня не отставай ни на шаг. Подкравшись к стаду с подветренной стороны, он с быстротою молнии подлетел к молодому ягнёнку, в одно мгновенье зарезал его, и ловко вскинув жертву себе на спину, бросился к лесу. Молодой волчонок едва поспевал за ним. Вскоре они услышали сзади невероятный шум, стрельбу и собачий лай. Через некоторое время старый волк переложил свою ношу на спину молодому волчонку; тут-то и почувствовал волчонок, что бежать так быстро он уже не может, а сзади уже недалеко слышалось, как за ним гнались собаки и вот они уже совсем близко-близко, слышалось их частое дыхание, и чувствовался нестерпимый запах псины... Сердце волчонка готово было вырваться из груди, срывалось дыхание, темнело в глазах и неприятно закладывало уши...

В критическую минуту старый волк ловко перекинул ягнёнка на свою спину и тут волчонок почувствовал, будто у него за спиной выросли крылья, казалось, что он не успевает даже отталкиваться ногами от земли... А вот уже и лес-спаситель...

Переведя дух, после первого испытания погоней, и немного подкре-пившись сладким мясом молодого ягнёнка, волчонок произнёс с облег-чением: «Теперь-то я знаю, почему волка ноги кормят...»

- Почему же? – поинтересовался заматерелый волк.

- А потому, наверное: что потопаешь, то и полопаешь.

Волк похвалил своего волчонка, лизнув своим шершавым языком у него за ухом.

РАССКАЗ ВОСКРЕСШЕЙ

Плохо мне стало, совсем худо. Одного глотка воздуха дыхнуть и на то не стало сил хватать. Где-то дохну; да и то не на всю грудь, а то стал вдох поперёк груди: ни туда, ни сюда. В глазах потемнело: ни губами, ни пальцами не могу пошевелить, ни бровью повести, чую: вот уж и сердце похолонуло и не бьётся. Просто лежу, вовсе не дышу. «Вот она, какая смерть-то бывает, - подумалось мне, - и всё... и умерла!..»

И вот лежу я и думаю себе (на думу-то ещё сил моих хватало): «Где же это я – на том или на этом свете?..» Слышу: люди забегали, загалдели, запричитали, а я лежу, как каменная. Вот уже мне и руки на груди скла-дывают, и обмывать собираются, - что же это, и вправду, неужто так люди умирают?!

И вдруг, будто что-то оторвалось во мне: словно камень от сердца отвалился, и стала я подниматься, и вырвался вдох из уст моих, и ожило сердце, и очи отворились, и наступила перемена в состоянии души, что было, постыло, то стало мило...

БУКВАРЬ

Цыганская многочисленная семья намытарилась за день в скитаниях в поисках хлеба насущного и под вечер расположилась на ужин под раскидистым деревом в городском сквере. Огни большого города заливали неоновым светом этот маленький табор, вырывая из вечернего полумрака живые четкие силуэты его обитателей. У каждого из них была посильная ноша: у детей, умеющих ходить, за спиной были привязаны дети, которые ходить, ещё не научились. Мать семейства несла два огромных узла на перевес через плечо, которые свисали почти до самой земли. Только у отца семейства ничего не было в руках никакой ноши, он чувствовал себя цыганским бароном: сильным, спокойным, уверенным...

Когда семейство цыгана село в кружок, отец разломил на всех несколько больших караваев хлеба, достал из глубин своего кармана кусок сала, завёрнутый в лоскут, аккуратно извлекая его из тряпицы, подобно тому, как богатый еврей достаёт большой семейный алмаз из шкатулки. Цыган привязал кусок сала за ниточку к ветке дерева и произнёс такие слова: «Сегодня, Романе, на ужин будет хлеб с салом вприглядку».

Цыганята принялись наперегонки уплетать хлеб вприглядку с салом с таким завидным аппетитом, какой дай Бог иметь всякому смертному человеку. Цыган остался доволен, что семья быстро насытилась. После трапезы отец семейства снова завернул кусок сала в тряпицу, в которую по всей вероятности, заворачивали сало его далёкие предки, и аккуратно положил содержимое в карман брюк, запуская свою руку в свой карман, чуть ли не по самое плечо. Затем он потрепал своего младшего сына по кудрям и с удовольствием сказал: «Молодец, Рома, скоро я куплю тебе самую научную книгу – букварь с нарядными картинками». И тут нашла на старого цыгана стихия мечтаний: «Эх, Романе, скоро мы с вами крепко заживём, так мы заживём с вами, Романе, что лучше-то и жить не надо!.. Вот уж скоро ожеребится наша кобыла, мы жеребёнка продавать не станем, оставим его себе, а кобылу Красавку продадим. Все в хромовых сапогах ходить станем! Дочкам богатые нарядные монисто куплю! Матери вашей подарим красивую шаль...»

Младший цыганёнок не удержался от соблазна заявить всем о своей заветной мечте: прокатиться на молодом жеребёнке. Он быстро вскочил на ноги и начал изображать, как будет скакать на нём по степи: «Сяду на него верхом вот так! Поскачу на нём во весь опор вот так!..»

Отец взял ремень и опоясал младшего цыганёнка вдоль спины. Потом усадил его рядом с собой и строго сказал: «На жеребёнке верхом скакать не положено, спину ему и себе поломаешь, понял!» Цыганёнок утвердительно покачал головой в знак согласия, почёсывая свою спину, только что опоясанную широким отцовским ремнём. Теперь он твёрдо знал, что верхом кататься можно только на объезженной лошади...

Когда всё большое семейство цыгана улеглось на ночлег, младший цыганёнок долго мечтательно смотрел на звёзды и думал: «В большом городе звёзд в небе над головой меньше, чем в степи, они очень высокие и не такие яркие. Вот в степи или в лесу – другое дело. Там звёзды висят низко над головой и светят ярко, так что, кажется, стоит только протянуть руку и можно их потрогать...» Представилось цыганёнку Роме, как отец купит ему самую научную книгу – букварь. Отец у меня такой, что уж если скажет слово, то слово его вернее всякой печати. Рома ещё раз почесал свою спину опоясанную отцовским ремнём. – Отец, конечно прав, - подумал он, - маленькому жеребёнку очень даже легко спину поломать, вот когда он вырастит, тогда уж совсем другое дело, тогда смело можно будет скакать на нём верхом. И приснился цыганёнку букварь с красивыми картинками, где были нарисованы яркие звёзды, которые он трогал своей худенькой рукой, а другой своей свободной рукой вёл он по степным просторам под уздцы доброго объезженного коня...

КРАСНАЯ ТЕЛЕГА

У отца с матерью была большая, дружная семья. Все сыновья были у них трудолюбивые, если не считать приёмного младшего сына Ефимушку, хитроумного и ленивого. Братья недолюбливали его, и называли между собой христопродавцем.

Братья в поле работают, а Ефимушка знать ничего не хочет, знай себе - прохлаждается: то его в поясницу прострелило, то в животе у него урчит или голова раскалывается. А если за какое дело примется, так хоть руки у него за такую работу оторвать и выбросить – не жалко.

Осенью братья собрали хороший урожай пшеницы: что на посев оставили, что – на еду, а остальное решили продать. Запрягли лошадь, положили в телегу мешки с пшеницей и отправили Ефимушку на базар.

К вечеру вернулся Ефимушка с базара, а братья его и спрашивают: «Продал пшеницу?»

- Всё продал, - ответил Ефимушка, - и пшеницу, и кобылу, и телегу...

- Зачем же ты телегу и кобылу продал, - удивился Отец, - что же мы теперь делать станем?

- Не волнуйся, отец, - успокоил Ефимушка, - я всё это выгодно продал, а когда наступит весна, мы выгодно купим кобылу и телегу.

- Как же ты с базара домой добрался? Дорога-то дальняя...

- Меня сосед подвёз на красной телеге...

- Ну что ж с тобой можно поделать, - пожал плечами отец, - я пока что ничего не понял, потом разберусь, а сейчас давай деньги, которые ты выручил от продажи хлеба, лошади и телеги... И к великому удивлению всего семейства, Ефимушка развёл только руками: «Все вырученные деньги я отдал соседу за то, что он подвёз меня до дома на своей красной телеге...»

По просьбе отца, все братья вышли, оставили его с Ефимушкой нае-дине. О чем они беседовали? – об этом братьям ничего не известно, но с этого дня отец часто стал ездить с Ефимушкой в город на красной соседской телеге и, возвращаясь поздно ночью, были оба изрядно навеселе.

- Да что же это такое происходит в нашем доме? – жаловались братья своей матери, - этот Ефимушка пустил нас по миру, а отец ему во всём потакает...

- Дети мои, - взмолилась мать, - прошу вас: не спрашивайте меня об этом, а тем более не спрашивайте этого у своего отца родного и у Ефиму-шки. Это теперь стало небезопасно для вас...

- Почесали братья свои затылки, подтянули потуже свои ремни и ре-шили: чему быть, того не миновать...

КОМПАС

Вертолёт с геологической экспедицией приземлился в тундре, непода-лёку от чума, в котором жила семья чукчи. Хозяин чума Ананга предло-жил гостям ночлег: «Заночуете у меня, очень хорошо. У меня ни комар, ни мошка – не летай!.. У меня в чуме костёр жарко горит, дымом в дирку идёт. Комар и мошка – улетай!.. Мы оленятину кушать будем, говорить допоздна будем...

После ужина и долгих разговоров геологи улеглись спать. Неожиданно, среди ночи, к руководителю экспедиции Николаю Монину тихо приблизился хозяин чума и, низко склонившись над ним, прошептал ему на самое ухо: «Уже спишь, или нет?»

- Нет ещё, - так же тихо на ухо чукче прошептал Монин.

- Моя видит, что твоя, шибко разумной была. Мало-мало ошибку не давала, когда к нам, в тундру прилетала... Хочу спросить совета: у меня три сына уже большие, но ума у них ещё мало. Один из них, взял у меня ружьё и патроны. Хорошее у меня ружьё было. А теперь не стало. Что я стану делать без ружья в тундре? Очень плохо. Чукча не может без ружья быть... Я точно знаю какой сын взял моё ружьё и припрятал в тундре, но как мне это доказать ему можно? Не можешь ли что придумать что-нибудь, а? Пусть он вернёт мне моё ружьё. Оно не доведёт его до добра. Мал он ещё. Ружьё – не игрушка. Беда может прийти в наше жилище. Ананга волнуется; помогай, выручай!..

- Хорошо, хорошо, - ответил Монин, - ложись спать, а утром мы что-нибудь придумаем...

_ Знай, однако, - в заключении сказал Ананга, - ружьё моё взял мой младший сын Бурдан, у него шрам во весь лоб...

- Наутро Монин объяснил собравшимся четырём сыновьям Ананги, что у него есть волшебная указка, вот она и укажет без ошибки на того, кто взял отцовское ружьё. После этих слов, он усадил братьев за стол, при этом Бурдана усадил на северной стороне стола. Достал из своего кармана компас и произнёс такие слова заклинания: «Синус, косинус, - помогай!.. Гипотенуза и катет, - выручай! Биссектриса и медиана, - определяй!.. Тангенс, котангенс – указывай, кто из сыновей взял у отца ружьё – показывай!..» Он с силой покрутил магнитную стрелку. Пока стрелка вращалась, братья дружно крутили своими головами, пока стрелка не остановилась, указывая своим красным концом, на Бурдана. Виновник залился краской. Удивление его было столь велико, что он с силой стукнул себя кулаком по лбу, но тут же спохватился и заупрямился: «Кто может поверить этому маленькому красному шайтану, этой красной большой блохе?! Она сейчас указала на меня, потом укажет на другого. Крути снова свою стрелку-указку!.. Когда стрелка закрутилась, братья снова вдохнули воздух и не дышали до тех пор, пока она не остановилась, как и прежде, указывая на Бурдана. Он вскочил из-за стола, как ужаленный и выскочил из чума. Вскоре он вернулся с ружьём в руках и, протягивая его отцу, сказал: «Прости, отец!» После этого, он обратился к Монину и спросил, указывая на компас: «Как это называется?»

- Это компас, - ответил ему начальник экспедиции.

- Подари мне компас, а я подарю тебе любимого волчонка...

- Вот тебе компас, сказал в ответ Монин, - а волчонка оставь себе, ведь он твой друг, а друзей никому не дарят...

ВАСИЛИСА ПРЕКРАСНАЯ

Пробудился Иван-сапожник чуть свет, испил из большой банки капустного рассола. Ему маленько полегчало. Обвёл он своим мутным взором вокруг себя, и чуть было не вскрикнул, хорошо, что успел сунуть кулак себе в рот. Словно молнией он был поражён красотой женщины, появившейся неизвестно откуда. Она подошла к его лежанке, нежно прикоснулась к нему смуглыми руками и тихо присела рядом с ним.

- Ты кто такая? – удивился Иван, - как ты здесь оказалась? Дверь-то моя изнутри зачинена на щеколду, я ведь это точно помню...

- Да ты не думай об этом, Ваня, - ответила она ласковым голосом, - лучше попроси у меня чего твоя душа пожелает, и я всё для тебя исполню...

- Может мне всё это сниться? – подумал Иван. Он даже укусил себя за палец для верности, было очень больно. – Нет, я не сплю, - снова подумал он, - но никак не могу поверить глазам своим. Перед ним сидела вылитая Василиса Прекрасная, которую он ещё в детстве видел на красивых картинках в русских сказках...

Иван приподнялся на локте, посмотрел на красавицу и тихо спросил:

«А можешь ли ты, к примеру, сделать так, чтобы вот на этом моём не-прибранном столе, появилась бутылка «Столичной» водки?

Вместо ответа Василиса Прекрасная только взмахнула своим широким рукавом и на столе посвилась бутылка «Столичной».

Иван налил себе полный стакан, выпил залпом, вытер губы своим рукавом, и когда «Столичная» влага разлилась у него по всем конеч-ностям, он с удовольствием посмотрел на свою красивую незнакомку.

-А ты мне нравишься, - сказал он, оживившись, - таких красивых женщин я отроду не видывал. Он бережно взял её за руку и, глядя ей прямо в глаза, спросил: «Пожалуйста, скажи мне, наконец, как тебя зовут?

- Она крепко обняла Ивана и прошептала ему на самое ухо: « Я – белая горячка...»

ДЯТЕЛ

Продолбив всю кору насквозь, дятел начал вытаскивать на чистую страницу древесины всё, что там было и чего никогда не было, все, что было и чего быть не может! Так, что у бедных лесных читателей и слушателей шерсть и перья дыбом становится от всего этого.

- Болезни такие ходят по лесу, - выстукивает снова дятел, - хоть караул кричи. Стоит только раз глубоко вдохнуть лесного воздуха и готово дело: неизлечимая болезнь обеспечена. Смерть так и косит лесных жителей, словно косой. От пожаров нет никому никакого спасения, земля горит под ногами. Никогда ещё такого не было, чтобы земля горела. А теперь горит не то, что земля, но и вода полыхает, синим пламенем. А уж, какие в лесу нынче завалы? так лучше вы и не спрашивайте. Ни звери не пролезут, ни гады не проползут, ни птицы не пролетят. И так, за что не возьмись, всюду - просак. Много лет на полях, которые славились небывалыми урожаями: теперь ничего не растёт, а если что-то и вырастет, то всё на корню сгнивает, или какие-то пришельцы вытаптывают. Одним словом, как не прикинет лесной житель – вокруг беда неминучая.

А дятел видит, что лесному жителю в самое сердце угодил, так и вовсе в азарт вошёл. Пуще прежнего долбит и долбит в одну точку. – Не высовывайся из норы, - выстукивает он, - особенно, когда стемнеет, не то, в берлогу к Потапычу угодишь: кого надо и кого не надо – всех в берлогу волокут. А кто в берлогу попал, так почитай, что без вести пропал...

- Вот это да! – соображает лесной житель, - лихо дятел лесное лыко проконопатил. А нам-то всю жизнь голову морочили, говорили, что мы шибко много шишек собирали. А где они эти шишки? Только на голове синяки сплошные. Спасибо дятлу, он маленько вразумил нас, а то мы в потёмках-то и не подозревали, словно и духу нечистого на свете не было.

- Чем больше дятел страху нагоняет, тем полнее у него брюшко. Как в России говорят: и на разлив, и на вынос хватает и самому, и жене, и детям... Долго такая долбёжка продолжалась, однако лесным жителям такая однотонная долбёжка скоро надоедает, и они стараются уходить в лес подальше от стука. А дятел чутьём уловил настроение лесных жителей.

- Раз вы не хотите, чтобы я по дубу стучал, так ведь я могу и на липу сесть. Могу и липу за моё почтение долбануть, как надо!.. Мне ведь лес тоже не чужая сторона. Коль я на крепком дубе три дупла-особняка выдолбил, то уж на липе-то, Боже мой, я и все четыре дупла свободно выстучу. И начал дятел липой лесного жителя донимать.

- Чудеса, да и только, - застрочил дятел, - болезней-то у нас вовсе никаких не стало. Раньше-то люди от болезней околевали словно мухи, а нынче погляди, могильщики без работы остались. За столько времени ни одного пожара, ни одного наводнения, ни единого приключения. Даже погода ставит рекорды одни за другими. Лето, почитай, круглый год, даже за полярным кругом вечная весна воцаряется. Все айсберги растаяли. Белые медведи до самого Сочи добрались, морозов ищут. Моржи и тюлени к Волге пробираются. А урожаи у нас стали такие, что хоть и засуха была, а хлеба – ешь–не хочу! И соседям почти даром отдаём, хоть и не любим мы их, а всё-таки отдаём: нате – подавитесь, хлебом нашим славянским! Так ведь не выбрасывать же нам своё добро, в самом деле. А уж товаров-то всяких, сколько стало у нас – глаза разбегаются!..

Пока читатель липой отрезвляется, а дятел уже новое дерево облюбовывает. Лесной-то житель наш ушлый стал. Он ведь одну музыку долго слушать не станет. Теперь ему, если уж долбануть, то долбануть надо крепенько, чтобы у него долго потом в ушах звенело и перед глазами круги стояли и днём и ночью.

- Сяду-ка я, пожалуй,.. но – тсс!.. молчанье! Не дай Бог, что лесной житель раньше времени услышит... Не время ещё...

ЗМЕЙ ГОРЫНЫЧ МЕЧЕННЫЙ

Люди добрые, что это вы меня Змеем Горынычем прозываете? Чего это вы мною малых детушек пугаете? Вы только поглядите: что от меня змеиного осталось? Кощеюшка Бессмертный и тот краше меня выглядит. Из всех моих двенадцати голов, одна только на плечах осталась, да и та шибко меченная мечём-кладенцом Добрынюшки Селяниновича. Да и то сказать, лучше бы Добрынюшка срубил, мечём и эту непутёвую голову-шку, словно кочан капусты. А то ведь вот оставил он глубокую зарубочку на голове моей мечём своим, да и успокоился, а каково мне теперь носить это украшение, ведь мне ещё приходится летать по всему свету белому...

А не срубил он эту мою головушку потому, что она шибко умной оказалась, не то, что те остальные одиннадцать голов были, куда там...

Без этой моей головы житья-то на Руси никакого бы не стало. А уж как мы теперь жить-то с вами станем, братья вы мои и сестры! Так что лучше-то и жить не надо. А раньше-то мы жили так, что и вспоминать стыдно. Бывало, что как фыркнут мои двенадцать голов, дымом да пламенем, так и жизнь была никому немила. Сколько голов было и все огненные! Страсть одна! Лучше и не вспоминать! А вот теперь торчит у меня на плечах голова одна-одишёшенька, да и ту кто пожелает в любую сторону её повернуть может. А если я что-то сделаю не так, то вы и срубить её вправе, меч-кладенец отныне в ваших руках.

Как я вас всех люблю, родные вы мои, что и передать нельзя. Я народ наш люблю больше, чем родных своих детушек. А Добрынюшка, мне теперь вместо отца родного. И хорошо делает, что учит меня уму-разуму. Много я говорить не стану. Вот поживёте, сами всё увидите, как дела наши в гору пойдут. Уж как раньше-то я людей не любил, страсть одна! Прямо должен сказать ненавидел всех лютой ненавистью. Теперь мне с вами жить – любо-мило.

Как вспомню: хвост у меня был всего только один, а девать его было некуда; невозможно было его хоть на минуту упрятать. Большое спасибо Добрынюшке, за то, что отсёк он его у меня. Только и проку от него было, что величиной своей он всех удивлял, а толку в нём не было никакого. Одна только морока: волочится, было по земле, еле-еле с боку на бок переворачивался. Смех один глядеть-то на него было. А теперь-то, полю-буйтесь: как я по земле-то прохаживаюсь, словно ведь на крыльях летаю...

Братья и сестры! Отныне я слуга ваш покорный, хоть и бесполезный. Если что от меня вам надо будет, вы приходите ко мне запросто: хоть все вместе приходите, хоть по одному. Мой дом – ваш дом. Двери мои для всех настежь открыты. Всех накормлю, напою и спать уложу. Конечно, не всякому можно долететь до моего гнездовища – высоко оно шибко. Но если захотите, то как-нибудь доберётесь. Я пока долетаю. Спасибо Доб-рынюшке, что хоть крылья мои он пощадил, не обкорнал. Добрый он по натуре. За что я и люблю его всей душой своей змеиною.

Вот что я подумал, братья вы мои и сестры, давайте мы так с вами жить станем: вы – сами по себе, а я - сам по себе. Но, если только я стану шибко нужен вам, так пущай мне соловей-разбойник свистнет с дуба, и я мигом к вам прилечу. Теперь, братья вы мои и сестры, нам с вами делить нечего. Вы мне на мой хвост не наступаете, а я теперь одной травкой питаться стану, да и то – заморской. От нашей травки меня икота замучила.

Змеёнышей моих вам опасаться не стоит, ибо говорю вам и слово моё крепко: что сам ем, тем и они питаться будут. Никаких излишеств, будут только травкой питаться. В крайнем случае, Добрынюшка им завсегда может лишь по одной головке оставить, как и у меня.

Если в народе станут говорить, что я добра делать не умею, так вы не верьте. Главное, чтобы я зла вам не делал, а это и есть величайшее добро в мире. Вот где главная собака порылась... Я ручаюсь вам своим огненным пальцем, что крепче крепкого будет теперь союз Горынюшки меченного и Добрынюшки беспечного...

ПОЮЩИЙ ГАРДЕРОБ

с войны в родную деревню живым и невре-димым. Добра всякого привёз из Германии три чемодана да, плюс к тому, привёз он немецкую радиолу, которой особенно гордился.

Всем миром в деревне антенну для радиолы ставили, - срубили в лесу тонкую, высокую сосенку, привязали её к избе Сидора и антенна готова. Включили радиолу, и полилась по всей деревне музыка. Натурально: диковина - да и только!.. Тётка Христя настолько была потрясена этим чудом из Европы – «поющим ящиком», что не смогла удержаться на месте; побежала во весь дух через всю деревню к себе в избу и ещё с порога закричала во всю голову: «Степан, а Степан, что же ты лежишь, как бирюк на печи и знать ничего не желаешь? Вставай скорей, пойдём к Кумачовым во двор, там сам всё увидишь и услышишь».

- Да что случилось-то у Кумачовых, ты можешь вразумительно сказать? - отозвался Степан с полатей.

- Ой, Степан, ты не поверишь, сколько я на свете живу, а такого ещё отродясь не видывала и не слыхивала: Сидор из Германии поющий гардероб доставил. Не поленись, сходи, полюбуйся на эту диковину, ей-богу – не пожалеешь. Там уже вся деревня собралась...

- Ну что ты мелешь блажь всякую, Христя? Какой там ещё к шутам поющий гардероб? Никуда я не пойду. Причудам вашим потакать не собираюсь…

- Какой же ты, Степан нелюдимый, - обиделась Христя, - пусть хоть сами архангелы на облаках в трубы заиграют, а тебе – всё нипочём. Я через всю деревню, как оглашенная пробежала, чтобы сказать тебе о знатной диковинке. Разве мне не обидно?..

- Ну ладно – ладно, чего там из-за пустяков губы надувать? Ты иди, а я приду следом за тобой…

Когда Степан пришел к Кумачовым во двор, там веселье было уже в полном разгаре: под музыку радиолы все танцевали: и стар, и млад.

Сидор Кумачов был изрядно подвыпивший, ходил, развернув грудь, словно гармонь, и всем с гордостью говорил: «Вот какую германскую штуковину я в деревню нашу доставил: чудо, да и только! Это вам не то, что наш патефон. Одно слово – Европа!»

Ещё пуще Сидора гордилась его жена Клава: «Мой-то Сидор, видать в рубашке родился – всю войну прошёл, шинель у него, как решето продырявлено, а у него самого нет ни одной царапины. А сколько он добра всякого привёз! Одних отрезов на платье – десять штук и всё шёлк да крепдешин. А радиолу, какую доставил, вы сами видите: хоть все ночи напролёт не спи – слушай музыку, и наслушаться невозможно…

Послышались звуки немецкого марша. Степан долго крепился, всё сдерживал себя, слушая этот скрип немецких сапог, скрежет металла и походный бой барабанов. Наконец, нервы у Степана не выдержали. Подошёл он на своих костылях к радиоле, да так ахнул правым костылём по играющей немецкой диковине, что немецкий марш мгновенно смолк…

Сколько Сидор не бился потом со своей радиолой, так и не смог вернуть его к жизни. В конце концов, выставил его на улицу детям на игрушки. Тётка Христя долго отчитывала своего Степана за то, что он такой чудесный поющий гардероб изувечил, однако, и она, угомонилась.

Сидор на Степана зла не держал, понимал, что нервы у него подкачали. Жизнь в деревне текла своим чередом, как будто и не было там вовсе германского чуда – поющего гардероба.

ГОРЫНЫЧ

Обитатель трущобного царства по прозвищу Горыныч возвращался к своему очагу на ночлег. Жил он тем, что промышлял на свалках и прио-бретённые несметные богатства выгодно сбывал на «блошином рынке».

- Когда я побываю на столичной городской свалке, - похвалялся во хмелю Горыныч, - вы можете мне поверить, что это равносильно тому, будто я за тридевять земель, в тридесятом царстве наведывался. Я там повидаю то, чего вы не увидите ни в одной, самой богатой столице мира, и всё это даром: бери – не хочу!..

Итак, возвращался Горыныч из пивнушки на ночлег в своё «гнездовье» в приподнятом настроении. Жил он на пару со своей собакой Барбоской. Распахнув настежь ногой свою заветную дверь, протиснулся внутрь, и стал помаленьку опускаться на мать сырую землю. Вначале он опустился на правое колено, затем – на левое, потом, неторопясь, поставил на землю локти, и собрался, уж было, возложить свою гремучую голову - на что Бог подложит. В этот момент лизнул его в лицо Барбоска.

- Это ты, Барбоска, - простонал Змей Горыныч, - дай хозяину знать. Но Барбоска молча продолжал облизывать лицо своего хозяина...

- Барбоска, слышишь ли ты меня, Барбоска, возьми гостинец у меня в заднем кармане. Что же ты не берёшь мой гостинец, а? Барбоска? Или же там нет ни шиша, а? Барбоска? Эх, Барбоска, Барбоска!.. Одни мы с тобой на всём белом свете... Понимаешь ли ты это, сукин ты сын? Одни мы с тобой остались, одни-и-и!.. Горыныч долго всхлипывал, отпихивая от своего лица свою преданную собаку Барбоску.

- И перестань лизаться, Барбоска, подай лучше мне свой голос... Ты слышишь, что я тебе говорю? Голос подай! Да перестань ты лизаться, голос подай, тебе говорят! Вот и ты мне уже голоса своего не подаёшь, никто, никто мне голоса не подаёт... Дай сюда лапу, дай лапу тебе говорят человеческим языком. Ну!.. Это я тебе говорю или кому? Ты меня слышишь или нет? (бьёт собаку по голове). Жена от меня ушла, дети от меня отказались, и ты мне лапу не подаёшь... Ты дашь мне лапу или нет, тварь бесподобная?! Ты что мне служить отказываешься? Давай лапу, а не то, убью, как собаку, гадину такую (снова бьет Барбоску). Ты дашь мне лапу или нет? Вот если сейчас я встану, хуже тебе будет. Я тебе покажу, скотина такая! Хватает Барбоску за уши и бьет её головой об землю. Последний раз я тебя спрашиваю: «Ты дашь мне лапу или же нет, зверюга! Замахивается на Барбоску. Ах, так ты ещё и кусаться, за пальцы меня кусать вздумала?! Ты ещё и лаять на хозяина посмела? А ну-ка, где тут мои костыли, что ещё с прошлого раза остались в моей хибаре? Где они тут у меня сховались?.. Вот они мои хорошие! Сейчас ты у меня получишь, я тебя мигом прибью. Дай-ка мне вот только на колени подняться...

Змей Горыныч встал на колени, размахнулся костылём... Ах, так ты вот как умеешь кусаться! Тебе, что совсем жить на свете надоело?.. Ай! Ай-я-яй!.. Больно же, гадина! Ты что делаешь, волчище? Подумай, кого ты грызёшь, Барбос паршивый! На кого ты свою пасть раскрываешь? Кому ты в глаза брешешь? Я тебя, какой голос просил подать, а? А ты, какой подаёшь, а? Позабыл, кто тебя кормит? Позабыл, да? А кто тебе кличку дал? Под чьей крышей ты живёшь? Не благодарная ты скотина!.. И ты ещё кусаться и лаять на меня? Да я тебе сейчас (размахивается на собаку). Ой, что же ты делаешь? Яй-я-яй!.. Загрызёт, загрызёт натурально, собака несчастная!.. А-а-а! Люди! А-а-а!.. Ой-ёй-ёй!.. Спасите, люди-и-и!..

Долго ли, коротко ли лежал Горыныч без чувств – никому не известно, но когда он очнулся и обвёл вокруг себя окровавленными очами, то содрогнулся, - вся его лачуга была залита кровью. Тело всё пылало от укусов, как на костре, разум его снова помутился. Одна только мысль осталась прилепленной к голове: «Надо бы мне, во что бы то ни стало, попасть в полуклинику. Я бы сейчас, кажись, всего бы своего царства не пожалел за полуклинику». Собрав весь свой остаток сил, Горыныч зашумел во всю свою голову: «Барбоска, а Барбоска! Где же ты? Люди, помогите, люди добрые, погибаю!.. Эх, люди-и-и!..

РАЗБОЙНИЧЬИ ШАПКИ

«Разбойники в дремучем лесу жили весело, припеваючи, как сыр в масле катались: и народ весь держат в постоянном страхе, и кутить - веселиться не забывали. Надо отдать им должное: чисто они приловчились состряпывать любое грязненькое, мокренькое дельце и завсегда у них всё ладненько и складненько получалось, всё у них шито-крыто было и сверху ещё и лаком до блеска покрыто. Поначалу, они грабили только богатых, а потом, они стали обирать нищих до последней нитки. Казалось, что у людей уже и забирать-то стало больше нечего, но эти разбойнички хорошо своё дело знали и говорили: «Пока жив человек, у него всегда есть что взять...»

Так бы и грабить им дальше до скончания веков, как известно у всяких внуков, даже и у самых отпетых разбойничков очень даже могут быть свои внуки, если несчастные люди переведутся, иноземцев призовём, свято место пусто не бывает... Однако вышла небольшая заминка в шайке, - возникло разногласие из-за различия способов ношения воровских шапок, которые даже на самых отъявленных разбойниках не горят. Одни члены шайки носили шапки набекрень, лихо, заломив их и надвинув на левое ухо, они в народе получили кличку «кавалеристы», вторые разбойнички предпочитали заламывать шапку и навешивать её на правое ухо, в народе их окрестили «торгашами». Была среди них и третья особая группировка, которые носили свои шапки, сильно нахлобучив их на глаза, их в народе прозвали «Дубины». Поскольку эти дубинушки были в меньшинстве, они часто подражали то кавалеристам, то торгашам (как говориться – и вашим и нашим). Поначалу разногласия в шайке выглядели шуткой и больше напоминали воровскую игру, но мало-помалу, как говорится: слово за слово, кулаком по столу, шутки перешли в стычки. После ожесточённых междоусобных схваток кавалеристов с торгашами, их взаимным забрасыванием друг друга грязью дело дошло до поножовщины...

Когда в шайке запахло чумным смрадам, уладить дело взялся главарь разбойников по кличке «меченый». Заручившись ещё более авторитетной шайкой, орудующей за буграми, за лесами, за широкими морями, «меченый» быстро созвал свою шайку в «малину», забрался с фарсом на бочку, пришпорил её и начал свою речь так: «Братва! – сказал он авторитетно, - я обращаюсь к вам, к своим «бывалым» и к «подкидышам»... Мне стыдно и позорно видеть вас, людей столь авторитетных, посвятивших себя великому, славному делу – ограблению почтенной публики в нашей зоне. Если наши «Лохи» настолько наивны, что приняли правила нашей игры «всерьёз и надолго», в то время как мы нацелились исключительно только на кошельки этих чудаков, то нам остаётся только посмеяться над ними. А вы ведёте себя, как дети из детского сада, ссоритесь из-за таких пустяков, как способ ношения воровских шапок, которые и в огне не горят, и в воде не тонут. Вы можете напяливать на свои головы хоть по три шапки одна на другую, и ничего от этого не измениться. Берите пример с меня; я ведь не выламываюсь, как тульский пряник из-за того, что у меня, как у главаря столь авторитетного братства, должен быть какой-то особый колпак. Потому как я считаю это непростительной глупостью и ребячеством. Надо нам, братишки, хорошо помнить, в чём наше основное призвание: мы с вами делаем одно общее дело - ограбление почтенной публики. Вместо того чтобы ссорится по-пустякам, куда важнее нам с вами завсегда иметь при себе вот такую штуковину. С этими словами «Меченый» запустил свою волосатую руку в бездонный карман своих заморских брюк и, после продолжительного обшаривания своего кармана с прорехами, извлёк на свет божий удивительную блестящую штуковину – штопор. Он победоносно поднял этот штопор высоко у себя над головой и торжественно воскликнул: «За дело, братцы!.. С помощью этой штуковины, мы завсегда сможем найти с вами общий язык!.. Откупоривайте и наливайте!.. Не пропадёт наш скорбный труд без вести!.. Авось, не дадут нам по шапке!.. Авось, мы с вами ещё погудим-погуляем, как подобает настоящим джентльменам!..» С тех пор дела в воровской шайке пошли в гору без сучки и задоринки.