Субъективность и объективность историка с позиций феноменолого-герменевтического подхода в немецкой и французской исторической мысли

Центр «Проблемы исторического познания» Института всеобщей истории РАН приглашает вас принять участие в «Круглом столе» на тему: «Истина и объективность в истории», который состоится в октябре 2011 года (точная дата будет сообщена позднее). На заседании планируется обсудить следующие проблемы: Определение исторической истины и объективности. Исторические истина и объективность в естественнонаучном знании: сходства и отличия. Соотношение объективизма и субъективизма в истории. Факторы, обусловливающие объективность в истории. Насколько правомерен и оправдан исторический субъективизм? Его пределы. Историческая истина и неформализованные общие исторические концепции. Истина и контрафактические модели в истории. Возможно освещение других вопросов, связанных с указанной темой. Просим присылать заявки с указанием темы доклада (15 мин.) до 15 июня 2011 года на адрес Лабутиной Татьяны Леонидовны: *****@***ru. По результатам Круглого стола планируется издание сборника статей его участников. Председатель Оргкомитета главный научный сотрудник ИВИ РАН доктор исторических наук

,

Субъективность и объективность историка с позиций феноменолого-герменевтического подхода в немецкой и французской исторической мысли

Определение исторической истины и объективности традиционно относилось к сфере философии. Однако во второй половине XX столетия в западноевропейской историографии утвердилось стремление дистанцироваться от философии как основы создания исторических теорий. Возобладало желание дистанцироваться от поиска теоретических основ в сторону эмпирических исследований. В частности, - как писал французский историк Ф. Досс, - «гуманитарные науки во Франции долго жили с нависающей над ними моделью, моделью механической физики, которая своими законами и своим употреблением причинности, казалось, представляла квинтэссенцию научности, осуществляя радикальный разрыв с классическими гуманитарными науками» [1]. Мало того с подачи историков относивших себя к французскому историческому движению «Анналов» в историческом сообществе во второй половине XX века утвердилось негативное отношение к историософии как основе создания исторических реконструкций. Февр считал «философствование» тяжким «преступлением» для историка-профессионала. [2]

Большинство французских историков не утруждало себя определением интерпретационных схем и используемых понятий в начале научного сочинения [3]. Традиционно этим продолжали заниматься немецкие историки. Они считали себя очень обязанными делать это по той причине, что исследование исторических процессов с позиций герменевтического подхода было составной частью германской исторической традиции, ведущей своё начало от Дильтея и Риккерта. Сознание историчности любой точки зрения и обусловленной этой историчностью необходимости переписывать историю стало характерной чертой процесса конституирования современной исторической мысли с конца XVIII века, как это было показано Р. Козеллеком [4]. Эту позицию разделяли немецкие историки группировавшихся вокруг журнала «История и общество», созданного в 1975 г в одном из новых университетов ФРГ в городе Билефельд. В это время в Германии было создано 15 новых университетов с целью модернизации науки. Билефельдский университет часто называли «зелёным университетом». По воспоминаниям Г.-У. Велера «зелёный видик» университета, создавался без участия старшего поколения, так как это представлялось молодому поколению [5]. Университет прославился демократичной обстановкой и смелыми решениями.

Благодаря подобной модернизации науки, начиная с 1970-х гг. отмечается рост интереса целого поколения историков ФРГ к новым направлениям и подходам, с помощью которых можно было интерпретировать прошлое. Изменения охарактеризовались тем, что историки стали уделять большое значение обществу, развивая различные принципы поиска закономерностей при исследовании различных общественных структур и институтов. Следствием начавшегося тогда «поворота к обществу», или «критического поворота» стало бурное развитие такого исторического направления, как социальная история. В контексте развития германской историографии интерес к социальной истории был связан с пересмотром традиционных теоретико-методологических основ как немецкой социально-исторической традиции, так и международного научного опыта. Большее внимание социальные историки обращали на исследование макрокатегорий. Например, таких как «структура» и «процесс». Такой подход к истории требовал развития междисциплинарных исследований.

Одним из основателей направления социальной истории стал Вернер Конце, ассистентом и учеником которого был Р. Козеллек. Во время учёбы и работы Козеллека в Гейдельбергском университете «Рабочее общество по изучению современной социальной истории», лидером которого был Конце, объединяло многих историков Германии. По примеру «Рабочего общества», в конце 1960-х – начале 1970-х, в университете г. Билефельда возникла группа историков, попавшая в историографию под названием «билефельдская школа». Билефельдский университет стал одним из центров новой социальной истории[6], заниматься которой в старых германских университетах не было возможности[7]. Это событие предало университету международную известность и значимость.

Можно провести аналогию межу «билефельдской школой» в Германии и школой «Анналов» во Франции. Но друг от друга их отличали пути эволюции во взглядах. Социальная история оказалась менее эластичной и менее подверженной изменениям. Вначале произошёл разлад между социальными историками и Р. Козеллеком, а затем на «билефельдскую школу» в старом составе обрушилась критика со стороны молодых историков, которых интересовала микроистория. Встретив недопонимание со стороны коллег социальных историков, Р. Козеллек более углубился в теорию истории и стал формировать концепцию исторического времени, которая стала приобретать актуальность в конце XX в. и получила распространение среди историков других стран Запада. В частности в творчество Козеллека стало известным благодаря лекциям П. Рикёра в 80-е гг. XX века [8].

Поль Рикёр подверг критике скептическое отношение французских историков к философии и теории исторического познания. В начале 80-х годов идеи Рикёра привлекли внимание французских интеллектуалов. Газета «Monde» опубликовала беседу с Рикёром, представляя его как одного из наиболее известных французских философов в США [9]. В «Quotidien de Paris», уже опубликовавшем заметку о первом томе «Времени и рассказа» [10], Люсиль Лавегжи сравнил две работы, «Время и рассказ» Рикёра и «Порядок времени» Кристофа Помяна [11]. С этого времени публикации на тему методологии и теории исторических следований стали постоянными. Публикации на эту тему возобновились как на страницах таких старых журналов, как «Revue de synthèse», так и более молодых – типа «Genèses». Книга Рикёра «Время и рассказ» была признана развернутым ответом структурализму с позиций феноменологической герменевтики и аналитической философии.

Рикёр показал в своих работах, что в любом случае любой исторический вопрос задаётся человеком, находящемся в обществе. Даже если он повернётся к обществу спиной и видит функцию истории в беспристрастном познании, он всё равно не может не принадлежать к своему времени. «Время и рассказ» – продолжение сопоставления идей Рикёра с идеями Хайдеггера, размышления которого о природе исторического времени имели для него большое значение. Данная работа стала ответом на «Бытие и время» Хайдеггера. Отличие концепции Рикёра в том, что в рассказе о каком-либо времени значительная роль принадлежит языку. Нельзя рассматривать как объективную реальность ни само время, ни рассказ о нём в отрыве друг от друга. Необходимо осуществлять представление о прошлом с учётом трёх составляющих: рассказ-время-действие. Время становится осмысленным для человека через повествование [12]. Рикёр соединил историю, которую рассказывают, с историей которую делают. В данном случае он показал взаимосвязь между способностью осуществлять проекты и способностью реконструировать память. «Фундаментальные проекты, которые мы создаём, опираются на истории, которые мы рассказываем» [13].

Таким образом в конце XX века на смену функционалистким парадигмам приходит интерпретативная парадигма. В значительной степени это связано с переключением внимания на достижения аналитической философии истории и немецкой «истории понятий», на основе которых стало возможным критическое восприятие так называемого «лингвистического поворота» в исторической мысли. Как писал Ж. Нуариель: многие сторонники «лингвистического поворота» критиковали «социальную историю» с позиций реабилитации изучения текстов и при этом, как пишет Нуариэль, обошли стороной или просто не заметили ни вклад аналитической философии в теоретическое размышление о языке [14], ни «истории понятий» («Begriffsgeschichte») [15], развиваемой несколько десятилетий Рейнхартом Козеллеком и его сотрудниками» [16]. За основу берутся теоретические разработки Поля Рикёра (взгляды которого идентичны идеям Козеллека), который предложил специфическую методологию интерпретации, которая соединяет объяснение и понимание в герменевтический круг. Рикёр показал, что понимание текста отмечает главным образом отношение текста с читателем, которое случается через сопоставление объяснения и понимания именно для данной конкретной ситуации. Таким образом предлагалось преодолеть противоречия возникшие между различными направлениями философской мысли прошлого столетия.

В философии с начала XX века имело место разделение на 2 ветви:

1.  аналитическая – англо-саксонская – (свои истоки берёт от Б. Рассела, Л. Витгенштейна), которая отказалась от постановки глобальных метафизических проблем – её предметом стали частные вопросы различных научных дисциплин, ответ на которые находился через использование методов научного познания. Эта ветвь дала толчок для дальнейшего развития эпистемологии и функционалистских направлений, которые в свою очередь приходили к подведению итогов по поиску различий и общего между естественными и социо-гуманитарными науками. Таким образом, можно сказать, что в рамках аналитической парадигмы сформировался критерий научности, которая описывается через следующие понятия: индукция и дедукция, анализ и синтез, абстрагирование и обобщение, идеализация, аналогия, описание, объяснение, предсказание, обоснование, гипотеза, подтверждение и опровержение, систематизированность, обоснованность, доказательность, проверяемость;

2.  континентальная, выросшая из немецкой метафизической традиции. Её можно назвать феноменолого-герменевтической философией. Для представителей этого направления вопрос об истине бессодержателен, а наука – скорее всего, отражение особенностей человеческого сознания (которое включает в себя широко применяемый в естествознании гипотетико-дедуктивный метод, аксиоматико-логический метод математических наук, морально-эстетические ценности человека) на том или ином этапе общественного развития, а не отражение предполагаемой реальности. Если представители функционалистских направлений искали объективные причины изменения общества вне субъекта исторического действия, то представители «герменевтической феноменологии, начиная с Хайдеггера, обратили внимание на объект-субъективистскую онтологию: по Хайдеггеру, мир для человека объективен настолько, насколько он его знает, а знание это закладывается в языке (средствах коммуникации). Субъект и объект рассматривались им в ходе исторического развития. Поэтому он предложил «герменевтическую феноменологию», в которой вопрос о смысле существования равносилен вопросу о смысле познанного. Понимание здесь выступает первоначальной формой человеческой жизни, а не только методической операцией[17].

В каждом направлении свой метод объективности и субъективности, поиска истины. Для первого направления характерен метод «объяснения», для второго – «понимания». Методология каждого направления построена на принципах картезианской и релятивистской наук (так мы назовём науку, принципы научности, сформированные в XX веке).

Классическая наука, которая ведёт свои традиции из философии Нового времени (И. Ньютон, Р. Декарт), стремилась к максимальной точности и объективности. Результаты научного познания (теории, понятия и др.) организованы таким образом, чтобы исключить все факторы субъективного характера. Одна из главных особенностей картезианской науки состоит в том, что она нацелена на отражение объективных сторон мира, то есть на получение таких знаний, содержание которых не зависит ни от человека, ни от человечества. Наука стремилась, прежде всего, построить объективную картину мира, отразить мир таким, какой он есть «сам по себе», независимо от человека.

Главным событием для науки в XX веке стало признание принципа опровержения научного знания: любое знание, любые теории могут быть поставлены под сомнение и опровергнуты. Стало общепризнанным постулатом, что в научном знании огромную роль играет субъект познания, так как принцип опровержения основан на том, что знания развиваются, вводя в теоретические конструкции новые условия. Открытие новых условий напрямую зависит от человеческой способности увидеть их, иначе говоря, актуализировать и заострить на них своё внимание. Но не стоит считать, что это нововведение XX века перечёркивает принципы классической науки. Релятивистская наука признаёт относительность знаний, так как в процессе познания мира, человек играет ключевую роль. Что вовсе не отменяет строение мира на основе идеальных математических моделей, а вводит в них «неизвестное, которое постоянно изменяется» – человеческий фактор.

В конце XX – XXI века можно было наблюдать кризисные ситуации, как в философии, так и в науке. Многие вопросы стали приобретать неоднозначный характер, а давать прямолинейные ответы на подобные вопросы стало сложно. На смену линейному мировоззрению пришло мировоззрение матричное. Это связано с возможностью субъекта познания моделировать различные пути решения одной задачи и менять условия задачи, но также как и ранее это возможно в рамках опыта субъекта.

Р. Козеллеком было отмечено, что уже такое событие как Великая Французская Революция, перечеркнуло представления о линейном развитии Человечества. «С момента упадка религиозной точки зрения на мир современным человеком руководит философия истории, приобретая в своей прогрессисткой и марксистской формулировке настолько сильную политическую актуальность, что она в наши дни стала первостепенной» [18]. Таким образом, можно говорить о процессе познания как о непрерывном и усложняющемся развитии, финал которого непредсказуем. Можно лишь намечать ожидаемый горизонт, который находится в постоянном движении. Направление движения выбирает сам человек, совокупность людей, исходя из объективных структур, которые ограничивают возможности человека. Как заметил Козеллек: «Осознание времени и будущего, которое рождалось из смелой комбинации человеческой воли и пророчества (смесь рационального прогнозирования будущего и ожидания чуда, характерное для XVIII века) перешло в философию прогресса»[19].

Прогнозу присуща статическая временная структура, оперирующая натуральными величинами, потенциальная повторяемость которых образует цикличности в процессе развития структуры. «Такого рода прогноз подразумевает диагноз, который переносит прошлое в будущее»[20]. Пространство действия и ожидаемое будущее в некоторой степени ограничивается опытом. В этом отношении прошлое только узнаваемо, так как оно содержит элемент опыта настоящего и ожидаемого. И наоборот, будущее не может быть неопределённым, так как оно будет реализовываться ограниченно в рамках уже присутствующей структуры представлений. Поэтому существование остаётся связанной с временной структурой, которую можно понимать как статично, так и динамично.

Описанная Козеллеком на историческом примере картина даёт возможность понять, как велика роль субъекта в процессе познания. Если говорить условно, то можно представить, что состояние науки до начала XX века напоминает «пророчество», где исход определён изначально, а наука XX века – технический проект, в котором учитывается роль человека.

В ходе процесса исторического развития общество стало настолько развитой и сложной системой, что, несмотря на вероятностный характер прогнозирования, роль прогноза стала более востребованной. «Прогресс открывает теперь будущее, которое превосходит охваченное прогнозом, естественное пространство времени и опыта. Будущее, которое провоцирует динамику и геометрическую прогрессию на новые транс-естественные и долгосрочные прогнозы. Будущее этого прогресса характеризуется двумя моментами: с одной стороны, ускорением, при котором она подходит к нам, и с другой стороны, ее неизвестностью. Так как ускорившееся время, т. е. наша история, укорачивает пространство опыта, она лишает её постоянства и так вводит в игру снова и снова новые неизвестные элементы, что даже современность из-за сложности этих неизвестных лишается узнаваемого облика» [21].

Осмысливая эти тенденции, Р. Козеллек пишет: «Это произошло уже до Великой французской революции. Носителем современной философии истории стал эмансипирующийся от абсолютистского верноподданства и церковной опеки гражданин, «пророческий философ» (prophete philosophe), как он, однажды, удачно был назван в XVIII веке. Обусловленный христианской религией и теперь свободным взглядом на будущее, а также политическим расчётом, «пророческий философ» принимал своё посвящение» [22] Лессинг так изобразил этот тип нового человека: «Он часто делает очень правильные взгляды в будущее, но он также уподобляется мечтателю, так как не может только ожидать будущее. Он желает ускорить это будущее и желает, чтобы оно ускорилось им. Так же он хочет ускорить наступление ожиданий, которые намечает уже исходя из свершившихся ожиданий» [23]. Подобное стало приводить к тому, что утопия, задуманная мыслителем отчасти воплощалось в жизнь, но мечты не исчезли, а получили более утопичный характер, их реализации мыслитель ждёт уже в более короткий срок. Утопия никогда не реализуема в полной мере, так как она остается продуктом идеализации реальности. «Таким образом, набирающее скорость время не лишает современность возможности узнавать себя, как современность, и убегать от себя в будущее, в которой неузнаваемая бывшая современность должна настигаться историко-философски. Другими словами, ускорение времени, прежде эсхатологическая категория, в XVIII веке превращается в мирское планирование, еще прежде, чем «техника» полностью открыла адекватное этому процессу пространство опыта. Только в течение ускорения возникает задержка, которая помогает ускорять историческое время во взаимодействии революции и реакции. То, что противопоставляется революции, как несвойственное и противоположное, будет стимулирующим средством революции. Реакция (которая в XVIII веке использовалась ещё, как механистическая категория) становится функцией движения, которое она стремится задержать. Понятие «революция», введённое в историю из естественнонаучного астрономического обихода, приобретает универсальное значение. Она, кажется, освобождает желанное для себя абсолютно уклоняющееся будущее, но постоянно убегающее будущее освобождается от соответствующего ей современного опыта, в то время как революция постоянно отталкивает от себя реакцию и стремится её уничтожить по мере того, как реакция воспроизводит революцию. Так как современная революция остается всегда раздражаемой в себе противоположностью, реакцией. Это взаимодействие революции и реакции, которое должно привести к конечному (завершённому) логическому состоянию, нужно понимать как будущее без будущего, так как воспроизводство снова и снова, необходимая отмена противоположности фиксируют плохую бесконечность. Фиксация систем, движущихся к своему логически завершённому состоянию, оказывается предлогом для исторического процесса, который, находясь в движении, уклоняется от познания со стороны участников. Поэтому «исторический прогноз становится необходимостью, которая конституирует рациональные прогнозы политиков и ставит под сомнение любой исторический философский проект» [24]. В качестве исторического примера выше сказанного можно привести такой эпизод: признав необходимость гражданского общества, Наполеон поставил под сомнение легитимность наследственной передачи власти. Таким актом, он сам себе перекрыл возможность передать свою власть сыну-наследнику.

Таким образом, в современной философии и науке происходит усиление роли прогноза, понимаемого как краткосрочный прогноз, не претендующий на предсказание будущего во всех деталях. В этом случае, как отмечал Карл Поппер, речь идёт о технологической методологии нацеленной «на открытие законов, говорящих о границах, в которых мы могли бы конструировать социальные институты или какие-то другие единообразия» [25]. Это позволяет вводить в оборот таких терминов, как моделирование и экстраполирование: линейное, динамичное, экспоненциальное и матричное экстраполирование. Прогнозирование усложняющегося мира расширяет границы междисциплинарных исследований.

В научно-техническом и экономическом прогнозировании в качестве главного фактора обычно используют время. Вполне очевидно, что не ход времени определяет величины прогнозируемого показателя, а действие многочисленных влияющих на него факторов. Однако каждому моменту времени соответствуют определённые характеристики всех этих факториальных признаков, которые со временем в той или иной мере изменяются. Таким образом, «время можно рассматривать как интегральный показатель суммарного воздействия всех факториальных признаков» [26].

Такого рода тенденции к междисциплинарному синтезу приводят к переосмыслению многих научных и философских вопросов. К примеру, возможна ли в этом мире свобода воли или невозможна? Теория детерминизма показывает, что всё происходящее обусловлено материальными причинно-следственными связями. Есть ли в подобной цепи причин и следствий место свободе выбора? Каково в ней место случайности?

В физике и математике сегодня актуальна теория множественности (например, теория множественности вселенных). Но в этой теории есть существенный недостаток, который расшатывает её место в научном познании – способа построения эксперимента, доказывающего или опровергающего эту теорию, не существует.

Возникает очень важный вопрос: в каком состоянии сегодня находится наука? Во-первых, каким образом пользоваться методами науки (в рамках сайентизма): любая теория должна быть проверяемой, любой эксперимент воспроизводимым, любая теория должна подразумевать возможность опровержения, если нет чётких представлений о том, что подразумевается под реальностью? Во-вторых, в какой степени наши теории (в том числе и теории множественности) соответствуют реальности, если они не подчиняются экспериментальным апробациям, как и многие философские концепции?

Экспериментальный метод исследования не всегда является критерием истинности научной теории. Во-первых, существует ряд наук, где более значим метод наблюдения описательного характера (зоология, антропология), где не приветствуется создание искусственных условий, как это происходит на экспериментальной площадке. Наблюдение – это метод "синтетического" исследования (например, в зоологии при наблюдении поведения животных в естественных условиях важно не потревожить его; претензия состоит в познании животного "как оно есть"). Эксперимент – это аналитический метод (например, мы пытаемся изучить какой-то один аспект поведения животного путем создания искусственной ситуации, в которой, предположительно, должен проявляться именно этот аспект).

Как подчеркивал один из создателей квантовой механики Э. Шредингер, современная западная наука (прежде всего, механика Ньютона), вопреки господствующему мнению, возникла не столько из попыток объяснить результаты эксперимента, сколько из попыток объяснить результаты астрономических наблюдений (законы Кеплера). Экспериментальный метод гораздо более эффективен в смысле получения большого количества информации. Однако, если говорить о достоверности этой информации, то есть об истинности результатов, с ним связаны определённые ограничения. Всё дело в том, что выделение того или иного фактора в эксперименте всегда основано на предположениях, что важно, а что неважно для изучаемого явления. Процитируем здесь слова выдающегося российского ученого и организатора науки по поводу некоторых биофизических исследований 20-х годов: "Я, например, не припомню, каким образом было выделено влияние широты места на чувствительность глаза или иных органов от прочих влияний: температуры, давления, времени года, времени дня, влажности воздуха, направления и силы ветра и прочих физически измеримых факторов, и обеспечено сохранение постоянства факторов физиологических, как, например, сыт или голоден субъект, чем питался, что и сколько пил, как действовал желудок, не имел ли каких радостей или огорчений, и пр. В таких случаях требуется несколько миллионов или даже несколько миллиардов наблюдений, чтобы случайные изменения параметров во всем множестве их возможных сочетаний компенсировались и можно было бы иметь хотя бы некоторое доверие к результату". Забвение этого важного правила может приводить к анекдотическим выводам, подобным утверждению, что тараканы слышат ногами (таракан с неповрежденными ногами бежит от шума, а с оторванными – в этом смысле не реагирует на шум)» [27].

Когда мы договариваемся о том, что научное знание основано на эксперименте, необходимо принять условие: всегда проверяется совокупность наших представлений об окружающем мире, и она должна не противоречить логическим моделям. Таким образом, человек занимается структурированием своих представлений. Делается это постоянно по мере актуализации новых факторов. Вовсе не обязательно, что актуализируемые факторы стали известны непосредственно перед пересмотром логики структуры. Они могли быть известны и ранее, но не так востребованы. Подобное суждение является одной из важнейших сторон теории множественности.

Возможно, сегодня эксперимент и ставится без допустимости к нему теории множественности. Ситуация проясняется при рассмотрении цепочки становления научного познания: делается гипотеза, ставится эксперимент, целью которого является доказательство поставленной гипотезы, но упускается возможность доказательства тех гипотез, которые не являются целью эксперимента. И, тем более, тех, которые вовсе не входят в горизонт ожиданий экспериментатора. Гипотеза – это пространство утопии, горизонт ожидания. Чем больше гипотез, чем они более дерзки, тем серьёзнее научные открытия, тем больше критериев для оценки эксперимента. Иными словами, важен метод научного исследования, который всегда должен находиться в процессе развития.

Вопросов о современном состоянии научного метода, возможно, больше, чем ответов. Формируется ли метод исследования в зависимости от воли познающего, есть ли свобода выбора при таком подходе к делу? Метод – это всегда проявление свободы выбора, воли познающего или случая? В итоге детерминизм вступает в синтез с волей, свободой выбора, случайностью, развиваясь по принципу эволюционной системы. Тогда какова роль «бритвы Оккама» в этой системе? «Бритва Оккама» с одной стороны ограничивает, а с другой структурирует систему. Но она не даёт возможности включать фактор теории множественности, пространства утопий и горизонта ожиданий. «Бритва Оккама» отсекает возможность построения альтернативных и сопутствующих гипотез. Многие факторы, которые играют важную роль или обладают потенциалом, могут быть попросту проигнорированы, в силу субъективного способа познания присущего человеку. Таким образом, в современной науке стоит учитывать не только критерии объективности знаний, но также и роль субъекта.

История, как наука, переживает схожие изменения. Облик современной исторической дисциплины изменился, начиная с ее эпистемологических оснований и заканчивая её положением в системе наук. Как отмечается в большинстве современных работ по истории исторической мысли Запада, во второй половине XX – начале XXI вв. произошла полная переоценка сути исторического познания, которая была названа «историографической революцией». Обычно выделяют три её этапа: объективистский – сциентистский; субъективистский – постмодернистский и синтезирующий [28].

Последний этап синтеза связан с творчеством Р. Козеллека и с его концепцией исторического времени. Концепция исторического времени Р. Козеллека привлекла внимание научного сообщества к проблеме преодоления кризиса исторической науки, устранения разрыва между макро - и микроподходами. С позиций данной концепции путь преодоления кризиса виделся в синтезе методов типологизирующего и индивидуализирующего подходов [29].

Можно констатировать, что «современный синтез достижений различных наук протекает в условиях, когда все большую роль в научном познании начинают играть крупные комплексные программы и проблемно-ориентированные междисциплинарные исследования. Эта тенденция приобрела в науке конца XX века отчётливо выраженные черты, особенно в связи с появлением в качестве объектов исследования сложных, часто уникальных комплексов, изучение которых предполагает совместную работу специалистов различного профиля» [30]. Поиск новых подходов связан с изменением представлений о сущности объективной реальности, в которой формируются мотивы поведения людей [31].

С этих позиций центральная проблема для всех дисциплин – «проблема времени». Историческое развитие находится в такой ситуации, которую учёные называют «сокращением времени». Очень много футурологических и даже утопических проектов сбываются в более короткие промежутки времени, чем в самих прогнозах и моделях. Возникла необходимость координации всех возможных подходов для сохранения единой картины динамического восприятия исторического прошлого. Р. Козеллек осуществлял поиск серединного пути между эпистемологией и онтологией. Делал он это с учётом того, что современная научная теория наряду с аксиоматическим базисом и логикой использует также и интуицию, на что методология реагирует признанием роли интуитивного суждения. Этот подход выводит исследователей на новый уровень понимания междисциплинарного подхода в исследовании социальных явлений.

Сегодня выделяется несколько сущностных черт, характеризующих «методологические новации», позволяющие решать возникающие проблемы: «1) усиление роли междисциплинарного комплекса программ в изучении объектов; 2) укрепление парадигмы целостности и интегративности, осознание необходимости глобального всестороннего взгляда на мир; 3) широкое внедрение идей и методов синергетики, стихийно-спонтанного структурогенеза; 4) выдвижение на передовые позиции нового понятийного и категориального аппарата, отображающего постнеклассическую стадию эволюции научной картины мира, его нестабильность, неопределённость и хаосомность; 5) внедрение в научное исследование темпорального фактора и многоальтернативной, ветвящейся графики прогностики; 6) изменение содержания категорий «объективности» и «субъективности», сближение методов естественных и социальных наук; 7) усиление значения нетрадиционных средств и методов исследования, граничащих со сферой внерационального постижения действительности» [32].

Никакие новации нельзя рассматривать, не связывая их с традициями. Понятие традиционности обозначает формирование цепи исторической преемственности или, как говорит Козеллек, проявление «темпорализации истории» [33]. Очевидно, что историческое сознание, которое выражало себя в понятии «модерн», или «новое время», конституировало некий взгляд с позиции философии истории – «рефлексивное представление о собственном местоположении, обусловленное горизонтом истории в целом» [34].

Интересна точка зрения на эту проблему американского философа-футуролога и социолога Э. Тоффлера. Согласно ей, «ускорение темпов жизни больше не укладывается в рамки нормального человеческого существования, под его напором сотрясаются все социальные институты общества» [35]. «Шок будущего», о котором говорит Тоффлер, несёт в себе возможность разрыва между традицией и модернизацией. По его мнению, это несёт опасность для человечества. В связи с ускорением времени, нарастанием темпов перемен и быстрой, подобной революциям, сменой происходящих событий меняется психика человека. Внутреннее равновесие нарушается и изменяется баланс внутреннего мира, меняется образ нашей жизни. Таким образом, внешнее ускорение переходит во внутреннее. Ускорение перемен сокращает длительность жизненных ситуаций. Если раньше между смоделированным процессом и его опытной проверкой могли проходить десятилетия, а то и больше, то сегодня речь может идти только лишь о моделировании без опытной проверки. Здесь важно внимательно посмотреть на изменение, как на процесс, с помощью которого будущее проникает в нашу жизнь. Посмотреть не просто в великой исторической перспективе, но также с позиции живущих, дышащих индивидов, которые его ощущают. Ускорение перемен в наше время само по себе стихийная сила. Эта сила имеет личные и психологические, а также социологические последствия [36]. Главные вопросы, которые стоят перед нами: являются ли эти последствия непредсказуемыми, есть ли возможность их избежать или использовать во благо?

Именно с этим явлением связаны смещения акцентов в науке. А вместе с этим и значение истории. Речь идёт о горизонте истории в целом, как моделировании времени при экстраполяции и в прошлое, и в будущее. Р. Козеллек, уделяя большой интерес антропологическим параметрам проблемы времени, подметил, насколько мобильность современного человека порождает необходимость самоопределения человека в системе времени: «найти себя в череде поколений». Он задаёт вопрос: кто задаёт вопрос о связи истории и времени, не думает о таком роде естественной гипотезы нашей периодизации времени, в которой уже должно существовать что-то вроде «исторического времени? «Кто стремится доискаться созерцания исторического времени в повседневности, тот может обратить внимание и на морщины пожилого человека или на шрамы, в которых запечатлены в настоящем результаты прошедших событий. … Или он в воспоминаниях будет окликаться на одновременность «обломков разрушенного» и модернизированного, и он будет обращать внимание на очевидные стилевые изменения, которые передают пространству глубину измерения своего времени, или он будет смотреть на наслоения по-разному модернизированных средств передвижения, среди которых на протяжении всего века встречаются от саней до самолета. Наконец, и, прежде всего, он будет думать о смене поколений в собственной семье или профессиональном мире, в которых перекрываются различные пространственные опыты и пересекаются перспективы на будущее, вместе со всеми конфликтами, которые там заложены. Уже эта панорама настоятельно рекомендует не переносить неожиданно параллели природного времени – даже если у нее есть собственная история – на историческое понятие времени. Уже уникальность неповторимого исторического времени, которое должно отличаться от измеримого природного времени, можно подвергать сомнению. Так как историческое время, если у понятия есть собственный смысл, привязано к социальным и политическим действиям, конкретным действующим и бездействующим людям, к общественным учреждениям и организациям. У всего есть определённые, собственные временные ритмы и способы исполнения присущие только им» [37].

Несмотря на актуальность в общественной мысли проблемы прогнозирования, моделирования и преобразования будущего, Э. Тоффлер поражён её скрытой глубиной. Он ставит другую проблему, которую он описывает следующим образом: «Находясь в наиболее быстро изменяющемся окружении, в каком человек когда-либо пребывал, мы остаемся в жалком неведении, как человек справляется с проблемами» [38]. Он задумывается над тем, почему одни члены общества рвутся, стремятся к переменам, а другие бегут от этих перемен и оказывают внешне иррациональное сопротивление им. Если раньше люди изучали прошлое, чтобы понять настоящее, то Э. Тоффлер повернул зеркало времени, уверенный в том, что чёткий образ будущего поможет лучше осветить настоящее. По мнению Р. Козеллека, представляемые перспективы будущего привносят свой отпечаток не только в свершение настоящей действительности, а также и в изучение прошлого. Таким образом, происходит не лучшее освещение настоящего, как предполагал Э. Тоффлер, а антропогенное изменение каузальных связей играющих важную роль в истории. Но человек, как считает Р. Козеллек, никогда не станет единственным и полноправным творцом истории. «Люди сами делают свою историю, но они делают её не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого» [39]. Р. Козеллек выделяет особую значимость случайности в истории. Но такой случайности, которая является результатом причинно-следственных явлений.

Р. Козеллек рассматривал историю как систему, в которой важна роль каузальных связей, как по вертикальной, так и по горизонтальной, как по восходящей, так и по нисходящей, как в пространственной, так и во временной плоскостях. Данная система зависит от изменения положения различных компонентов, в различных плоскостях. Особое место в этой системе занимает время. Можно говорить о взаимной зависимости не только настоящего от прошлого, будущего от настоящего, но так же и о зависимости настоящего от будущего, прошлого от настоящего, будущего от прошлого, прошлого от будущего. Для истории недостаточно, чтобы факты располагались в хронологическом порядке. Во-первых, необходимо влияние одних фактов на другие; во-вторых, при наличии определённого круга степеней свободы, согласно теории И. Пригожина, «система может приспосабливаться к своему окружению несколькими различными способами» [40]. Лишь случай решает, какая из многих из возможностей будет реализована во временном пространстве. Такая взаимозависимость времён в истории происходит в связи с их антропологическими характеристиками [41].

 Тоффлера проблема будущего приобретает окраску психологической болезни. Его тревожит то, что «странное новое общество явно пробивает себе дорогу среди нас». Он задаётся такими вопросами как: можно ли как-то объяснить эту странную картину, не прибегая к жаргону психоанализа или туманным клише экзистенциализма? Есть ли способ понять это странное общество, направить его развитие? Как мы можем прийти к согласию с ним?

Тоффлер пытается дать ответ на поставленные вопросы. Он приходит к выводу: многое из того, что сейчас поражает нас своей непостижимостью, предстало бы иным, если бы мы по-новому взглянули на то, как перемены набирают скорость, из-за которой реальность иногда кажется калейдоскопом. Ибо убыстрение перемен не просто ударяет по промышленности или странам. Это конкретная сила, которая глубоко проникает в нашу частную жизнь, заставляет нас играть новые роли и ставит нас перед лицом опасности новой и сильно подрывающей душевное равновесие психологической болезни. Эту «новую болезнь можно назвать «шок будущего», и знание ее причин и симптомов помогает объяснить многое, что в противном случае не поддается рациональному анализу» [42]. Но настолько ли разрушительны эти силы, которые он описывает? Ведь любой кризис, любая стрессовая ситуация несут в себе, как разрушительный, так и созидательный потенциал. После переживания перемен человеческий опыт обогащается. Иногда важно просто взглянуть на проблему под другим углом зрения, что бы она перестала быть проблемой. Как раз то, что Э. Тоффлер назвал симптомами «шока будущего» даёт нам возможность это осуществить. В данном случае устанавливается проблематика: как человек адаптируется к происходящим ускорениям / замедлениям?

Э. Тоффлер улавливает параллель между терминами «шок культуры» и «шок будущего». Для него «шок культуры» – это воздействие, которое оказывается на неподготовленного посетителя при погружении в чужую культуру. «Тем не менее, – пишет он, – шок культуры гораздо мягче по сравнению с гораздо более серьезной болезнью – шоком будущего. «Шок будущего – это вызывающая головокружение дезориентация, являющаяся следствием преждевременного прихода будущего» [43].

Современный человек идентифицирует себя не в определённой временной точке, а в определённой культуре. В связи с этим Р. Козеллек писал: «Можно пробовать тематизировать исторические времена только исторически, измеряя и датируя с помощью естественного разграничения времени, заимствованного из физико-математического измерения природы (дата или период жизни или института, узловые или переворотные точки политических или военных рядов событий, скорость транспортных средств и их увеличение, увеличение или спад производства). … Но уже интерпретация контекста, которая исходит из упомянутых факторов, выходит из определений времени, естественно, физически или астрономически подготовленных. … Политические решения вынуждаются под давлением сроков, реакцией скорости транспортных средств и средств сообщения на экономику или на военные акции, устойчивостью или подвижностью социального поведения в контексте времени установленного политическими или экономическими требованиями. Наконец, всё это и другое во взаимодействии и взаимозависимости принуждает к временным определениям, которые обусловлены природой, но должны определяться как специфически исторические. Каждый краткий обзор таких связей события ведет в дальнейшем к определениям эпох, но которые могут абсолютно по-разному отменяться, а также перекрываться в зависимости от исследуемых областей. … При этом все свидетельства показывают то, как в конкретной ситуации опыт обрабатывает в языке прошлое и ожидаемое, надежды и прогнозы на будущее. Везде спрашивается о том, как в настоящем заняты один за другим временные измерения прошлого и будущего. … Существует гипотеза, что переворот происходит в определении разницы между прошлым и будущим, или антропологически, между опытом и ожиданием, таким образом, как что-либо поддаётся охвату «исторического времени». … Единица времени узнаётся как всегда новое время, как «современность», которая постоянно увеличивает вызовы будущего» [44].

Шок будущего – это феномен времени, продукт сильно ускоряющегося темпа перемен в обществе. Он возникает в результате наложения новой культуры на старую. Это шок культуры в собственном обществе. Но его воздействие гораздо хуже [45]. «Шок культуры», он считает преодолимым, тем, что можно назвать ментальной памятью, т. е тем, что может связывать человека с отдалённой от него культурной средой, к которой он ещё продолжает себя причислять. Для «шока будущего» свойственно исчезновение абсолютно всей культурной памяти, формирование новой памяти, а следственно исчезновение культурной среды, формирование новой.

Даже там, где современность сохраняет традиционные достижения технического характера, они уничтожаются в результате шока, который испытывает все унаследованное от прошлого. Точно так же, как категория нового явилась результатом исторического процесса, приведшего сначала к распаду специфической традиции, а потом и любой другой; так и современность не является аберрацией, которую можно было бы выправить, вернувшись к почве, которая уже не существует и не должна существовать. В этом, как это ни парадоксально, основа современности, придающая ей нормативный характер. И в эстетике нельзя отрицать наличия инвариантов, впрочем, не имеющих особого значения ввиду выработанности их ресурса [46].

«Опыт» и «ожидание» постоянно подвержены сдвигам и изменениям во времени. Напряжение между ними «провоцирует» различные варианты новых решений и действий, создавая и оформляя рамки исторического времени. По мнению Козеллека, это наглядно видно на примере прогноза. Вероятностное содержание прогноза основывает не то, что кто-то чего-то ожидает. Ожидать можно совершенно невероятного. В то же время вероятностное воссоздание вариантов будущего, которые могли бы иметь место, есть единственное средство, позволяющее вскрывать причины и устанавливать их иерархию в истории. Воображение, к которому здесь настойчиво взывают, не является чистой фантазией. Да, ирреальные конструкции, которые оно создает, – это, конечно, вымысел, но они не имеют ничего общего с бредом или сном. Они укоренены в реальном и вписываются в воссоздаваемые историком факты. Вероятность предсказанного будущего выводится из предпосылок прошедшего, обогащенного опытом. Прогноз содержит в себе этот опыт, «пространство» которого формирует определенный «горизонт ожиданий» [47]. Согласно высказыванию Р. Козеллека: «Опыт освобождает прогноз и управляет им» [48].

Тоффлер вновь поднимает проблему «осевого» или «седлового времени». Вслед за Кеннетом  Тоффлер пишет, что «наше столетие представляет собой Великую Осевую Линию, бегущую из центра истории человечества» [49]. Человечество за последние 50 лет пережило больше событий, чем за всю историю своего существования. Это поразительное заявление можно проиллюстрировать разными способами. Например, было замечено, что если последниелет существования человека разделить на отрезки жизни приблизительно в 62 года каждый, то окажется около 800 таких отрезков жизни. Из этих 800 полных 650 прошли в пещерах. Только за последние 70 таких отрезков жизни стало возможным эффективно передавать информацию от одного поколения к другому благодаря письменности. Только в последние шесть отрезков жизни массы людей увидели печатное слово. Только за последние четыре стало возможным измерить время с любой степенью точности. Только в последние два кто-то где-то использовал электрический двигатель. И подавляющее большинство всех материальных благ, которыми мы пользуемся в повседневной жизни в настоящее время, были придуманы в течение настоящего, 800-го отрезка жизни. Это 800-й отрезок жизни ознаменовал резкий разрыв со всем прошлым опытом человечества, потому что в течение этого отрезка отношение человека к ресурсам радикально изменилось. Это наиболее заметно в области экономического развития. За период одного такого отрезка времени сельское хозяйство, основа цивилизации, утратило свою доминирующую роль во многих странах [50].

Понятно, что эпохальные перевороты происходили и в течение других отрезков жизни. Войны, эпидемии чумы, землетрясения и голод сотрясали общественный порядок и раньше. Но эти потрясения и перевороты происходили в границах одного или нескольких близлежащих обществ. Сменялись поколения, даже столетия, прежде чем их влияние распространялось за пределы этих границ. В наш отрезок времени границы сметены. Сегодня сеть социальных связей сплетена так тесно, что последствия современных событий немедленно распространяются по всему миру [51]. Такого рода система находится в процессе постоянного развития, которое происходит в геометрической прогрессии. А чем сложнее система, тем её сложнее прогнозировать, так как велико поле возможных «горизонтов ожидания». Действительно, «не только современные события немедленно распространяются, теперь мы ощущаем влияние всех прошлых событий по-новому, ибо прошлое возвращается к нам с новой силой. Мы оказались в ситуации, которую можно назвать скачком времени» [52].

Что бы ни случилось в прошлом – это реально влияет на людей сегодня. Можно сказать, что вся наша история догоняет нас, и именно это различие, как ни парадоксально, подчеркивает наш разрыв с прошлым. Сегодня диапазон перемен фундаментально иной. Во времени и пространстве перемены имеют такую силу и область воздействия в этот 800-й отрезок времени, какого не имели никогда [53].

Истории происходят потому, что заложенные в них потенции происходят взаимосвязано с их предпосылками. Этот избыток возможностей должен обрабатываться, чтобы суметь осуществиться «в каком-то времени» [54]. Поэтому должны происходить ситуации, благодаря которым осуществляется аккумулирование определённых потенций, которые могут реализоваться в определённом времени и пространстве. В этом горизонте могут происходить кризисы, конфликты и переломы [55]. Но качественное отличие между этим и всеми предыдущими отрезками времени легко упустить из виду: ибо человечество не только увеличило диапазон и силу перемен, но радикально преобразовало их скорость. Наше время высвободило абсолютно новую социальную силу: поток перемен настолько ускорил свой ход, что он влияет на наше чувство времени, революционизирует темп повседневной жизни и сказывается на том, как мы «ощущаем» мир вокруг нас. Мы больше не воспринимаем жизнь так, как люди в прошлом. И это основное отличие, которое ставит истинно современного человека особняком. Ибо «в этом ускорении кроется непостоянство (временность), которое проникает и пропитывает наше сознание, радикально влияя на связь с другими людьми, с вещами, со всем миром идей, искусства и ценностей» [56].

Если ускорение – это новая социальная сила, то временность – её психологическая параллель, и без понимания её роли в поведении современного человека все наши теории личности, вся наша психология не будут отвечать современным требованиям. Психология без понятия временности не может учитывать именно те явления, которые особенно актуальны. Изменяя наше отношение к окружающим нас ресурсам, сильно расширяя диапазон перемен и, что наиболее важно, ускоряя их темп, мы безвозвратно порвали с прошлым. Мы отрезали себя от старых способов мышления, восприятия и адаптаций. Мы расчистили сцену совершенно новому обществу и теперь устремляемся к нему. Это наиболее трудная проблема 800-го отрезка жизни. «И это ставит вопрос о способности человека к адаптации: как ему будет житься в этом новом обществе? Может ли он приспособиться к его императивам? А если нет, может ли он изменить эти императивы?» [57]

Можно ли уловить ускорение перемен? Ведь нет абсолютного способа измерить перемены. В пугающей сложности Вселенной, даже в рамках любого данного общества практически бесконечное число потоков изменений происходит одновременно. Все «вещи» – от крошечного вируса до огромной галактики – в действительности вовсе не вещи, а процессы. Нет статической точки, нет нирваноподобной неизменности, относительно которой можно измерить преобразование. Изменение, таким образом, относительно.

Изменение также неравномерно. Если бы все процессы происходили с одной и той же скоростью или ускорялись или замедлялись в унисон, было бы невозможно наблюдать изменение. Однако будущее проникает в настоящее с разной скоростью. Таким образом, можно сравнивать скорость разных процессов по мере их развертывания. Мы знаем, например, что по сравнению с биологической эволюцией видов культурная и социальная эволюции происходят чрезвычайно быстро [58].

Критерий позволяющий сравнивать отличающиеся друг от друга процессы – время. Без времени изменение не имеет смысла. И без изменения время бы остановилось. Время можно представить как интервалы, в течение которых происходят события. Время – это единый эквивалент, который позволяет сравнивать скорости происшествия различных процессов.

Описанный Тофлером «шок будущего» может быть и позитивным. Он, взамен наших связанных с будущим ожиданий, при реинтерпретации прошлого может привести к актуализации забытых в прошлом способностей, упущенных возможностей, пресеченных попыток.

Смысловой потенциал, освобожденный от оболочки традиций, может содействовать реализации наших ожиданий, которые имеют свойство побуждать в истории мысль к беспрепятственной и неограниченной коммуникации. Но прошлое, настоящее и будущее должны быть взаимосвязаны воспоминаниями и ожиданиями. Именно с помощью этой игры ожидания и воспоминания утопия может включать свой потенциал в действенную историю [59]. Р. Козеллек считал, что проникнуть в суть истории можно только с помощью осознания «исторической темпоральности» [60]. Как утверждал М. Мерло-Понти, только после того как мы осуществим синтез времён, историческая темпоральность превращается не в объект нашего знания, а в измерение нашего бытия [61]. Главное действующим лицом истории становится время. Категории «событие», «структура», «процесс», «опыт» не являются простыми историческими категориями. Они становятся антропологическими параметрами времени. Антропологические параметры времени играют важную роль, как в понимании истории, так и в развитии остальных научных дисциплин. Этим объясняется тенденция к интеграции и междисциплинарности.

«Каждая история, которую мы анализируем – это действительно прошедшее, логично сложившееся событие» [62]. … «Однако, прошедшее событие логически неизбежно забегает вперед» [63], в будущее, иначе каждая история бессмысленна в своём собственном свершении, если она не имеет взаимосвязи с настоящим и будущим. Итак, «настоящее истории, проявляется в своей истине только в том случае, если история уже миновала». Иначе говоря, истина истории – это всегда свершившаяся истина. В антропологическом смысле речь идёт о перенесении первоначального опыта всех участников во вторичный – науку, которая должна анализировать сначала первоначальный опыт и его источники, чтобы затем вывести из этого третий объект – опыт, проекцию, а именно модели, которые должны делать комплексные структуры прошедшей истории узнаваемыми. Также такой метод лежит ещё в процессе поиска смысла в будущем, который ищут, например – и совершенно напрасно – «в причинности, которая должна объяснять, почему исторический процесс пошёл так, а не иначе»[64].

«Исторический факт, по сути, не сводим к порядку: случай – основа истории» [65]. Если придерживаться естественнонаучной причинно-следственной модели, случайность действительно предстаёт как сущность всей истории. Во временном аспекте категория случая полностью принадлежит настоящему. Её нельзя ни вывести из горизонта ожиданий – разве что как внезапное его нарушение, – ни постигнуть как следствие прошлых причин: тогда это уже не была бы случайность.

Концепция исторического времени дополняет эволюционно-системный подход возможностью исключить модернизацию прошлого с одной стороны и связать изучение прошлого с современностью. Историк по сути нацелен на исследование тех проблем, которые волнуют общество сегодня.

выделяет в данном случае два уровня, по которым можно судить о качестве проделанной историком работы. «Первый из… уровней исследования предполагает реконструкцию изучаемых явлений прошлого путем вхождения исследователя в знаковую ситуацию изучаемой эпохи, т. е. благодаря восстановлению свойственного этой эпохе понятийно-категориального аппарата (в зарубежной историографии этот процесс обозначается как понимание). Второй связан с выявлением исторической роли изучаемых феноменов, их места в системе других явлений с учётом исторической перспективы, неизвестной современникам, но определяющей их оценку с точки зрения последующей истории. Оценка осуществляется с помощью высказываний, в которых используются категории и понятия науки, современной авторам исторических исследований …». [66]

Системный подход, применяемый в данном случае, невозможен без наличия теоретической и мировоззренческой позиции. Последняя обусловлена философскими воззрениями историка, даже в том случае, когда он открещивается от каких-либо философских учений, как основы своих подходов. Это определяется тем, что не может быть субъекта без мировоззрения. Рассуждение с этих позиций дано в работе французского историка Анри Марру, изданной в 1954 году («Об историческом познании»): «…Теория, т. е. позиция, сознательная или несознательная, которую историк занимает в отношении прошлого, – выбор и поворот темы, постановка вопросов, используемые понятия и особенно типы связей, системы интерпретации, относительная ценность, признаваемая за каждой из них. Именно личная философия историка диктует ему выбор системы мышления, в соответствии с которой он будет воссоздавать и, как он полагает, объяснять прошлое. Богатство, сложность природы антропологических фактов и вследствие этого исторической реальности делает последнюю […] практически неисчерпаемой для усилий, направленных на открытие и понимание. Будучи неисчерпаемой, историческая реальность заодно и двусмысленна: в ней всегда столько разных аспектов, столько действующих сил, пересекающихся и накладывающихся друг на друга в одной точке прошлого, что мысль историка всегда найдет в ней для себя тот специфический элемент, который в соответствии с его теорией окажется решающим и выступит в качестве системы интеллигибельности – в качестве объяснения. Историк выбирает то, что ему надо: данные для его доказательства найдутся, и их можно приспособить к любой системе, он всегда находит то, что ищет [67]…»

Однако, если буквально придерживаться этих положений, легко оказаться в плену у релятивистках концепций исторического познания. В работе П. Рикёра «Время и рассказ» [68] предлагается иначе взглянуть на проблему исторического описания, и вопрос об объективности в истории. Рикер противопоставил чисто синхронической логике неподвижного времени, холодной временности структурных анализов, единосущность любого рассказа с его временной, диахронической логикой. Он показал, в чём заключается преимущество повествовательных структур, создающее условия для изучения общества в режиме историчности, при условии не смешивать в онтологическом плане речь исторического порядка и речь рассказа, основанного на вымысле. В данном случае субъективность – необходимый проводник, чтобы достигать объективности. Достижение исторической объективности невозможно без соотнесения с субъективностью историка. Понимание в историческом познании в этом случае зависит не от субъекта, который произвольно толкует происходившее, но от включения в процесс формирования самого знания субъекта. Для того чтобы разобраться в формировании этого подхода необходимо обратиться к истории философии XX века, отразившую исторический опыт своего времени.

Распространены два прямо противоположных заблуждения. Одно состоит в том, что история вообще не рассматривается как наука. Она будто бы представляет собой нечто среднее между искусством и наукой. Поэтому в историческом сочинении главное – это литературная форма изложения материала, образный язык, но бессмысленно требовать от такого сочинения точности и адекватности понимания прошлого, согласованности историков в их интерпретации источников, т. е. всего того, что называется в науке объективностью. Другое заблуждение заключается в том, что историю рассматривают как науку, близкую к точному знанию, и сравнивают например с физикой.

История не может соответствовать идеалу математического или естественнонаучного знания. У истории – другой объект изучения. Человек и человеческое общество не знают такой повторяемости, которая позволяет говорить о возможности точного прогноза. Человек – существо, наделённое воображением, то есть обладающее свободой выбора. Поэтому нельзя точно предсказать его поведение. Можно лишь установить границы его воображения, установить возможные направления общественного развития в тех или иных условиях. Границы, в которых возможны альтернативы, устанавливаются исходя из опыта приобретённого человечеством к тому моменту, когда за работу берётся историк. Историк исходит из потребностей общества, в котором он сам живёт: он применяет теоретические представления об обществе и человеке своего времени к прошлому для того, чтобы решать современные ему проблемы. Он не может вывести эти теории из прошлого: историк берёт их из современной ему системы представлений об обществе. Они то и могут быть проверены на практике.

Историк – такой же человек, как и те, кого он изучает. Историк не может не быть субъективным. Потому он никогда не приблизится к той степени объективности знания, которая присуща математике или физике. Но субъективность субъективности рознь. Проверить историка можно эпистемологически. Выдающийся французский философ П. Рикёр писал по этому поводу: «Объективность должна браться здесь в строго эпистемологическом смысле: объективно то, что разработано, приведено в порядок и методически осмыслено мышлением, то, что, в конечном счёте, оно делает понятным. Это истинно для физических и биологических наук, это истинно также и для истории. Следовательно, мы ждём от истории, что она найдёт доступ к прошлому человеческих обществ, обладающему таким достоинством объективности. Это не означает, что её объективность та же, что у физики или биологии: существует столько уровней объективности, сколько существует методических подходов. Стало быть, мы ожидаем, что история прибавит новую область к меняющей свои границы империи объективности» [69].

Проверка историка на «хорошую» субъективность осуществляется по принципу соответствия применяемых им приёмов и методов требованиям научной программы, в рамках которой он осуществляет исследование.

В любом случае историк должен помнить, что его труд основан на двух принципах [70]. Первый принцип – «возвратное вопрошание». Историк не может поставить эксперимент с прошлым человечества. Он вынужден пользоваться следами, которые остались от прошлого. По этой причине история – дисциплина умозрительная. Поэтому в исторической дисциплине на первом месте стоит теория, а на втором месте – конкретные исследования. Связано это со спецификой исторического знания: историческую теорию можно разработать только на основе современного исторического опыта, здесь мы в состоянии наблюдать и проверять действенность теории. Данная теория приспосабливается затем для изучения прошлого в зависимости от того, какие следы оставила изучаемая историком эпоха и в зависимости от предмета изучения. Второй принцип – «единичное причиновменение». Этот принцип основан на утверждении, что история как наука имеет смысл только в том случае, если позволяет создавать цельное, связное представление о прошлом. Только в таком виде она может исполнять свою дидактическую и социальную функции как способ рационализации исторической памяти.

Создать цельный рассказ можно только при наличии единого сюжета. Эта черта сближает историю и литературу. В зависимости от выбора сюжета (жанра) историк будет излагать историю определённым образом, отражая при этом интересы определённой социальной группы. Принимая этот факт в расчёт можно чётко определять направленность исторического сочинения, его обусловленность историческим контекстом, что позволяет говорить о вариативности исторического познания в определённых границах, называемых в историографии историографическими школами. Следовательно, ни один историк не может быть свободен от мироощущения своего времени. Подсознательно или осознанно он ориентируется на достижения своего времени как в сфере теоретического, так и сфере практического опыта, не забывая при этом об опасности модернизации прошлого, которая подстерегает историка на каждом шагу. Избежать этой опасности помогает только жёсткое соблюдение правил предписанных теоретической моделью исследования. Таким образом, историк проверяется на возможность искажения исторических фактов в первую очередь с точки зрения соблюдения им правил познания и методов исследования, присущих современным ему уровнем развития философии, родственных исторической науке гуманитарных и социальных дисциплин, принадлежностью к той или иной группе интересов в обществе. Следовательно, прежде чем заниматься историей, желательно иметь представление о теориях, объясняющих современное общество, иметь представление о направленности его развития, иметь представление о развитии современного философского и научного знания.

Литература

1.  Koselleck R. Zeitschichten. Studien zur Historik. – Frankfurt am Main: «Suhrkamp», 2003. – 399 s.

2.  Koselleck R. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. – Frankfurt am Main.: «Suhrkamp», 1989. – 378 s.

3.  Koselleck R. Begriffsgeschichten. Studien zur Semantik und Pragmatik der politischen und sozialen Sprache – Frankfurt am Main.: «Suhrkamp», 2010 – 569 s.

4.  Koselleck R. Vom Sinn und Unsinn der Geschichte. Aufsätze und Vorträge aus vier Jahrzehnten – Frankfurt am Main.: «Suhrkamp», 2010 – 388 s.

5.  Лекторский классическая и неклассическая. – М.: Эдиториал УРСС, 2001. – 256 с.

6.  Степин B. C. Теоретическое знание / – М.: «Прогресс-Традиция», 2000. – 620 с.

7.  Лешкевич науки: традиции и новации: Учебное пособие для вузов. – М.: «Издательство ПРИОР», 2001. – 428 с.

8.  Бытие-определённое-прошлым [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www. *****/biblio/archive/riker_bitie/default. aspx? search (дата обращения: 07.03.2011)

9.  Шок будущего: Пер. с англ. / Э. Тоффлер. – М.: ACT», 2002. – 557 с.

10.  Koselleck R. Darstellung, Ereignis und Struktur // Geschichte Heute. Positionen, Tendenzen und Probleme / G. Schulz – Göttingen, 1973. – S. 307–317.

11.  Социальная история между структурной и эмпирической историей // THESIS. – 1993. – Вып. 2 – С. 181–182.

12.  Копосов Н. Е. Основные исторические понятия и термины базового уровня: к семантике социальных категорий. [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://www. *****/r7d.htm

13.  Мерло-Понти М. Временность [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://philosophy. /perv235.html (дата посещения 6.04.2011)

[1] Dosse F. Paul Ricoeur : Les sens d'une vie. Paris : La Découverte, 2001. P. 682.

[2] Febvre bats pour l’histoire. Paris: Armand Colin,,1953. P. 419 – 438.

[3] Двенадцать уроков по истории. М.: Российск. гос. гуманит. ун-т, 2000. С. 8.

[4] Koselleck R. Le Futur passé,contribution à la sémantique des tempes historique. Paris: EHESS, 1990. P. 281.

[5] Турыгин с профессором Билефельдского университета Г.-У. Велером на тему: "Билефельдская школа и её представители" // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории – М.: Книжный дом "ЛИБРОКОМ", 2008. – С. 290–303.

[6] Турыгин школа: принципы научно-исследовательской работы // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. – М.: Книжный дом "ЛИБРОКОМ", 2009. – С. 173–189.

[7] Турыгин школа: принципы научно-исследовательской работы // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. – М.: Книжный дом "ЛИБРОКОМ", 2009. – С. 173–189.

[8] Dosse F. Paul Ricoeur : Les sens d'une vie - Nouv. éd. - Paris : La Découverte, 2001. Р. 562.

[9] Ricoeur P., entretien avec Christian Delacampagne // Le Monde, 1-er février 1981.

[10] Laveggi L Le temps en question // Le Quotidien de Paris, 5 mars 1985.

[11] Laveggi L Le temps en question // Le Quotidien de Paris, 5 mars 1985.

[12] Ricoeur P. Temps et Récit. T. 3. Paris: Seuil, 1991. P. 489.

[13] Ricoeur P. L'Histoire comme récit et comme pratique », entretien avec Peter Kemp // Esprit, juin 1981. P. 157.

[14] См.: Данто философия истории. Пер. с англ. М.: Идея-Пресс, 2002.

[15] См.: Koselleck R. Le Futur passé, EHESS, Paris, 1990.

[16] Noiriel G. Sur la « crise » de l'histoire. Paris: Éditions Belin, 2005. P. 164.

[17] Кузнецов и гуманитарное познание. М.: Изд-во МГУ, 1991. С. 67

[18] Weinfurter S. Grußwort zum Festakt aus Anlass des 50. Jahrestages der Promotion von Reinhart Koselleck am 23. November 2004 // Reinhard Kosellek (). Reden zum 50. Jahrestag seiner Promotion in Heidelberg – Heidelberg: Universitätsverlag Winter, 2006. – S. 13–17.

[19] Koselleck R. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. – Frankfurt am Main.: «Suhrkamp», 1989. – S. 33.

[20] Koselleck R. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. – Frankfurt am Main.: «Suhrkamp», 1989. – S. 33.

[21] Koselleck R. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. – Frankfurt am Main.: «Suhrkamp», 1989. – S. 34.

[22] Koselleck R. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. – Frankfurt am Main.: «Suhrkamp», 1989. – S. 34.

[23] Lessing. Die Erziehung des Menschengeschlechts. § 90. Leipzig, 1858, S. 423.

[24] Koselleck R. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. – Frankfurt am Main.: «Suhrkamp», 1989. – S. 34–35.

[25] Поппер Нищета историцизма. М., 1993. С. 56.

[26] , Громова экономического прогнозирования. М.: Издательство "Академия Естествознания", 2006.[Электронный ресурс] http://www. *****/monographs/10

[27] Ю, Кацнельсон истинности в научном исследовании // Новые идеи в философии науки и научном познании. Вып.1. Екатеринбург, Наука, 2001.

[28] См.: Могильницкий исторической мысли XX века: Курс лекций. Вып. 1: Кризис историзма. Томск: Изд-во Том. ун-та, 20с.; Могильницкий исторической мысли XX века: Курс лекций. Вып. 2: Становление "новой исторической науки". Томск: Изд-во Том. ун-та, 20с.; Могильницкий исторической мысли XX века: Курс лекций. Вып. 3: Историографическая революция. Томск: Изд-во Том. ун-та, 20с.

[29] См.: Koselleck R. Zeitschichten. Studien zur Historik. Frankfurt am Main: «Suhrkamp», 20s.; Koselleck R. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. Frankfurt am Main.: «Suhrkamp», 19s.; Koselleck R. Begriffsgeschichten. Studien zur Semantik und Pragmatik der politischen und sozialen Sprache Frankfurt am Main.: «Suhrkamp», 20s.; Koselleck R. Vom Sinn und Unsinn der Geschichte. Aufsätze und Vorträge aus vier Jahrzehnten Frankfurt am Main.: «Suhrkamp», 20s.

[30] Степин B. C. Теоретическое знание / . М.: «Прогресс-Традиция», 2000. С. 567.

[31] Лекторский классическая и неклассическая. М.: Эдиториал УРСС, 2001. С. 159.

[32] Лешкевич науки: традиции и новации: Учебное пособие для вузов. М.: «Издательство ПРИОР», 2001. 24–25.

[33] Бытие-определённое-прошлым [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www. *****/biblio/archive/riker_bitie/default. aspx? search (дата обращения: 07.03.2011)

[34] Философский дискурс о модерне. Пер. с нем. — М.: Издательство «Весь Мир», 2003. С. 8–14.

[35] Шок будущего: Пер. с англ. / Э. Тоффлер. М.: ACT», 20с.

[36] Шок будущего. С.

[37] Koselleck R.. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. – Frankfurt am Main.: «Suhrkamp», 1989. – S. 6 – 9.

[38] Шок будущего. С. 16.

[39] Marx K. Der achtzehnte Brumaire des Louis Bonaparte. MEW, Bd. 8, S. 115.

[40] Познание сложного. Введение: пер. с англ. – М.: Мир, 1990. – С. 19.

[41] См.: : Структурная и эмпирическая история // Материалы Всероссийской научно-практической заочной Интернет-конференции "Научно-философский анализ повседневности: проблемы и перспективы развития в XXI веке" [Электронный ресурс] / – Режим доступа: www. vspu. *****/files/povsednevnost/3.doc

[42] Шок будущего. С.

[43] Шок будущего. С. 22.

[44] Koselleck R.. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. – Frankfurt am Main.: «Suhrkamp», 1989. – S. 10 – 12.

[45] Шок будущего. С. 23.

[46] Теодор. Эстетическая теория / Пер. с нем. . М.: Республика, 2001. С. 37.

[47] См.: : Структурная и эмпирическая история // Материалы Всероссийской научно-практической заочной Интернет-конференции "Научно-философский анализ повседневности: проблемы и перспективы развития в XXI веке" [Электронный ресурс] / – Режим доступа: www. vspu. *****/files/povsednevnost/3.doc

[48] Koselleck R.. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. – Frankfurt am Main.: «Suhrkamp», 1989. – S. 359.

[49] Шок будущего. С. 26.

[50] Шок будущего. С. 26.

[51] Шок будущего. С. 28.

[52] Шок будущего. С. 28.

[53] Шок будущего. С. 29.

[54] Koselleck R. Zeitschichten. Studien zur Historik. – Frankfurt am Main: «Suhrkamp», 2003. - S. 110.

[55] См.: : Структурная и эмпирическая история // Материалы Всероссийской научно-практической заочной Интернет-конференции "Научно-философский анализ повседневности: проблемы и перспективы развития в XXI веке" [Электронный ресурс] / – Режим доступа: www. vspu. *****/files/povsednevnost/3.doc

[56] Шок будущего. С.

[57] Шок будущего. С. 38.

[58] Шок будущего. С.

[59] Бытие-определённое-прошлым [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www. *****/biblio/archive/riker_bitie/default. aspx? search (дата обращения: 07.03.2011)

[60] См.: Копосов Н. Е. Основные исторические понятия и термины базового уровня: к семантике социальных категорий. [Электронный ресурс] Режим доступа: http://www. *****/r7d.htm

[61] См.: Мерло-Понти М. Временность [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://philosophy. /perv235.html (дата посещения 6.04.2011)

[62] Koselleck R. Vom Sinn und Unsinn der Geschichte. Aufsätze und Vorträge aus vier Jahrzehnten. Frankfurt am Main.: «Suhrkamp», 2010. S. 19.

[63] Koselleck R. Vom Sinn und Unsinn der Geschichte. Aufsätze und Vorträge aus vier Jahrzehnten. Frankfurt am Main.: «Suhrkamp», 2010. S. 19.

[64] Koselleck R. Vom Sinn und Unsinn der Geschichte. Aufsätze und Vorträge aus vier Jahrzehnten. Frankfurt am Main.: «Suhrkamp», 2010. S. 19.

[65] Aron R. Introduction à la philosophie de l'histoire. Paris, 1948, p.20.

[66] , Финн и логические проблемы исторической науки / Учебное пособие для высших учебных заведений. – М.: Наука, 1995. С. 6 – 7.

[67] Marrou H.-I. De la connaissance historique. Paris: Ed. du Seuil, 1954. P. 187 – 188.

[68] См.: Рикёр, П. Время и рассказ / Пер. . – М.; СПб.: ЦГНИИ ИНИОН РАН : Культурная инициатива : Университетская книга, 2000.

[69] История и истина / Пер. с франц. – СПб.: Алетейя, 2002. С. 35 – 36.

[70] См.: Поль Рикёр. Время и рассказ. Т. 1. Интрига и исторический рассказ. М.; СПб.: Университетская книга, 1998.