Гартвич Татьяна « Алтайский дневник» (стр. 3 )

Господи, нам бы перебежать плато до дождя. Куда там! Чёрная стена приближается молниеносно и, почему-то, с воем. Ударил ветер так, что вышиб дух, я задохнулась. Изловчилась, набросила на плечи дождевик из полиэтилена, пока майка не намокла. Надо бы и свитер надеть, но он в рюкзаке, останавливаться, доставать и надевать – долго, время потеряю. Иду, проталкиваюсь грудью сквозь ветер, он как плотная стена. Чёрная стена налетела дождём и снегом. Иду ритмично, стараюсь не терять темп. Главное на маршруте – иди и надейся на свои ноги и дыхание. Это как раз моя слабость, поэтому экономлю движения и силы. Разговор с самой собой: считаю «раз-два, три-четыре», и снова счёт начинаю. Стихия вызывает восторг и ужас. Наедине с природой нельзя отделяться от неё стеной, нужно стать частью её. Но как сейчас это осуществить? Чем стать, ветром, тучей?! Я заметно устала, но знаю, что впереди - долгий путь, и незачем тратить силы на переживание и страх. Вижу себя со стороны – облепленное мокрым снегом человеческое тело упрямо переставляет ноги. Приходит образ дорожного катка. Что ж, пусть будет каток.

«Не надо прогибаться под изменчивый мир, пусть этот мир прогнётся под нас! - выкрикиваю я снова и снова. «Ветер, Ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч!» Пропусти меня к каньону, Господин Ветер, ты прекрасен, пропусти меня, пропусти! Ты действительно могуч. Иду, иду, бесконечно иду. Сани не видела несколько часов. Мрак позади, но бреду в серой мути, под дождём и снегом. Очень хочется надеть свитер, но всё не решаюсь остановиться. Мокрые ремни застывшими руками долго буду расстегивать, да и промочить вещи нельзя, впереди - ночь, и надо будет переодеваться в сухое. И я терплю, стараюсь лучше прижать рюкзак к спине, чтобы не терять остатки тепла. Совсем уже в сумраке плато остаётся позади.

Иду по тропе к горе справа, с левой стороны ревёт внизу река. Краем глаза замечаю, что кто-то поднимается от неё по склону. Вглядываюсь, вижу, что это Саня. Снимает с меня рюкзак и кричит:

- Ты чего ползёшь? Захотела в ночь прогуляться под снежком, так шевели ногами! Зачем на Аргут пошла?! Нам на ту сторону, внизу брод, - и бросается бегом по склону вниз.

Спускаюсь на негнущихся ногах вслед за ним.

- Ты уверен, что здесь брод? Такой напор, что собьёт!

- Будем идти по валунам.

Речка небольшая здесь, в верховьях. В другое время возможно её по валунам перейти. Сейчас бешеный грязный поток перехлёстывает через камни. И, конечно, в середине реки самые большие и высокие валуны, потому что мелкие река давно унесла. Саня присматривается, примеривается и прыгает, с трудом удерживаясь на мокрых камнях. Машет мне с того берега, чтобы быстрей переходила. А я боюсь, у меня застыли ноги и плохо слушаются. Разминаю мышцы. Сразу на валун не запрыгну, поэтому нужен ритм. Считаю про себя и, чтобы не сбиться, переступаю с ноги на ногу. Раз-два…. Бросаю тело вперёд. Один камень, второй, вот самый высокий, уф, хватаюсь за Санины протянутые руки и удерживаюсь на ногах.

Саня опять убегает. Снова иду по тропе, вернее, по тому, что от неё осталось. Идёт дождь. Каньон голый, ни одного дерева в округе, только хаос камней. Тропа ведёт по склону, склон плывёт. Проскальзываю и на участках с землёй, и на мелком мокром щебне, с трудом сохраняя равновесие. У скальных стенок с карнизов поливает потоками, скатывающейся ручьями, воды, будто вёдра на тебя выплёскивают. Иду медленно, оберегаясь от ЧП. Сейчас сломать руки и ноги или свалиться в бешеную воду вполне реально. Главное, не терять ритм. Опять шепчу ритм про себя. Как хорошо, что на мне рюкзак! Он так согревает спину. Давно не чувствую его веса. Каньон ведёт вниз, вниз. Граница леса не приближается. Прошёл ещё час. Стемнело. Вижу Саню, вышел мне навстречу. Нашёл единственную крохотную площадку, на которой можно поставить палатку, она на самом берегу. Пытается отнять у меня рюкзак, я сопротивляюсь – с ним теплее, он сейчас не тяготит, а радует.

«Ровная» площадочка поросла ивняком. На свободном клочке растут два хилых кедра, на пяточке земли – след костерка. Вижу, что Саня в панике, злится.

- Саня, поставим сначала палатку, переоденемся в сухое, обязательно, а потом ужином займусь.

- Какой ужин, - взрывается он, - дров нет, чем костёр поддерживать?!

- Не паникуй! Сможешь колышки нарубить?

Он достаёт топор. Делаем всё быстро и слаженно, хотя и через силу. Через пять минут у нас стоит палатка. Саня бьётся с костром, а я организую ночлег: стелю на дно полиэтилен, раскладываю коврики, достаю спальники, устраиваю изголовья. Переодеваемся в сухую одежду, переобуваемся и меняем носки. Наконец-то надеваю свитер и куртку, блаженное тепло растекается по телу, но ненадолго. Тело меня не слушается совсем. Надо набрать воды в котелки, а для этого свеситься с шестидесятисантиметрового обрывчика и зачерпнуть её из бешеного потока. Это удаётся с седьмого захода. Сане удалось разжечь костерок, и он вопит:

- Что ты копаешься?! Давай быстрей! Сейчас прогорит, дров нет, нечем поддержать огонь, как ты не понимаешь?!

Понимаю всё. Ох, некстати Саня паникует и злится, сейчас нужно спокойствие. Копошусь потому, что никак не могу удержать воду в котелке: струя с такой силой ударяет о дно, что вода выскакивает обратно. Длины моих рук не хватает, чтобы, повиснув на одной руке, удержать тело на берегу, и удачнее повернуть в воде котелок другой рукой. Удаётся набрать кружки на три.

- Горе ты моё! Следи за огнём!

- Перелей в другой! – кричу я, но он успевает выплеснуть воду.

Саня делает пять шагов к берегу, и повторяется та же картина: одна попытка, вторая. Он поступает по-мужски, С силой вдавливает котелок в воду, намочив рукав, и быстро выдёргивает. Эффект тот же, в котелке воды на две-три кружки.

- Санечка, нам хватит сегодня. Чаю попьём, лапшу заварим, а завтра будет виднее.

Огонь чахнет. Я вырываю из дневника несколько страниц, собираю упаковки и всё, что можно бросить в огонь. Обдираю мох, от самых стволов отгребаю верхний мокрый слой опавшей хвои и откапываю сухие хвоинки, бросая в костёр буквально по крошке. Сане удаётся обрубить мокрые корни ивняка, выпиравшие наружу. Пытается сломать и ветви кедра, но не один он такой догадливый на этом месте, внизу всё давно обломано, а до верхних ветвей сейчас не добраться. Он бьётся у костра, дует, машет мокрой майкой, пытаясь раздуть пламя. В котелке булькнуло пару раз. Хватаю его и заливаю китайскую лапшу в одной кружке, завариваю чай во второй, щедро насыпаю сахар, опускаю пакетик и листья чёрной смородины, припасённой сегодня на тропе у Ороя. По обычной своей привычке всегда набиваю карманы, попадающимися по пути, шиповником, листьями смородины и малины, душистыми целебными травками, диким луком. Протягиваю Сане кружку.

- Нет, ты сначала, - говорит он и отводит глаза.

- Друг мой, нас здесь двое. Если ты восстановишь силы, ты спасёшь нас обоих. Если я восстановлюсь, то вряд ли моя помощь будет результативной. Знаю, что ты меня не предашь и не бросишь. Давай сейчас без церемоний, пей и ешь, потом, если удастся, сделаем ужин для меня.

Он берёт кружку и, обжигаясь, пьёт горячий сладкий чай. Я выплёскиваю остатки кипятка на вторую порцию, пока он торопливо ест лапшу. Мокрые ветви чуть подсохли, чахлый костёр отчаянно дымит, но, всё же, разгорается, согревая ещё три кружки воды.

- Таня, я этого никогда не забуду.

- Я тоже. Плато меня поразило, такое оно величественное.

- Мрак этот перевал, но я не о нём. Я о том, что ты меня первым напоила и накормила, хотя я мужик и сильнее тебя. Неосторожно мы поступили. Могли погибнуть сегодня. Да и сейчас ещё шансов мало. У тебя, что, совсем страха нет? Откуда твоё бесстрашие?

- Бесстрашие это не только отсутствие страха. Бесстрашие – это полная работоспособность всего организма в минуту опасности. Ты, что, плачешь?! Брось. Прости меня, что настояла на переходе. Мне хорошо шлось, втянулась. Кто же знал, что плато бесконечное, и будет непогода. Уверена была, что ходки соблюдаются и стоянки есть. Пятичасовый переход и вправду тяжёлый. Тебе спасибо, что не неволил. Я ровно и спокойно шла

- Могли бы поскользнуться и сломать руки-ноги. Как тогда выжили бы под снегом? Давай закругляться, ночь уже давно. Не стоит мокнуть. Я восхищаюсь тобой, Таня.

С плато и со снегов каньон со скоростью железнодорожного экспресса продувает холодный ветер, да и у воды всегда холодно и сыро, а до неё сейчас метра три всего, и дождь со снегом идёт. Сказывается и большая высота, усталость и переутомление. Но между нами живой отлаженный ток, вот почему мы вместе. Пришло, как ни странно, именно в эту минуту, чувство удовлетворения и ощущение любви ко всему на свете, как всегда после сделанной работы. Убираем под тент котелки и делаем последние дела. Саня уже в палатке. Слышу его стоны. Оказывается, потянул и застудил спину. Он, как и я, шёл сегодня в одной майке, но я надела дождевик, который спасал меня от ветра.

- Как хорошо и вовремя попалась эта площадка. Просто дар небес. Без неё мы не смогли бы с удобством устроиться на ночлег. Пришлось бы сидеть ночь на каком-нибудь камне среди потоков ледяной воды. Могли не выдержать, устали и замёрзли всё-таки.

- Зря ты так. Устроили бы шалаш из тента. Не сдались. Всё, Саня, успокаиваемся, всё позади. Давай разомну тебе спину. Может, поможет.

У меня нет сил даже в спальник забраться, но надо. И, кряхтя и постанывая, всё-таки вталкиваю себя в мешок. Саня делает то же самое. Развернулись друг к другу спинами, чтобы чуть-чуть согреться, попытались уснуть. От усталости это удалось не сразу. Ночью несколько раз просыпалась от холода, поджимала в спальнике ноги, сворачивалась в клубок. Потом провалилась в памятный сон.

Приснилось мне, будто сижу на берегу Катуни под Верх-Уймоном. Это выезд после какой-то международной конференции, иностранцев полно, операторы с камерами ходят. Разговариваю с двумя индусами. Один из них художник, другой – бизнесмен, и я это откуда-то знаю. Разговор идёт на английском. Переводит знакомый товарищ, жена которого только что в сари танцевала индийский танец. Спрашиваю, понравилось ли выступление. Индус - художник мрачнеет и отвечает уклончиво, что он тронут стараниями русской женщины, но он видел танцы Апсары-Рани.

- Кто она? – спрашивает товарищ.

В этот момент чувствую, что кто-то чужой пролез в мои мысли и безмолвный голос говорит мне:

- Не пугайтесь, это я, Апсара-Рани! Я здесь, скажите художнику. Я его возлюбленная.

- Танцовщица, - отвечает художник. – Гениальная танцовщица, которую я любил. А танец русской… Он правильный, но, как бы это сказать, пародийный танец старухи, танцующей девочку. Темп не тот, жесты корявые. Понимаете ли Вы то, что хочу сказать? Ваша жена танцевала раннее утро, но вот этот жест, - и он делает движение пальцами, - может означать радость, а чуть изменён наклон пальца – и это уже непристойность.

Я вдруг, сама не понимая, как это сделала, демонстрирую движение юной девочки и отвечаю:

- Это девочка.

Мои руки и ноги выворачиваются со скрипом в разные стороны, независимо от меня:

- Это девушка.

Позы мои меняются молниеносно, убей меня, не повторю ничего подобного!

- Женщина, . ..старуха, весна, лето, осень, зима.

Художник восторженно смотрит на меня:

- Моя Апсара-Рани именно так станцевала бы!

А я внезапно осознаю, что отвечала на чужом языке, что понимаю язык индуса. В сознании пугливая мысль: чужой дух вселился в меня, будет раздвоение личности, я потеряю себя.

- Я Вашу личность не трогаю, я заняла свободное место. Пожалуйста, позвольте побыть в Вашем теле двое суток! Я долго ждала этого момента! Долго готовилась, ждала подходящей ситуации и подходящую личность. Я получила возможность пробыть на Земле двое суток, но у меня нет на это разрешения. Я не причиню Вам вреда! Я должна станцевать для него танец, который обещала. Уступите мне Ваше тело! Я сделала так, что Вы теперь можете понимать наш язык и Ваше тело станцует мой танец. Скажите ему, что Апсара - Рани здесь.

- Какой танец, мне сорок пять лет! У меня неподатливое неуклюжее тело, это же смешно! Что я буду вытворять на этой поляне, здесь полно народу, меня сочтут сумасшедшей.

- Умоляю…. Это единственная возможность, меня накажут…. Вы согласны? Вы согласны! – пропел во мне чужой ликующий голос.

Тело моё вскочило с земли и прошлось в танце перед индусами. Оно выделывало немыслимые па! Я ощущала, как проворачиваются суставы, как натягиваются и сжимаются мышцы. Господи, стройностью не отличаюсь, бёдра тяжёлые, груди опустились. А бедро моё качалось вбок маятником, живот описывал круги, пальцы рук что-то в воздухе рисовали.

- Апсара-Рани, Апсара-Рани так танцевала танец дня! Её танец!

С поляны, от всех палаток начал подходить народ. Кто-то покрутил пальцем у виска. Ну, это наши, иностранцы более терпимы к проявлению чувств. Операторы развернули объективы в нашу сторону, и те, у кого были с собой видеокамеры, к ним присоединились. Индусы меня хвалят:

- Вы замечательно танцуете наши танцы!

- Это не я! Это Ваша Апсара. Она здесь, в моём теле. Хочет станцевать, что обещала, - упавшим голосом говорю я, - не знаю, но она, почему-то, из всех на поляне именно меня облюбовала.

- Она не ошиблась, в Ваших глазах видна Душа. Апсара-Рани, я люблю тебя. Если ты здесь, танцуй, не теряй времени! О боги, спасибо!

И я начала танцевать, то есть не я, а она во мне. Это был многочасовый концерт под открытым небом. Тело моё устало и болело, мышцы сопротивлялись. Я порхала бабочкой, взлетала птицей. Художник и второй индус только просили: танец дождя, танец ветра, танец жатвы, танец, танец, танец…. У снимавших кассеты чистые закончились, только индийский оператор снимал до конца.

На рассвете очень холодно, но индус-бизнесмен зовёт меня из палатки.

- Станцуйте танец желания вон на той галечниковой косе. Десять тысяч долларов Ваше вознаграждение. Танцуйте обнажённой. Мой оператор будет снимать. Вас увидят вся Индия, весь Восток.

- Ребята, да вы что?! Это же не я танцую!

Вижу, как художник закрывает глаза ладонями. Кажется, или стыдится на самом деле? Холодно как! Спать хочу, тело болит, не хочу ничего, тем более танцевать. И вдруг голосом не своим отвечаю:

- Риши, не сердись! У этой женщины двое детей, для которых нужно купить жильё. Поблагодарим её. Это же мой хлеб, я танцовщица!

Пугаюсь: вот уже и голос не мой! А ноги тащат меня к берегу. Оставляю одежду, иду по ледяной гальке на край косы, стою у потока воды. Туман плывёт над рекой. Замираю, присматриваюсь. Начинаю повторять движение тумана, раскачиваюсь, замираю, взлетаю. Чувствую, что это прекрасно. Вдруг тело мгновенно тяжелеет, коченею, галька, которую до сих пор не замечала, больно впивается в ступни. Суровый мужской голос набатом звучит у меня в голове:

- Апсара-Рани! Ты преступила закон Вселенной. Ты вступила в мир смертных! Ты использовала чужое тело! Наказание тебе: ты лишаешься навсегда своего Дара! Наказание этой женщине: она примет твой Дар, чужой Дар! Пусть останется с ней понимание языка, иначе ей не реализовать Танец.

Голоса утихли. Вроде я сама собой стою голой на холодном ветру. Бегу к одежде. Легко бегу. И понимаю, когда оператор, прижимая ладони друг к другу в приветствии, кланяется и говорит:

- Спасибо, русская Апсара!

Художник спрашивает вопросительно:

- Апсара-Рани?

- Её больше нет. Её наказали, передав мне какой-то её Дар. Думаю, что это способность к танцу. Я старею, она сделала неудачный выбор тела.

Он целует мне кончики пальцев рук и ног, а меня почему-то пронзает боль. Оказываюсь сразу в Новосибирске. Телефонный звонок:

- Индийский посол видел фильм с какими-то Вашими танцами. Приезжает с визитом специально, чтобы их посмотреть. Танцевать будете на обкомовских дачах.

Ещё звонок:

- Посольство Индии приглашает танцевать по случаю дня независимости.

Танцевать, танцевать, танцевать… Мышцы болят, всё тело болит. Нужно всё время двигаться. Дома ничего не успеваю делать. Кто-то суёт в руки газету, читаю: «Некая русская бабёнка в Сибири вдруг начала танцевать индийские ритуальные танцы. Возомнила себя храмовой танцовщицей, получила прозвище Апсары, трагически погибшей, известной на Востоке, артистки. Как ни странно, талант нашей доморощенной жрицы получил признание в Индии, куда сибирячка отправляется на гастроли по приглашению индийского правительства. Заводы стоят, дети голодают, но верчение задницей нынче в цене».

Я в Индии. Вопреки моим представлениям о ней, там холодно. Танцую в мрачных дворцах, на сквозняках, меж каких-то колонн. Танцую в шортах и маечке. Кто-то говорит:

- Русская Апсара не берёт вознаграждение за свои концерты, но она нуждается в сценическом одеянии. Свои пожертвования отправляйте в номер отеля.

Несут и несут коробки с сари. Ткани замечательно выглядят, но одежду непременно почему-то надо примерять. Всё время приходится раздеваться, кондиционеры гонят ледяной воздух, а сари тонкие, совсем не греют. Несут холодные браслеты на руки и ноги. Принесли от раджи изумрудное колье с огромными камнями, которые холодят шею. Домой бы, там отопление работает. Обещали показать Гималаи, и я прошу устроить приезд Сани, потому что с ним в горы хожу. Сегодня концерт на ветру. Я на сцене, Саня сидит в середине прохода. Потерплю я эту Индию, Саня так о ней мечтал, пусть её посмотрит! Кто-то бросает в меня гранату. Она взрывается, а я в это время кланяюсь, стоя на одной ноге, и немыслимо вывернув вторую. Вижу, как Саня бежит навстречу осколкам и валится под рампой. В этой позе ползу на край сцены, чтобы посмотреть, жив ли он. Все шумят, гул…. Под крылом снега. Гималаи, гигантские складки гор, облака клубятся, лавины по склонам. Саня в оранжевом балахоне тибетского монаха идёт босиком по снегу, и я понимаю, что он нашёл монастырь, где хочет остаться. Как же здесь холодно! Я не могу здесь танцевать, тело тупое.

Зовут к Сатье-Бабе. Я пугаюсь: он же всё знает! Шепчу старцу:

- Это не мой Дар

- Знаю. Твой Дар – книга о твоём времени. Ты её написала. Держи!

- Ну зачем так?! Я хочу сама! Хочу быть самой собой.

Он делает движение пальцами, из воздуха возникает и плывёт ко мне без чьей-либо помощи обыкновенная шариковая ручка.

- Вот твоя книга, пиши сама! – и протягивает стопку листов, пролистнув их веером так, что в лицо мне дунул холодный ветер. Я беру листы и ручку. Где писать? Кругом снег. Смотрю на лист, на нём появляются слова, а я ещё даже не начинала! Плачу от обиды: с меня хватит, еду домой.

Очутилась в аэропорту. Грузят мой индийский багаж. Слышу, как просят заполнить таможенную декларацию. Пишу: «Сценическое снаряжение в количестве штук…». А я и не знаю, что у меня в багаже, сколько чего. Подходят служащие аэропорта и просят станцевать что-нибудь на прощание для них и пассажиров, прямо в зале ожидания. Иду. Начинаю движение, а руки-ноги меня не слушаются! Гул аэропорта, что-то говорят на непонятном языке, что-то просят, хлопают в ладоши. Стою в круге и счастливо улыбаюсь: я не умею больше танцевать! Тело моё. Говорю об этом по-русски, никто меня не понимает! Пожимаю плечами, иду в самолёт. Жалко, сари красивые, да зачем мне в Сибири сари? И колье с браслетами красивые. Мне бы раньше их подарили, когда стройная была, а сейчас тело не гнётся, затекла вся.

Открываю глаза, а передо мной белый шёлк палатки и шум. Где я опять? Шея болит, руки-ноги болят. Улетела я в Россию, или в Индии где-то? Господи, так это сон?! Я же на Шавлинские озёра иду, вчера плато перешли. А ну-ка, Апсара-Рани, пошевели ногами, командую тебе! Тело тупое, ноет, слушается с трудом. Я – в походе. Проснулась. Надо же, такое приснилось, и так ярко. В Индии замёрзла!

27 июля. Берег К - берег Шавлы.

Шевелись, Апсара! Вставать надо. Неуклюже выбираюсь из спальника. Апсара в моём лице раскорякой выползает на мокрый берег. Шумит-ревёт неугомонная река. Солнышко греет, но довольно холодно у воды и, высота сказывается. На каждом листочке редких здесь низкорослых кустов сверкает бриллиантом капля воды. По ту сторону речки голая рыжая гора. Склоны её завалены до самого берега камнями, видно, что она камнепадная. Наш, левый берег, местами задернован, но, в общем-то, тоже голый и каменистый. Ущелье уходит вниз, и там, вдалеке, просматриваются куртины деревьев. Склон над палаткой не просматривается, мешает видеть скальный выступ, под которым идёт тропа. Стою на относительно ровной крохотной площадочке и удивляюсь, как умудрились мы вчера в темноте её не прозевать и приткнуть меж кустов и камней палатку. Места для костра только-только хватает меж двух валунов и корнем хилого, искорёженного суровым климатом высокогорья, деревца, единственного в обозримом пространстве верховьев каньона.

Вытягиваю из под тента мокрые рюкзаки и ставлю их к стволу – пусть просушатся. Достаю киперную ленту и натягиваю меж кустами вместо верёвки. Развешиваю сушиться куртки, майки, штаны, раскладываю на камнях обувь и носки. Откидываем тент, ему и палатке тоже надо сохнуть. Горное солнце творит чудеса. На наших глазах за полчаса всё выветривается и просушивается. Удалось наладить хороший костерок и приготовить солидный завтрак и котелок чаю. Сидим, наслаждаемся едой, беседуем. На маршруте не до разговоров, приходится упираться. Обсуждаем вчерашний день.

После труднейшего многочасового перехода под дождём, градом и снегом я чувствую себя не совсем здоровой. Тело тупое – это от физической усталости, это пройдёт, но вот неприятное ощущение воткнутого в спину кола остаётся, не знаю, что это такое. Несмотря на огромные физические нагрузки, в горах усталость отступает быстро, за ночь обычно восстанавливаются силы. Жалуешься разве только на то, что ноют от рюкзака плечи. Этот кол, ощущение кола, конечно, а не буквально кол, что-то новенькое. Саня перед завтраком на нашем пяточке размялся, сделал свою неизменную зарядку и попенял мне, что не тренируюсь в течение года. Но на плечи он пожаловался всё-таки.

- Надо поторопиться. Мы сегодня припозднились с выходом. Беспокоюсь я, неизвестно, есть ли впереди стоянки. Похоже, здесь только два-три часа с утра ясная погода, а в остальное время идут дожди. Вот сегодня денёк ещё отшагаем, и к вечеру выявится истинная картина с климатом. Нам бы до хорошего леса дойти, тогда мокреть будет не страшна.

- Истина штука не простая и познавать её приходится на собственной шкуре, - со вздохом отвечаю я.

- Есть не писаные правила прохождения незнакомого маршрута – осторожность. Ты, прости уж, виноватая. Понимаю, что в эйфории от того, что втянулась, что идётся, про осторожность забыла.

- Настоящие ошибки не те, которые совершаются, а те, что не исправляются. Приобрели опыт. Идём, как бы ни пришлось его сегодня повторить.

Выходим поздновато. Тропа, чуть продлившись по берегу дальше, почти сразу круто повела вверх. Хорошая тропа. Только сил нет, вчера потратила их много и ещё не успела восстановиться. Тело тупое и никак не могу согреться даже под рюкзаком и на подъёме. Через полчаса ходьбы входим в кедровник, а ещё минут через пять натыкаемся на удобную стоянку. Если бы мы вчера о ней знали! У нас был бы костёр. До сих пор ещё не согрелась.

Кедровник почти парковый, следующую ходку делаем по нему легко. Затем тропа довольно быстро опускается до дна каньона. Потеря высоты опять огорчает, ох уж эти Альпы…. По боковому распадку несётся речка. Через неё налажена переправа. Мостик в три худосочных бревна, через которые перехлёстывает вода, под нашей тяжестью ещё более уходит в воду. Ненадолго хватило с утра просушенных полукед! Переправились через речку благополучно. На той стороне в устье боковой речки огромная стоянка. Есть место для нескольких палаток, кострище, тоже огромное, как на полк солдат, и поэтому неудобное, неуютное. Сушняк вокруг повыбран, с дровами на этой стоянке будут проблемы. Запоминаем, идём дальше. По карте впереди ещё три речки перед Шавлой. Гадаем, можно ли их перебрести. Из-за дождей все русла переполнены, берега подмыты, везде новые протоки, вода ревёт. Перепад высот очень существенный.

К удивлению, попадаются две сухие речки, в руслах ни капли воды, и лишь четвёртая речка заставила потрудиться на переправе. В устье ущелье чуть выполаживалось и вода растекалась широко. Оглушительный шум от воды заставлял объясняться знаками. Саня переправился первым, а я внимательно смотрела, по каким валунам он идёт. Для страховки он останавливался и протягивал мне свою палку или просто указывал направление, в каком лучше перепрыгивать на очередной валун. На том берегу здесь тоже стоянка для гигантов. Распилены неохватные кедры, на которых не только сидеть, но даже лежать можно. Сидеть как раз неудобно, нужно залезать, как на трон, ноги в воздухе болтаются без опоры. Здесь мы перекусили. Я ничего не хочу есть, но очень хочу пить. Саня протягивает мне «сникерс», чтобы я подкрепилась, но мне на шоколад даже смотреть не хочется. Как ни странно, плохо идёт хлеб. Ни Саня, ни я им не злоупотребляем. Третий день уходит при каждом перекусе по одному ломтику хлеба размером со спичечную коробку, а то и меньше, в буквальном смысле крошки. Но хорошо пошёл почему-то сухой порошок сока « Зуко», разведённый водой из речки, с сухарями.

Накопились слабость и усталость, точнее сказать, они у меня с утра остались и поднакопились. Прошу Саню дать мне возможность полежать пять минут на коврике. Ощущение кола в спине всё никак не проходит и мешает. Я никогда раньше не ложилась отдыхать на маршруте, хотя наблюдала, как ребята расправляют спины, после каждой ходки ложатся навзничь. Саня и сам был рад полежать. Вставать и уходить не хочется, но надо. Вышли поздно сегодня.

- Кровь из носа, до Шавлы сегодня спуститься надо. Осталось пройти совсем немного. Смотри на карту, расстояние совсем небольшое, всего две завитушки! – это он мне так своеобразно дух поднимает.

- Ага, - смеюсь я. – Вчерашняя маленькая завитушка стоила нам нескольких часов подъёма на перевал и переход плато.

- Вот голец обойдём..., нет, наш не видно. Смотри на тот берег. Вроде бы против того фиолетового гольца должно быть устье.

На противоположном берегу каньона, берегом которого идём, рыжий голец давно сменился на величественный, изумительный по цвету серебристо-фиолетовый. С берега он виден во всей красе сразу весь, от узкой кромки леса у подножия до голой вершины.

- Смотри-ка, там вроде бы виднеются пещеры! Надо бы там походить. Когда-нибудь пройдём тем берегом до устья Аргута, тропа там есть. Интересный получится маршрут!

Пролежали не пять, а десять минут. Поднявшись, совсем недолго лезли в гору, а потом спускались, теряя высоту, минут пятнадцать. Каньон всё так же уходил вниз, но тропа от него отошла вглубь тайги. Совсем неожиданно вышли на Шавлу.

Замираем от счастья. Узкую долину Шавлы замыкают горы с вечными снегами. Это они, три великолепных вершины, Сказка, Мечта и Красавица, как любовно их называют. Видны восемь свисающих языков ледников. Над вершинами клубятся облака. Поднимаются вверх и тут же сваливаются на вершины гольцов, стесняющих ущелистую долину реки. Ползут по склонам вниз. Красивы необыкновенно эти наблюдаемые одновременно голубые, до синевы, небеса, белые облака, чёрные тучи, полосы дождя, белые снега, зелень тайги и поднимающиеся от границ лесов разноцветные горы по бортам ущелья. С тропы хорошо видны разливы Шавлы, похожие на цепь озёр. Хочется смотреть и смотреть, но нужно делать ходки. Над горами клубятся и сгущаются тучи и это уже не предчувствие, а явные признаки надвигающегося дождя.

- Неужели дойдём, Саня?!

- Дойдём! Осталось по Шавле подняться. Увидишь свои озёра.

Мы стоим в самом начале очередного верхового болота, среди карликового ольшаника. Кусты по пояс, в среднем, но на некоторых участках поднимаются в рост человека. Ничего впереди не видно, тропа не просматривается совершенно. Ныряем в кусты. Тропа сразу начинает ветвиться, обходя кочки. Только по притоптанному мху догадываешься, что стоишь на ней, а шаг в сторону, и она теряется. Идти по этому ёрнику страшновато. «В общем, называют это дёром. Называют, видимо, недаром. Мы идём азимутальным коридором, добиваемые солнечным ударом», - всплывают в моей памяти строчки стихов друга-поэта, написанные о тунгусской тайге, где такой же ёрник на мёрзлых болотах. Стараемся не расходиться далеко друг от друга. Потеряться здесь легко. До деревьев далеко, в этих кустах палатку не поставишь, а дождь всё приближается.

Неожиданно сталкиваемся с двумя ребятами, возвращающимися с озера.

- Ребята, сколько ходок до озера?

- Пять-шесть часов.

- Много народу там стоит? И как там?

- Народ есть. Группа из Алейска, кажется, городской клуб туристов, студенты из Барнаула и Томского политехнического. Только с погодой в этом году не везёт. Дожди весь месяц льют. Как там, внизу, тоже дожди?

- Жара!

- Здорово!

И мы расходимся. Саня загорелся: сегодня дойдём! Меня убеждает:

- Время ходовое есть! Сейчас семнадцать часов двадцать минут на часах, - и спрашивает, - ты, как, сможешь идти?

- Если надо, пойду. Но стоит ли? Сам утром говорил, что ошибки надо исправлять. Нам некуда торопиться. Надвигается ночь и дождь. Хорошо бы для начала стоянку присмотреть, если они есть на болоте. Впереди на берегу островок леса, может, там есть? Давай посмотрим.

Саня убегает вперёд по тропе. Я начинаю умножать про себя пять ходок молодых ребят с пустыми рюкзаками на спуске на свой рюкзак при подъёме, свои сорок семь лет, вечернее время, надвигающийся дождь, усталость – это часов семь-восемь ходьбы, как минимум. Под ноги катится чёрный клубок. Успеваю осознать: собака! Поднимаю глаза, а передо мной в ольшанике охотники - алтайцы на конях. Кони откормленные, ухоженные, из притороченных к сёдлам дорожных сум капает на тропу кровь. Сидели охотники в сёдлах уверенно, с надменными лицами с раскосыми глазами. Как неслышно ходят по мху эти кони! У меня на секунду сжалось сердце от страха. Генетический страх перед кочевником-татарином моих рязанских предков? Или страх перед вооружёнными всадниками мужчинами вообще? С трудом выдавила:

- Здравствуйте!

- Здравствуй! Есть ли ещё люди на тропе?

- В пятнадцати минутах ходьбы двое уходящих с озера, - не подумав, сразу отвечаю я и отступаю.

- Счастливый путь! – кивают оба и так же неслышно, как появились, исчезают в кустах.

Пугливо оглядываясь, делаю несколько шагов по тропе. Сердце колотится, напугалась. За кустами стоит Саня. Оказывается, тоже столкнулся с охотниками и остановился, чтобы подстраховать меня.

- Зачем ты им про ребят сказала? Лучше бы они не знали, сколько людей на тропе! Тайга ведь!

- Они, кажется, сами людей опасаются, - оправдываюсь я, сознавая свою оплошность, - мясо везут, убили кого-то.

- Ну, так как, дойдём до озера?

- Сегодня нет, - миролюбиво отвечаю я. – Незачем торопиться.

- Как это незачем? – горячится Саня. – Лучше на обратный путь, на переход плато лишний день оставить.

- Устала я. Силы кончаются. И ещё резоны есть, - и перечисляю.

- Ещё одну ходку выдержишь? До следующей стоянки? Отдышись, но не задерживайся. Я вперёд пройду, посмотрю, где можно остановиться.

Пройдя со мной вместе до сухого островка – возвышения, на котором росли две лиственницы и кедр и который хорошо прогревался вечерним солнцем, он посидел минут пять, передыхая, и ушёл, обронив:

- Я точно сегодня добежал бы до озера.

- Знаю. Только пришлось бы ночью в незнакомом месте палатку ставить и под дождём с фонарём дрова искать.

Надо мною солнце. Горы вокруг. Река шумит, но я от неё далековато, она не оглушает. По долине временами проносится ледяное дыхание ветра со снегов. Смотрю в ту сторону с опаской. Там клубятся над заснеженными гольцами и всё мрачнее становятся тучи. Удивительно, что дождь до нас ещё не добрался. Ветер удачно гонит их в сторону плато через отроги хребта правого борта долины, и дождь проливается, не доходя до нас.

Поднимаюсь и становлюсь опять на тропу. Силы кончаются, что-то сегодня второе дыхание не приходит. Пугаюсь частых выстрелов, гул от которых доносится сверху. Сколько же здесь охотников! Как высоко они забираются. Удивляюсь, поднимаю голову, стараясь рассмотреть их на кручах. Опять гул. Вижу несущуюся по склону гольца надо мной одновременно с грохотом тучу пыли. Это же камнепады, догадываюсь я. Иду по мокрому мху сквозь ёрник. Вот и ходка кончилась, а Сани нет. Сержусь, что убежал далеко, но ведь и стоянок ни одной не попалось. Опять с ночлегом проблема будет. Передохнула, опираясь на палку, и дальше пошагала. Куртина деревьев на берегу уже совсем близко, над болотным ёрником возвышается. Выхожу в лес и здесь через несколько минут вижу его, бегущего навстречу, без рюкзака и радостно вопящего:

- Какую стоянку нашёл! Ахнешь! Грех её пропускать! Давай рюкзак, я отнесу. Можешь не торопиться теперь, ночлег будет роскошный. Как с ручьём поравняешься, бери с тропы правее, к берегу. Там поворот с тропы еле заметен, можно прозевать. Иди по ручью, он в двадцати метрах от поляны течёт.

Опять доносится сверху грохот.

- Камнепады идут один за другим! Сначала думал, что это стреляют охотники. Слышишь?! Мощь! Я пошёл.

И он скрывается в кустах. Иду за ним, стараясь высмотреть развилку. Видимо, я её прозевала, потому что вскоре попался ручей. Я его перепрыгнула. За ним, метрах в шести, тёк ещё один. Тропа же шла влево, вдоль третьего, развернувшегося почти под прямым углом от второго. Беспокойство моё нарастало. Идти по ручью не хотелось, сыро и топко. А тропа от берега уводит в ёрник, по которому до утра плутать можно.

- Ау, Саня! – кричу я, - ау-у!

- Это ты от переизбытка чувств, что ли? Иди сюда, ты ещё не видела её целиком. Поднимайся на бугор! – доносится из кустов спокойный Санин голос.

У последнего ручья высокий берег.

- Саня, где тропа с ручья на стоянку?!

- Он бугор огибает. Прыгай, где сможешь!

Прыгаю, лезу сквозь кусты и попадаю на укрытую со всех сторон полянку. Даже не верится, что она существует в реальности.

- Стоянка – мечта! Правда?! – Саня сияет.

Действительно мечта. Ах, какая стоянка! Сделаны полати для рюкзаков, стол, скамьи, сушилки для обуви, сушилка для одежды. Кустики жимолости на поляне забраны жердями, чтобы их не стоптали, и они с ягодой. Уютное кострище с рогульками, регулируемыми по высоте. Затёсанное бревно для продуктов, ствол кедра, как стол, рядом с ним бревно - скамья, чтобы у костра сидеть было удобнее. Прямо от костра вид на снежные вершины в одну сторону, на ленту неугомонной Шавлы – в другую и во все стороны - на горы. По периметру поляны стеной стоит ёрник, укрывая её от любопытных глаз. Меж двух кедров ровная площадочка под палатку. И добавочный сюрприз: жерди и колышки для палатки, там же нашёлся и колун для забивания. Кто-то славно потрудился. Спасибо огромное этим людям. Здесь, на шавлинской тропе, в отличие от ак-кемской, это первая нормально оборудованная стоянка.

Душа повеселела. Быстро готовлю ужин. Ставим палатку,… и начинает накрапывать дождь. Он идёт без перерыва весь вечер. А у меня, как это обычно бывает в первые дни пребывания в горах, началась чистка, расстроился кишечник. Только, почему-то, к этому добавились жуткая слабость, боль в печени и в спину будто кол загнали, наверное, отравилась чем-нибудь. На маршруте в лагере вполне достаточно забот. Жизнь в горной тайге слишком сурова, чтобы не расслабляться. И не спланируешь и не прорепетируешь заранее, как будешь проводить дни и вечера. Весь вечер и ночью бегаю в кусты. Саню мои выходы в ночь сначала беспокоили, и он порывался меня сопровождать, опасаясь, что на водопой спустятся из тайги звери. Мои доводы, что запах кострища их отпугнёт, подействовали, и он заснул.

Промучилась ночь, временами впадая в забытьё. Печальные мысли меня одолевали, что так некстати разболелась. Когда вечером пошла с котелками за водой к ручью, вдруг в какой-то момент потеряла тропу. Она как бы растворилась в серой мгле. Потёрла глаза, и кусты снова стали различимы. Эта временная потеря зрения меня напугала. И всё никак не могу согреться после перехода водораздельного плато. Спальник ещё стал ненадёжным. Вчера, видимо, пытаясь согреться, я слишком свернулась калачиком, поджимая колени к подбородку, и замок-молния разошёлся. Починила, но всё-таки расползается, и голая спина – в свитере, конечно, - мёрзнет в развале молнии. Из-за живота пришлось часто вставать, и, чтобы не будить Саню, откатываться к стенке палатки, выпуская тепло, отчего становится холоднее. Просыпаясь, терзаюсь мыслью, могу ли всё-таки ходить в горы? Нынешняя слабость есть случайное стечение обстоятельств или нежелание моего организма выдерживать нагрузки? В принципе, идётся мне легко, рюкзак тяготит в меру, пребывание на высоте меня радует и, даже, чем выше, тем легче на душе и физически. Ладно, поживём в горах – увидим, лишь бы товарища не подвести.