Гартвич Татьяна « Алтайский дневник» (стр. 2 )

Палки надо найти. Бегу к диспетчеру. Мне объясняют, что автобус только что ушёл в парк, шофёр будет отдыхать. Это совсем рядом, в трёх остановках от вокзала, туда можно подъехать, и, если поторопиться, то его можно застать. Возвращаюсь к Сане, говорю, где искать, и он уезжает. Моя инициатива с поиском ему не нравится, он уже смирился с потерей. Я опять волнуюсь, успеет ли Саня вернуться к отходу нашего автобуса. Но ему повезло: уехал сразу, водитель не успел уйти домой, палки нашлись, и вернулся тоже быстро, на всё ушло тринадцать минут. Он, конечно, взвинчен, тоже волновался, успеет ли. Сердит на меня: без палок, в принципе, можно обойтись, вырубив подходящие колья. Были бы они тяжелее, не удобны, но всё же…. В эту неподходящую минуту я обращаюсь к нему с просьбой:

- Саня, надо продуктов в дорогу подкупить..., - не успеваю объяснить, что нужен нам хлеб. В алтайских сёлах его не бывает, пекарен нет, сами пекут, а в придорожных чайных всё дорого. Он взрывается:

- Ты что, не понимаешь, что нам нужно экономить? Мы с тобой и так много лишнего везём. Деликатесов набрали. Хотел, чтобы еда была вкуснее, взял для тебя шоколадный мусс, сникерсы и даже хрен и кетчуп купил. Это килограмм дополнительного груза и денег стоит!

Я оторопела: зачем мне хрен в тайге и вся эта заграничная дрянь? Никогда не ела, это Саня для себя, он лукавит. В раскладе этих продуктов не было, в глаза их не видела.

- Саня, мы же договаривались, что все расходы по поездке делим пополам. Нам хлеб в дорогу нужен. И позавтракать надо, на голодный желудок дорога замотает, укачаемся.

Но он всё ещё не может остановиться:

- Я старался… Кто бы тебя с собой в горы взял, Никто бы не рискнул ехать. Ты меня унижаешь… Подумаешь, палки забыл! Я стараюсь…

Вот как! У меня тяжелеет душа. Я и сама понимаю, что могу оказаться обузой. Конечно, в эти трудные для меня годы Саня всегда был рядом. Саня, конечно, и никто другой со мной в горы не поехал бы. Никто с инвалидом не поехал бы. Только вот я думаю иначе. Мне нужны сейчас покой и тишина гор. Доехала бы сама, как и раньше в одиночку ездила, хотя бы до Артыбаша, устроилась у кого-нибудь, походила по окрестностям. Огромное желание здесь, сейчас же поделить продукты и распрощаться. Слёзы обиды подкатывают, ком в горле. Зачем внушать мне мысль, что я ни на что не годна? Расстаться? Палатки у меня не будет. Обойдусь без палатки и топора. Купила бы талоны на турбазе в столовую.., только вот продукты куплены уже и деньги на дорогу потрачены… Так.., меня несёт обида. Так… Я ни на что давно не надеюсь, ничего не жду, живу сегодняшним днём, привыкла справляться в одиночку со своими бедами. Душа моя, мы не должны сегодня обижаться! Вот они, радость моя, горы! Я, конечно, Сане обуза. Можно у кого-нибудь пожить, но я мечтала увидеть Шавлинские озёра. С юности мечтала… Что для меня нового в данной ситуации? Ничего, очередной удар эмоциональный…. Значит, надо потерпеть. Молча сглатываю слёзы. Надо потерпеть. Я не должна обижаться, не дам повода. Иду сама, своими ногами, несу свой рюкзак, готовлю сама… Вежливость и корректность по отношению к спутнику. Всё, решение принято.

Саня спохватывается, что переборщил:

- Я сказал, что буду помогать, и это делаю. Разве не так? Присмотри за рюкзаком, я сейчас.

Он гордо уходит и через пять минут возвращается с двумя булками хлеба. Опять уходит и приносит из привокзальной забегаловки на тарелке холодную сухую гречневую кашу и бифштекс. Мне не хочется есть, ком в горле. Мечтаю о стакане горячего чая, а не о мясе. Чтобы не обидеть, давлюсь, старательно впихивая в себя треть каши. Слава Богу, объявили посадку на наш автобус. Подтаскиваю рюкзак к багажнику. Выезжаем.

Едем всего час. Что-то случилось с мотором. Он зачихал. Возвращаемся, развернувшись на узкой дороге по ту сторону моста через Катунь за Усть-Семой. В Горно-Алтайске ждём на солнцепёке ещё час на автобазе, пока готовят другой автобус. Потом ищут другого шофёра. Уходит драгоценное световое время. Наконец, снова выезжаем.

Опять разворачивается дорога. За окном такой знакомый пейзаж, аж сердце щемит. На том берегу могучей Катуни горы с острыми вершинами, ощетинившимися редким лесом, а слева прижимаются к дороге скалы. Проезжаем курортную зону, но придорожной торговли нет, только изредка мелькают старушки с вёдрами огурцов. Нет, почему-то и палаток туристов на берегу, совсем пустынный ныне некогда многолюдный в разгар лета берег. За Усть-Семой выезжаем в широкую долину. Отмечаю на тракте изменения в худшую сторону: транспортный поток очень хиленький, очень. Редко-редко мелькают встречные машины. Не рычат, как в прежние времена, машины Союзэкспорта, а, помнится, они ходили каждые три пять минут. И вообще грузовиков нет. Нет отар, которые прежде запруживали дорогу. Нет алтайцев-пастухов верхом на конях при табунах. Нет и самих табунов. Нет изобилия домашней скотины в притрактовых деревнях, как по обочинам дороги в Уймонской долине. Очень пустынно на трассе, впечатление картины запустения.

Позади сидят двое молоденьких алтайцев в джинсах, американских майках и кепках с большими козырьками, кажется, их называют бейсболками, очень чистеньких и ухоженных. Хохочут во весь голос, ведут бурный разговор. Слышны через каждые два алтайских слова третье – отборный русский мат. Он звучит так кощунственно в их устах среди красоты природы и комфорта «Икаруса». Не выдержала, обернулась к ним и попросила не материться. Они изумлены:

- Мы вечеринку вспоминаем.

А мат… Они его не замечали.., как не замечают дыхания, когда лёгкие здоровы. Сходу проскакиваем Чергу. С дороги хорошо видны новенькие яркие одинаковые коттеджи, которых раньше не было. Кто-то в автобусе говорит, что их построили для сотрудников Сибирского отделения Академии наук – в Черге заповедник генофонда одомашненных животных. В Шебалино водитель тормозит у столовой, и пассажиры отправляются обедать. Мы тоже съели что-то, напоминающее беляши, и запили компотом. Пельменей есть не стали, а больше никакой еды в столовой не было.

Надо сказать, что по Чуйскому тракту понастроили много хороших красивых и просторных столовых, оформленных довольно оригинально, хотя часто в псевдонародном стиле. Но по всему тракту нет возле них туалетов. Опытные шофера останавливают автобусы в подходящих местах и предлагают справить нужду прямо у дороги, по принципу «мальчики – налево, девочки направо». Этим пользуются в основном мужчины, женщины стесняются. Женщины деликатны и никогда не будут рассматривать мужчин за этим занятием, а мужчины испытывают почему-то к этому патологическую страсть. Никогда не бываешь уверена в том, что тебя не видят. Присаживаясь на корточки у колеса, довольно часто видишь приплюснутый стеклом нос любопытного.

Прекрасное шоссе уводит нас всё дальше в горы. Ландшафт изменился. Низкогорье осталось позади. Едем по среднегорью. Горы кажутся более пологими, реже попадаются берёзы на склонах, но появилась лиственница, а вскоре замелькали за окном ели и осыпи. Саня впервые едет по Чуйскому тракту в этих местах, и я рассказываю ему об окрестностях, ожидаемом Семинском перевале.

Среди горных перевалов по Чуйскому тракту у него особое место. Он самый высокий, поднимается почти до двух тысяч метров над уровнем моря. Его когда-то преодолевали скифы и орды хана Батыя. Ещё совсем недавно маломощные машины взбирались на него с большим трудом, с остановками для охлаждения перегревающихся от натуги моторов. Мне приходилось преодолевать его в кабинах попутных грузовиков, и я наслушалась страшных рассказов шоферов о том, что творится здесь зимой, когда дуют сильные ветра с низовыми метелями, достигающими скорости тридцати пяти метров в секунду. Из-за них образуются на Чуйском тракте трудно преодолимые снежные заносы. Семинский перевал лежит поперёк пути основных переносов снежных масс, приходящих с запада северо-запада. Характер погоды здесь особенно неустойчив при прохождении циклонов. Значительные абсолютные и относительные высоты поверхности и сильно расчленённый рельеф гор добавляют многообразия климату перевала. Здесь меньше солнца. Циркуляция и восходящие движения воздуха приводят к увеличению облачности. Облачность, в свою очередь, задерживает поступление тепла от Солнца, снижает солнечную радиацию. Величественная и сумеречная картина панорамы открывается с перевала.

Наш мощный «Икарус» сходу забрался на самый верх и, вопреки ожиданию, не остановился у стелы, памятника, посвящённого двухсотлетию добровольного вхождения Горного Алтая в состав России. На перевале растёт прекрасный парковый кедрач, но мы увидели мельком за окном лишь тёмно-зелёный массив, да отметила отдельно стоящие однобокие деревья. Это вековые кедры приспособились противостоять ветру и на «бою» развили крону лишь с одной стороны. Мелькнули также заметные кедры, увешенные лентами, обрывками цветных тряпочек и верёвочек. Перевал, как и многие другие места на Алтае, сохраняет «культ гор» - наследие далёких предков в форме «обо», вот таких вот памятных деревьев, около которых местные жители прежде устраивали жертвоприношение. Не знаю, как это бывает у них в наше время, но туристы подхватили обычай и даже развили его. На туристских тропах часто встречаешь в горах на перевалах и труднодоступных местах, украшенные самым незамысловатым образом, кедры. Только это не оторванная обязательно от одежды, как положено, полоска ткани, а пришедшее в негодность снаряжение, кеды, шнурки, коробки спичек, ремни и прочее.

Семинский перевал – грандиозная поверхность выравнивания или древний пеноплен, как выражаются геологи. В древние геологические эпохи эта местность поднималась, по тектоническим разломам шли активные сбросовые дислокации. Их следы выражены в современном рельефе долинами рек Семы и Урсула. Потом глыбы гор разрушались в последующие эпохи, выравнивались, снова поднимались, подвергались оледенению, опять разрушались, выветривались и выравнивались. Перевал сегодня – переход от расчленённого низкогорья к высокогорному альпийскому рельефу, а это совсем другой Алтай.

Более короткий и крутой спуск с перевала идёт вдоль речки Туэкты, у которой крутое падение и ущелистая долина. Течёт она на юг, а не на север, как Сема. Горы становятся выше. По склонам всё ещё много растёт елей. С нетерпением жду следующего перевала, Чике-Тамана. В переводе с тюркского «Чике» - прямая, «Таман» - подошва, но шофера называют его Чёртовым перевалом. Мне посчастливилось пересечь его несколько раз лет двадцать назад. Он невысокий, всего лишь одна тысяча двести пятьдесят метров над уровнем моря. Но из-за своей крутизны перевал кажется выше и значительней Семинского, хотя пересекает тракт здесь даже не хребет, а всего лишь отрог Теректинского хребта. У меня, непривычной к горной дороге, этот перевал вызвал тогда сильное ощущение высоты. На самом перевале стояла беседка, в которой отдыхали и пассажиры, и водители. Головоломный серпантин вызывал чувство страха. Удалось походить по этому перевалу по редкому лиственничному лесу, по заросшим мохом и баданом тенистым склонам, пособирать эдельвейсы, которые росли здесь во множестве. То ли я утомилась от бессонных предыдущих ночей и моё внимание притупилось, то ли что-то отвлекло, но я не заметила, как проехали перевал. Выворачивали с Саней шеи, пытаясь углядеть беседку, но видели лишь разрытые склоны, ещё не задернованные и зияющие, как раны земли. Осталось ощущение неопрятности дороги в этом месте, хотя само шоссе было в прекрасном состоянии.

Как-то неожиданно быстро автобус попал в долину Урсула. К шести часам вечера приезжаем в Онгудай. Здесь часть пассажиров выходит, но подсаживаются новые, сплошь алтайцы. Русских поселений дальше по тракту нет. Короткая передышка для водителя, и мы едем дальше. Автобус выбился из графика, опаздываем, и это плохо. В Чибит приедем поздно, а ночевать у алтайских деревень опасно. Особенно славится в этом отношении среди туристов буйное население с небезопасными привычками к разбою, вымогательству и стрельбе этот район, в который едем, да Тюнгур, где была обезврежена, как писали центральные газеты, банда, убивающая людей за спальники, палатки и куртки.

Да, за перевалом совсем другой Алтай. Окрест лежат дикие горы, почти лишённые растительности. Острые зазубренные вершины, скалистые, почти отвесные стены, осыпи. Горы многоярусные, красновато-ржаво-жёлтых цветов. Возникает ощущение пустыни, но внизу в теснине ревёт вода, и то и дело видишь текущие по причудливо изогнутым распадкам прозрачные чистые ручьи. Опять едем вдоль Катуни. Она здесь глубоко врезалась в ущелье, над рекой нависают огромнейшие утёсы. Эти утёсы здесь называют бомами. Размеры их поражают циклопоскопичностью.

Раздаётся треск, и наш автобус оседает. Увы, опять поломка, полетели рессоры. Шофёр не рискует забираться дальше в горы, на ночь глядя, на ненадёжной машине. Каким-то чудом разворачивает машину на узкой дороге, и мы катим назад, в Онгудай. Мы с Саней и группа альпинистов нервничаем, но остальной народ проявляет стоическое спокойствие. Такие задержки в пути в горах обычное дело. Кроме нас, туристов, среди пассажиров ещё только двое русских, остальные алтайцы. Часть из них, не надеясь уехать сегодня, расходится по домам родных и знакомых в поисках ночлега. Остальные пассажиры остаются ждать рейсового автобуса, вышедшего из Горно-Алтайска в пятнадцать часов, надеясь уговорить водителя увезти и нас. Водитель нашего автобуса успокаивает, что в случае неудачи разрешит нам коротать ночь в автобусе здесь, на стоянке у автовокзала. Сам автовокзал – всего лишь будка с кассой.

Мотор не ревёт, и тишина и общее несчастье сблизили пассажиров. Начинаются разговоры на разные житейские темы. Попутчики жалуются на свои беды: май и половина июня стояла сушь, вся трава сгорела, а с середины июня и весь июль идут дожди в районе. Покос идёт кое-как, и все боятся остаться в зиму без кормов для скота. Дома на Алтае подорожали в цене. Самый обычный дом в дальнем колхозе стоит теперь пятнадцать миллионов, а поставить сруб – четыре. Делятся радостью, у кого родились дети, кому сыграли свадьбу, из каких деревень брали женихов и невест, хвастаются городскими покупками да тем, сколько взяли по весне маралов. Оказывается, что посёлок Акташ уже город, ртутный комбинат прекратил работу – кончается сырьё, выбрали. От безработицы спивается и озорует молодёжь.

Пользуюсь случаем и достаю из рюкзака фотографии, которые сделала двадцать лет назад в Иодро, одной из здешних деревень. Я затеряла листочек с фамилиями алтайцев, которые меня тогда приютили и которым я из-за этого не могла их послать. Прошу посмотреть, может, кто-нибудь знает этих людей. Фотографии идут из рук в руки, сосредоточенно рассматриваются.

- Жену вот этого человека зовут Татьяна Шамбураковна, - вспоминаю я.

- Померла Таня, рак её съел. Так это Костя Чикинов, только он здесь что-то молодой больно!

- Я давно его фотографировала.

- Точно, это Костя! А сын у него женился.

- Куда вы идёте? – спрашивает алтаец в камуфляжной военной форме.

- Хочется посмотреть Шавлинские озёра.

- Карты есть у вас?

- Есть.

- У нас тут пограничный район. Разные люди приезжают. Наши пограничники ловят в год по триста-четыреста человек. Хотят уйти в Тибет. Как правило, географии района не знают, вообще о географии представления не имеют. Языка не знают. Плутают по горам неделями, спасать приходится. А места в районе хорошие. Зверь есть, медведей много, рыбалка богатая.

Мне нравится разговаривать в дороге с людьми. Получаешь массу этнографической и прочей информации. Русская семейная пара, оказывается, возвращается домой из Монголии… через Москву, хотя от их дома до монгольской границы, за которой они работали, всего сто километров. Муж, любитель – охотник, говорит, что хорошо знает места, где мы собираемся пройти. Расспрашиваю его о дороге на Шавлу.

- Их от Чибита две: длинная туристская и короткая охотничья. Обе круты, упаришься! Но Вы лучше туристской тропой идите, а то заплутаете с непривычки. Я скажу, где вам лучше из автобуса выйти, чтобы сразу на тропу попасть. Зверья много в тайге. Может, снежного барса увидите, они здесь попадаются на кручах. Подойти к нему, конечно, не подойдёте, но в бинокль полюбуетесь.

- К нему подойти – сноровку нужно иметь, - соглашаются мужчины.

Быстро темнеет, как всегда в горах. В девятом часу подъезжает, наконец, долгожданный автобус. Водитель его ехать не хочет, но соглашается при условии, что вся выручка от рейса будет у него в кармане. Снова повторяем дорогу до границы Кош-Агачского района. Я сожалею, что Саня не увидит впотьмах удивительные места, которые проезжаем. В сумраке нависающие бомы у Малого и Большого Яломана устрашают. Автобус выезжает, наконец, на древнюю террасу, высота над современным уровнем воды в Катуни доходит до двухсот метров, и мы видим ещё стрелку, место слияния Чуи с Катунью. У посёлка Иня переправляемся по мосту на другую сторону, и дальше тракт идёт уже по долине Чуи. Чуя течёт почти по ущелью. «Почти» - приходиться сказать, потому что на нашем, правом берегу реки, всё-таки остаётся надпойменная терраса. Чуя врезана каньоном в двадцать – двадцать пять метров глубины в моренные толщи обоих склонов, заваливших её древнюю долину. Но скоро всё великолепие ландшафта полностью скрывает темнота.

Пассажиры в автобусе дремлют. Меня от усталости тоже вдруг стало клонить в сон, и, как оказалось Саню тоже. Очередной толчок будит. Автобус резко останавливается и шофёр выходит. У кого-то на дороге авария, и он выясняет, нужна ли помощь и как объехать, развернувшуюся поперёк дороги, аварийную машину. Чуть накрапывает дождь. Я вдруг осознаю, что уже час ночи следующего дня и нам сейчас выходить в эту темноту, под дождь, в совершенно незнакомом месте. Следующий населённый пункт по трассе – наш Чибит. Попутчик-охотник советует нам выйти, не доезжая семь километров, у какого-то старого моста, оттуда есть тропа. Он становится рядом с водителем и подсказывает, где нужно притормозить, чтобы высадить нас.

25 июля. Берег Чуи между Иодро и Чибитом – устье Ороя

Ночь, темень, ни зги не видно. Накрапывает дождь. Наши рюкзаки выгружены из багажника на обочину. Где-то здесь же на земле валяются лыжные палки. Совсем рядом внизу ревёт Чуя, а на берега её каньона мы нагляделись из окошка автобуса, подходить к ней совсем не хочется. Где берег, где мост, где лес, непонятно. Натыкаемся на рюкзаки, на ощупь достаём дождевики и фонарик. Нужно срочно искать площадку для палатки, пока не вымокли. Слабый луч фонарика выхватывает край дороги. Обочина очень крутая, но с тракта лучше убраться поживее, чтобы кто-нибудь ненароком не наехал. Надеваем рюкзаки и скатываемся вниз, хватаясь за склон руками, тормозим всеми возможными способами. Не дай Бог разогнаться прямо в Чую! Внизу относительно ровная площадка, вся в камнях и лужах, изредка в темноте попадаются жалкие кустики. Наконец, луч фонаря натыкается на кедр, он единственный в округе.

Ночлег устраиваем под ним. Привязываем повыше к стволу полиэтиленовый тент, делаем из него шалашик. Втаскиваем под него рюкзаки, разворачиваем коврики и спальники. Устраиваемся быстро и хорошо, насколько это возможно сделать на муравейнике. Выбора нет: шарахаться в темноте под дождём нельзя, а больше негде приткнуться. Мне покойно и хорошо, безумно хочу спать и могла бы заснуть хоть вверх ногами. Проваливаюсь в сон. Слышу последние сетования Сани, что спать не придётся. Он нервничает из-за того, что совсем рядом самая крупная на весь горный край дорога – Чуйский тракт, опасное соседство. Завтра, точнее, уже сегодня трудный первый день маршрута и акклиматизации. Ночью просыпалась один раз из-за того, что какая-то букашка ползала по лицу. Смахнула её, приподняла голову, посмотрела на Саню. Он мирно сопел во сне и даже не шелохнулся.

Утром смеёмся. На часах - восемь утра. Тело чешется и зудит. На нас полно огромных чёрных и очень кусачих муравьёв. Дождя нет, они проснулись раньше и нас разбудили. С воплем выскакиваем одновременно из спальников и начинаем их стряхивать. У меня ими полны штаны и я, просунув руку под резинку и повизгивая от боли, отрываю их прямо с волосами от лобка. Нас высадили в десяти метрах от моста. Кедр стоит буквально в метре от дороги съезда с тракта на мост, мы на дороге частично спали. По ту сторону реки на поляне горит костёр, который на наших глазах заливают водой, и какие-то люди садятся в автобус. Чуть ниже моста на той же стороне стоят палатки сплавщиков.

Быстро собираемся и переходим Чую. Занимаем освободившуюся поляну, разжигаем заново костёр и готовим завтрак. На той стороне, где ночевали, нет леса, только голые осыпные горы да дорога. Пейзаж изумительно красивый. Скалы белые и красные, чёрные и рыжие, камни расцвечены лишайниками всех оттенков. Позади нас крутые лесистые склоны. Чуя шумит под ногами, бешеный, мутный, стремительно несущийся грязно-серый с белыми барашками водный поток. В поднебесье всевозможных форм облака и облачка, в просветах голубеет небо, а несколько облачков лежат посредине склона, будто зацепившись за скалы. Воздух чистый и какой-то густой и вкусный. Восторг!

Тропа вроде есть. Она сразу же ныряет под деревья и круто ведёт в гору. Но крутизна! Крутяк, нет более подходящего слова. На первых сотнях метров приходится продираться несколько раз напрямую по тайге. Чуя переполнена из-за дождей, и тропа местами подмыта. Лезем, лезем, лезем… Пот глаза заливает. Тропа меня смущает. Слишком мало она нахожена, чтобы быть туристской. В просветах деревьев видим посёлок на той стороне реки. Чуя отклоняется к нему и делает петлю в этом месте, круто сворачивая почти под прямым углом, огибая одну гору и ныряя между двух других. А наша тропа неожиданно ведёт вниз и выводит… на берег, на две узких колеи, идущих через луг. Опять смущение: дорога теперь не то, чтобы торная, но по ней явно ездят на телегах. Трава примята и так, что на ней цветочки не растут. Проходим летник – балаган, в котором ночуют летом пастухи и охотники. Возле него отдохнули. Я сфотографировала Саню и еле увернулась от камеры сама, чтобы он меня не запечатлел, красную, распаренную, с каплями пота на носу. Иду тяжко, как всегда в начале пути. Знаю, что втянусь, на это уходит обычно два дня.

Под ногами полянки дикого лука, земляники, не луговой, а именно лесной земляники. Не удержалась от соблазна, срываю и жую на ходу. Вот уже и селение на том берегу позади, а тропа уткнулась в Чую, через которую перекинут в этом месте полуразрушенный висячий мост. От моста вправо уходит хорошо нахоженная тропа. Она ведёт на стоящую особняком крутую лысую горку, похожую на яйцо. Видно, как тропа вьётся по этой горке. Неужели нам туда? Как-то не верится. Ещё одна тропка идёт вдоль Чуи, по самому берегу. Переглянувшись, мы решительно сворачиваем на неё.

В выборе дороги ошиблись. Через несколько сот метров тропа утыкается в скалу. Река в этом месте сдавливается огромными и совершенно непроходимыми скалами, вода идёт через эти щёки с рёвом. Поскучнели мы с Саней: ошиблись, надо возвращаться к лысой горке. Время дневное уходит, Сане это очень не нравится, и он начинает торопиться. Взбирается на эту горку чуть ли не бегом и мне помогает вскарабкаться. Отдышались на верху, пощипали землянику, которой здесь полно. Гадаем, правильно ли идём, по нужной ли нам тропе. На счастье, из тайги вышла нам навстречу группа. Ребята измученные, грязные, усталые. Приветствуем их:

- Ребята, эта тропа к озеру ведёт?

- Да. Разветвляется за перевальным плато только. Там возьмите влево, переправьтесь через речку. Плато тяжёлое, ходьбы часов на четыре-пять, без стоянок и без воды.

- Что-то вы не радостные?!

- Дожди замучили. Ни одного дня без дождя! А на озере снег. Как на плато выйдете, там вначале сыро. Вы прижимайтесь к левой стороне. Грязь перебредёте, там дальше тропу видно будет.

Обрадовались мы с Саней, что на верную тропу встали. Взвалили на себя рюкзаки, потащили это буквально наше жизнеобеспечение: в рюкзаке наш дом, постель, свет и тепло, гардероб и хозяйственная утварь, холодильник и шкаф с продуктами. Тропа идёт высоко по левому берегу Чуи. Врубается в карнизы, иногда опасаешься, что соскользнёшь с неё, мокрой и грязной, покатишься вниз в кусты. По склонам стеной стоит дикая нетронутая и нехоженая тайга. Местами, где расступаются скалы, деревья подходят к самому берегу. По сторонам то крутолобые скалы, то буреломник. Суровы здешние горы. Понимаю, почему Северо-Чуйский хребет получил название «Альпы». Альпы потому, что гребень хребта состоит из целого ряда пирамидальных вершин, острых, разделённых глубокими седловинами. Имеют формы, называемые альпийскими, похожими на формы Альп Швейцарии. Поднимались по этим горкам вверх и каждый раз возвращались почти к самому берегу, с разочарованием замечая, что сейчас вновь придётся набирать высоту.

В самом начале пути просматривалась с тропы на правом берегу большая терраса без единого дерева или кустика. Я для себя назвала её аэродромом. Сориентировалась на неё и всё ждала, что вот-вот мы поднимемся настолько, что она окажется внизу. Поднялись даже выше, но тут тропа опять пошла вниз, вниз, вниз. И вот стоим в глубокой впадине. Кажется, что находимся на дне глубокого колодца. От берега тропу отгораживает огромная отвесная скала. Из-за неё доносится гул реки. Позади крутяк и впереди крутяк, пятачок земли на дне колодца всего в несколько десятков квадратных метров. Охватывает тревога, внешне беспричинная. Чуть посидели на двух валунах, будто специально приготовленных в качестве стульев, послушали глухую тишину сквозь гул реки за стеной. Не слышно здесь птиц, не шумят кроны деревьев, нет посвиста ветра. Под ногами мох и камни, на ветвях висят пряди мхов, сумрачно. Удивительное творение природы, зачарованное, но мрачное местечко. Надолго не задержались, не сговариваясь, заторопились надеть рюкзаки и полезли вверх.

Что за ужас, эта тропа. Грязь, следы скольжения во многих местах, и действительно трудно удержаться на очень крутом склоне. Видно, что тропа вьётся серпантином, а, лучше сказать, идёт зигзагом, и во многих местах частые пролазы в кустарнике – попытки спрямить путь. Буквально распластываешься на склоне, трудно дышать в буйных зарослях влажными испарениями трав. И ни малейшего ветерка нет, да и, чтобы продуть этот чащобник, нужен очень сильный ветрище.

Наконец, выбираемся, грязные и потные, из грандиозной ямы наверх и оказываемся на равнине. Контраст разительный. Перед нами огромный луг с редкими деревьями, залитый солнцем и душистый. Сразу видим заросли малины слева от тропы. Малинник - с необобранной ягодой. И мы отрываемся по полной. Сбросив рюкзаки на тропу, горстями набиваем рты. Ягода здесь мелкая, но вызрела под солнцем, сладкая. Догадываюсь, что такие места и здесь редки, надо воспользоваться дарами природы, неожиданным праздником живота. Но Саня суров: надо идти, ведь пока не попалось ни одной стоянки.

Долго идём по открытому месту. Тропа хорошо набита, трудностей в этом месте никаких нет. Часа через полтора ходьбы начинается понижение рельефа. Справа появляются скалы. Спускаемся, теряя высоту, вниз, к реке. Отлично просматривается справа скальная стенка с живописным красивым водопадом. Горная речка Орой сваливается с высоты висячей долины, образуя внизу крохотное озерцо, из которого продолжает свой путь в Чую. Мы в устье речки, здесь брод. Саня разувается и лезет в воду. Меня перспектива ледяного купания не радует. Прохожу чуть дальше по берегу и вижу, удобно легший поперёк русла, ствол кедра. По нему и перехожу на другой берег. Почему-то балансировка на брёвнах всегда доставляет мне радость от того, что могу это проделать. Я не боюсь высоты и хожу по брёвнам с удовольствием, усвоив навсегда урок: смотреть не вниз, а вперёд, тогда не закружится голова от созерцания бегущей воды, информационный поток стабильный.

На том берегу укромная полянка, укрытая зарослями ивняка. На ней место для двух палаток, хорошо оборудованное кострище. Сохранились рогульки для котелков, есть жерди, хорошо ошкуренные бревна-скамьи. Всё пологое место, поросшее ивняком, ограничено со всех сторон скалами и крутыми склонами, лишь по центру вытекает в расщелину река. Смотрим карту. Впереди опять очень резкий подъём на гребень горы, в верховья Ороя, а уже вечереет. Мы устали – первый день пути, полные рюкзаки и горки альпийские умотали обоих.

Вот они, горы, настоящие горы, где нет скопления людей, где только земля и небо, тайга и облака над головой. Разбиваем лагерь и устраиваемся на ночлег. Готовим ужин, умываемся и отмываемся от грязи. Саня чуть облегчает рюкзак, сделав продуктовую заначку на обратный путь, мы это практикуем, чтобы не носить взад-вперёд лишний груз. Находим в скалах хороший карман и прячем её, завалив камнями. Сумерек в горах не бывает. Солнце ушло за хребет, и сразу пала ночная тьма. Дефицит сна у нас такой огромный, что проваливаемся в сон мгновенно.

Просыпаюсь так же мгновенно от острого чувства тревоги. Палатка ходит ходуном, кто-то дёргает растяжки, слышно фырканье коней. Темень, ничего не видно, да ещё туман в низине. В тайге опасаешься больше людей, чем животных. Вылезаем из спальников выяснять, что делать. Окликаем на два голоса: «Кто там? Что нужно?» В ответ только фырканье. В низину на водопой спустился табун коней. Их много, больше десятка только вокруг палатки. Задевают растяжки, котелки у костра. Похоже, табунщиков нет, или они затаились. По-настоящему страшно находиться среди больших и сильных полудиких животных. Машем руками, орём: «Пошёл вон!», отгоняем коней к воде.

Успокаиваемся не сразу, прислушиваемся, не подкрадывается ли кто, слушаем долго перестук копыт, ржание и фырканье. Люди не проявились, и мы снова засыпаем.

26 августа

Просыпаюсь от ощущения чего-то необычного. Догадалась: тишина. Встаю, полная сил и энергии, всем тем светлым и радостным, что дают горы. Чудесный ранний рассвет. В нашей котловине ещё туман, но чувствуется, что день будет ясным. Готовим завтрак, сушим тент, укладываемся. С тоской смотрю на высокую крутую гору. Мы у подножия, с неё стекает Орой, и, чтобы посмотреть на вершину, приходится задирать голову.

- Саня, нам точно на неё забираться надо?

- Чего волнуешься, всего-то одна завитушка на карте, - посмеивается товарищ, - мигом забежим!

Выходим на тропу. Сразу же начинается серпантин на крутяке. Вначале он не тяготит. Тропа свечкой уходит вверх, приходиться упираться, «рыть носом» землю. С каждым набранным метром высоты открываются всё новые и новые дали. Остановишься передохнуть, оглянешься, и душа в восторге замирает. Дали - пестроцветные. Горы тянутся кулисами, и ярко проявляются в ясные утренние часы цвета: красные, желтые, фиолетовые, зелёные – на первой; синие, фиолетовые, серые – на второй; исчезающе голубые – на третьей.

Страстно люблю горы. Любая страсть – разрушающая сила, кроме гор. Горы созидают мою душу. Здесь я ощущаю глубину жизни без ханжества. Меня часто спрашивают:

- Чего тебя в горы тянет, чего ты там забыла?

Да, я что-то забыла, но что именно, не знаю. Только чувствую, что всё здесь имеет смысл, и пусть он ускользает, но в городе даже и намёка нет на это ощущение. И есть ощущение, буквально физическое, благодати Божией. И бывают моменты благоухания. Вот сегодня на тропе, после душного туннеля в травах под пологом кустов и деревьев, вдруг пахнуло на каменистом открытом участке ладаном, и закружилась голова.

Долго лезем, с остановками на передых, на гребень. Наверху, на узкой перемычке- седловине, оглядываемся. Налево идёт проход между скал в Оройское ущелье, а направо - выход на макушку скалы у водопада, под которой стояли мы лагерем сегодня ночью. На макушке есть стоянка, там кострище. Оглядываемся и на дали, застывшее море хребтов. Краски уже изменились, пошла дневная дымка, но пейзаж по-прежнему великолепен, грандиозен. Долина Чуи осталась внизу, нам сейчас подниматься на перевальное водораздельное плато между Чуей и Аргутом, а эта река бассейна Катуни.

Далее тропа идёт по дну узкой долины вдоль правого берега Ороя. Ущелье заросло ёрником и мхами. Недалеко от входа в ущелье попадается стоянка, а минутах в пятнадцати – вторая. Эта - неудобная, у самой воды. Костёр запалить можно, а ставить палатку – проблематично, слишком сырое место. Здесь перекусываем финиками и курагой, Саня доедает утреннюю рисовую кашу с молоком и остатки сгущёнки. Тропа переходит в этом месте на левый берег Ороя и далее идёт по нему. Перебрели реку, и пошли дальше.

Ущелье очень узкое, с крутыми высокими бортами, поросшими кедрачом. Оно кажется сумрачным из-за чернохвойника. Впереди венчает ущелье серо-жёлтый голец. Тропа идёт по корням деревьев и камням, влажная и грязная, скользкая. Речки совсем не видно в кустах, но слышен шум бьющейся о камни воды. Ущелье наклонено, это длинный тягун. Я втянулась в ходьбу, адаптировалась. Вот уже поднялись к гольцу, на его плечо, а тропа вдруг резко, под прямым углом, сворачивает на самом верху направо. Здесь проходит граница леса. Выход из ущелья на плато оформлен пятью ступенями, словно поднимаешься из подвала долины Ороя на поверхность поля плато. Далее открывается свободное пространство, ограниченное с одной стороны редким низкорослым кедрачом, с другой – гольцом, похожим с высоты, на которой мы находимся, на увал. Позади ущелье, а впереди – вход между двух скал на само водораздельное плато. До плато идёт подъём-тягун, но недолгий, метров шестьсот. Здесь впервые за день попадается навстречу человек, альпинист-одиночка.

Приветствуем друг друга. Спрашиваю, чего ждать от тропы.

- Сейчас выйдите на плато. Оно – безводное, на четыре-пять часов ходьбы до каньона и границы леса. На входе мокрое верховое болото, на нём берите влево, прижимайтесь к скалам. Тропу там найдёте, как перебредёте топкое место. Это снег подтаивает на гольцах, льда нет. Направо тропа ведёт к летнику. Там изба, переночевать можно. Иногда там алтайцы бывают. Счастливого пути! Может, вам повезёт с погодой больше, чем мне. Но вы поздно выходите!

Саня, не дослушав, уходит вперёд. Минут через пять иду за ним, но его уже не вижу. Обхожу скалу, уклоняясь влево, как советовал альпинист. Действительно, очень топко, следы по топи в разных направлениях. Прыгаю и я с кочки на кочку, чуть промочила ноги. Вот, кажется снова тропа, здесь значительно суше, чем на входе. Высматриваю Саню, но его нет на тропе. С удивлением вижу его справа от тропы и уже довольно далеко. Бодро шагает по направлению к Чибиту. Кричу, пытаясь остановить, но очень далеко, голос ветром относит. Машу руками. Он остановился, наконец, оглянулся. Тоже машет мне, приглашает подойти к нему. Настаиваю, что стою на тропе. Саня долго прыгает по кочкам, чертыхается. Ругается, говорит, что нужно останавливаться на ночлег, вон там, вдали, изба, либо в кедровник возвратиться. На часах всего семнадцать часов, можно сделать несколько ходок. Настаиваю, что раз хорошо идётся, надо идти. Мы в хорошей форме, плато наклонено в сторону каньона, изматывающих подъёмов не будет. Не сразу, но он сдаётся.

И мы пошли по плато. Оно представляет собой огромную котловину – блюдо, окаймлённую по горизонту гольцами. Они кажутся низким зазубренным гребешком, но высота самого плато за две тысячи метров. Свободно гуляет и посвистывает над ним высотный ветер. Открывается великолепный простор. Величественная грандиозная картина неба над головой. Над всеми гольцами белые пухлые облака и не понять, облака или снега лежат на вершинах.

Первый час идётся легко. Я радуюсь, что ещё ближе приблизимся сегодня к цели. Саня давно убежал вперёд, я его и не вижу. Остановок решили не делать, ходок не соблюдать, пока не пройдём перевал. Наслаждаюсь картиной театра облаков. Они на моих глазах из белой пухлой перины перестроились в башни, потом встали над горами огромными столбами. Столбы всё растут и становятся трёхцветными: верхнее белое облако подпирается снизу серым, а то, в свою очередь, выталкивается наверх сине-сизым. Впереди, по ходу тропы, скапливается под ними тьма. И вдруг вся эта громада двинулась стеной на плато. Оглядываюсь назад, там белая армада облаков окрасилась багрово-розово-лиловыми тонами феерического заката.