Основные категории и законы диалектики (стр. 3 )

В чем же состоит особенный смысл вероятностных по­нятий? В том, что с их помощью удается по-новому истол­ковать традиционные философские проблемы — соотношение случайности и необходимости, возможности и действительности. Если раньше достаточно часто случайность толковалась как событие с пока неизвестной человеку причиной, то есть факти­чески отождествлялась с необходимостью, а возможность — как зависящая от степени нашего познания мира, то с введением понятия вероятности ситуация резко изменилась. Теперь вероятность из понятия чисто гносеологического, отражающего степень познанности объекта, превратилась в понятие онтоло­гическое, отражающее объективную сущность самого объекта. Так, если в классической механике при точном знании исход­ных условий и примененных сил можно однозначно опре­делить местонахождение любого элемента через любой проме­жуток времени (здесь действуют динамические законы, содер­жащие в своей основе однозначную необходимость), то в кван­товой механике значение физических величин определяется лишь статистически и при этом зависимость этих величин от однозначно определяемых волновых функций носит вероят­ностный характер (здесь действуют статистические законы, содержащие в своей основе веер вероятностных величин). Причем вероятность не является следствием субъективного незнания, но есть объективный атрибут самого бытия.

Однако введение вероятностных атрибутов в число онтологических характеристик самого бытия отнюдь не означает, что в вероятностных теориях субъект познания полностью аннулирован. Напротив, именно квантовая механика, содержа­щая в своей основе статистически-вероятностные методы, с особой остротой поставила одну из самых интереснейших современных общенаучных проблем — проблему совмещения в научной теории как объекта познания, так и познающего субъ­екта. «...Для объективного описания и гармоничного охвата опытных фактов необходимо почти во всех областях знания обращать внимание па обстоятельства, при которых эти данные были получены»[7]. В понятиях науки мы не имеем простого зеркального отражения объекта действительности (как говорят психологи, только ребенок отождествляет зрительный образ и предмет) — каждое научное понятие содержит в себе такие смысловые нюансы, которые обусловлены чисто человеческим способом познания, формами его чувственного восприятия и мышления. Ни одна наука не дает нам однозначного образа самой действительности — в системе ее понятий и суждений всегда присутствует некоторая субъективация; любое, даже «чисто» онтологическое на первый взгляд понятие, будь то «объект», «клетка» или «материя», содержит в себе и гносеологические моменты. Вспомним ленинское определение мате­рии, в котором специально оговаривается именно гносеоло­гический аспект ее восприятия.

Понятие вероятности, как и все категории диалектики, совмещает в себе и степень субъективной уверенности в появ­лении событий (гносеологический аспект) и меру объективной возможности события (онтологический аспект).

Правильное понимание сути категорий возможности и действительности, соотношения реальной и бесперспективной возможности имеет не только большое теоретическое, но и практическое значение. В жизни чрезвычайно важно знать о начале возникновения, которое находится внутри того, что обладает потенцией. Например, в политике очень важно понимать, где начинается и кончается реальная возможность. Знание реальных возможностей вселяет надежду. Когда надеются на хорошую погоду или выигрыш в лотерее, то такая надежда не влияет на исход дела. Но в жизни совсем иное: здесь сама согревающая душу надежда становится идеальной движущей силой определенных действий, ведущих к ее осуществлению.

6. Часть и целое. Система

Историческое решение проблемы соотношения категорий «часть» и «целое» Если идея вероятности, заявившая о себе в полный голос лишь в последние десятилетия, обогащает наше понимание диалектики необходимого и случайного, то системный подход — также, впрочем, «дитя» XX в. являет­ся следствием углубленного рассмотрения традиционной диа­лектической проблематики, связанной с категориями целого и его частей, их соотношением.

В самом общем плане проблема соотношения целого и его частей традиционно предполагала решение таких вопросов, как 1) является ли целое суммой частей или оно есть нечто качест­венно иное; 2) что чему предшествует — часть целому или це­лое части; 3) какова связь между целым и его частями, а так­же между самими этими частями внутри целого — имеет ли эта связь причинный характер; 4) познается ли целое через части или же части могут быть познаны лишь на основе зна­ния о включающем их в себя целом. Вплоть до повсемест­ного распространения системного подхода все эти главные вопросы решались либо механически-суммативно, либо идеалистически-интегративно.

Механически-суммативный принцип объяснения развивал­ся преимущественно в русле материалистических построений, ориентированных на классическую механику, где целое понималось прежде всего как совокупность своих частей, прибли­женная к их простой сумме. Познать целое — значит познать и его части. Из такого решения первого и последнего из постав ленных четырех вопросов однозначно следовали и соответствующие ответы на два других: части рассматривались как предшествующие целому, а потому целое понималось как при­чинно обусловленное своими частями.

Идеалистически-интегративный принцип объяснения, идущий еще от Сократа и Платона, напротив, отдавал приоритет целому. Целое рассматривалось здесь не как сумма своих час­тей, но как качественно от этой суммы отличающееся единство, которое предшествует своим частям (здесь ясно просмат­ривается идеалистическое основание этой версии) и причинно от них не зависит. С этой точки зрения, чтобы адекватно познать части, необходимо предварительно знать включающее их в себя целое.

Таким образом, если первый принцип преувеличивал роль частей и сводил целое к их сумме, в чем выразилась мета­физичность материализма XVI—XIX вв., то второй, будучи в своей основе идеалистическим, но вместе с тем и более диалектическим (такова, как мы уже знаем, сложная история становления материалистической диалектики), настолько пре­увеличивал идеалистическую сторону бытия, что признавал подлинную целостность лишь у объектов духовной деятель­ности или в божественной сфере. Сторонникам этого принципа материальный мир представлялся неупорядоченным и хаотич­ным нагромождением «мертвых агрегатов».

Достоинства этих двух объяснительных принципов — мате­риализм первого и диалектика второго — были совмещены в диалектическом материализме, а также в постепенно форми­ровавшемся в конце XIX — начале XX в. общенаучном сис­темном подходе.

Какова же современная точка зрения на проблему соот­ношения целого и его частей?

Диалектика целого и части Попытаемся ответить на четыре поставленных вопроса с диалектико-материалистических позиций.

Вопрос первый: как соотносятся целое и его части? Це­лое представляет собой такое единство своих частей, которое обладает новыми качественными свойствами, никак не выво­димыми из составляющих его частей. Возьмем молекулу воды. Это пример сравнительно простой системы. Сам по себе водо­род, два атома которого образуют эту систему, горит, а кис­лород, один атом которого входит в нее, поддерживает горе­ние. Система же, образуемая из этих элементов, вызвала к жизни совсем иное, именно интегративное свойство: вода гасит огонь. Атомы всех химических элементов, образуя молекулы и входя в такие системы, как органы и другие структуры организма человека, обретают новые интегративные, то есть зависящие от объемлющего их целого, свойства, которые под­нимают структурную организацию материи на иной уровень.

Еще Сократ заметил, что лицо связывает в единое целое свои части: губы, рот, нос, глаза, уши, подбородок, щеки. И как бы ни различались по виду и функциям все части лица, и как бы ни были сходны, сами по себе они не образуют лица. Лицо есть нечто единое, целое. Оно неразделимо и несводимо к тем частям, из которых состоит, без потери своей качественной определенности как именно лица. Оно объединяет части, охва­тывает их все и образует уникальное целое, обладающее новыми интегративными свойствами. В двуполых биологических ви­дах ни одна отдельная особь не может дать потомства без уча­стия особи другого пола, и это не простая сумма ранее раз­розненных свойств, а следствие их интегративного, целостного объединения.

Итак, целое — это такая сущность, которая не сводится к простой сумме составляющих ее частей.

Как же соотносятся качества целого и частей? Целое устой­чивей своих частей. По отношению к ним оно выступает в виде своего рода «каркаса», который обладает большой отно­сительной устойчивостью. Это похоже на костер: дрова под­кладываются, сгорают и улетучиваются, а пламя в целом оста­ется.

Однако и целое не вечно: будучи выражением момента относительной устойчивости бытия, оно не является вместе с тем абсолютно неизменной сущностью. Принцип развития как раз и заключает в себе идею качественных сдвигов в области устойчивых целостных структур, в то время как текучесть частей целого, их материальная неустойчивость и постоянное изменение своего вещественного состава не являются атрибу­тами развития, но только — показателями постоянно происхо­дящих в природе изменений. Так, постоянная сменяемость материального состава одной и той же особи внутри биоло­гическою вида (то есть смена частей целого) не ведет к био­логическому развитию, однако возникновение нового типа орга­низма вследствие адаптационных процессов и различных мута­ций (то есть изменение целого) является уже показателем развития, выражающегося в появлении нового биологического вида.

Любое ли скопление явлений представляет собой целост­ность? Нет. Где нет рождения нового интегративного качест­ва, там нет целого, а есть лишь неупорядоченная и случай­ная сумма явлений, объединенных только пространственным соположением (груда камней, толпа людей на улице). Внутри действительно целостных групп явлений существует своя гра­дация степеней целостности, совпадающая с уровнями струк­турной организации материи, с формами ее движения. Так, выделяется механический тип целостности, примером чего является любая машина, часовой механизм. Это уже не просто неупорядоченная сумма частей: здесь заложен определенный принцип, и механизм действует согласно именно этому прин­ципу, которому подчинена работа всех его частей. К механи­ческому типу целостности относятся все природные систе­мы, принципы которых изучаются механикой, например движе­ние планет вокруг Солнца. Более высокими типами целостности являются сложно организованные физические струк­туры (например, атом, молекула, кристалл и др.), а также структуры химические, геологические, биологические и, нако­нец, социальные и духовные. В таких высоких типах целост­ности (разумеется, в каждой по-своему) каждая часть как бы вдыхает «аромат» реального целого, частью которого она явля­ется: целое «пронизывает» свои части, присутствует в них и вещественно, и энергетически, и информационно. Так, шутка в трагическом контексте окрашивается цветом трагизма. Тут целое влияет на часть смысловым образом. Одно и то же слово в разном речевом контексте меняет свой смысл. Таким образом, понятие части выражает предмет не сам по себе, а лишь в его отношении к тому целому, составным компонен­том которого он является, во что входит, в чем реализует свои потенции.

Еще одной характерной особенностью высших форм целост­ности является саморазвитие и самовоспроизведение частей. Тут части целого вне его не только теряют ряд своих сущест­венных свойств, но и вообще не могут существовать в данной качественной определенности. Голова есть лишь постольку го­лова, поскольку она способна думать. А думать она может лишь как часть не только организма, но и общества, его исто­рии, культуры. Биологическое целое образуется не путем объе­динения уже имеющихся частей, например, как полагал Эмпедокл, носящихся в воздухе отдельных органов: голов, глаз, ушей, рук, ног, волос, сердец... Оно возникает, рождается и уми­рает вместе со своими частями, образуясь как саморасчле­ненное на части целое. Так, сложнейшие химические сое­динения, составляющие основу жизни,— белки и нуклеино­вые кислоты — сформировались как составные части живых систем и вне их в неорганической природе самостоятельно существовать не могут. Для нормального функционирования живых систем необходима химическая целостность составляю­щих соединений. К примеру, нарушения в структуре ДНК приводят к генетическим последствиям — от мутаций, порож­дающих порой ужасные уродства, до гибели организма.

Высшей формой выражения целостности является обще­ство в его истории. Общие закономерности социального це­лого определяют суть любой его части и направление ее раз­вития: часть ведет себя в соответствии с сущностью целого, и это поведение определяется всей системой действующих со­циальных норм — юридических, нравственных и иных.

Из всего сказанного уже ясно, что постановка вопроса о том, что предшествует: часть — целому или целое — части (вопрос второй), метафизична в своей основе, и это отмечал уже Гегель. О предшествовании речь может идти только в случае, если целое понимается идеалистически: как нечто пред­шествующее возникновению материи вообще в качестве ее источ­ника и (или) прообраза. В случае же, если категории части и целого имеют равноправное онтологическое толкование как атрибуты самого бытия, то ни части (в качестве именно частей данного целого) не существуют до и без целого, ни целое не существует до и вне своих частей. Таким образом, категории целого и части соотносительны: они имеют смысл только в соотношении друг с другом, причем это соотношение носит характер одновременности, снимающей вопрос о предшество­вании чего-либо, как частей, так и самого целого.

Из такой соотносительной природы категорий части и целого, подчеркивающей их одновременность, вытекает и ответ на третий вопрос — о характере связи между целым и его частями, а также между частями внутри самого целого. Имеет ли эта связь причинный характер? Вытекает ли из природы час­тей природа составляемого ими целого по типу причинной генетической зависимости? Известно, что в системах действует принцип симметричной взаимозависимости, называемый в нау­ке принципом функциональной корреляции (соответствия). Ни одна часть не может измениться без того, чтобы не изме­нились другие части, и это изменение носит синхронный ха­рактер. Действующая в системном целом обратная связь обес­печивает устойчивость целого в пределах данной качествен­ной определенности. Наряду с корреляцией в системном целом действует также и субординационная связь, отражающая слож­ное внутреннее устройство системы, где одни части по своей значимости могут уступать другим и подчиняться им в общем деле сплочения всех элементов в единое целое. Выражая тип связи между сосуществующими в целом явлениями, корреля­ция и субординация отнюдь не отрицают детерминизма вооб­ще, а вместе с тем и генетического причинного детерминиз­ма, который в данном случае выступает как опосредствован­ный иными системными принципами, в силу чего действие может выражаться в форме коррелятивных зависимостей (вуа­лирующих причинную связь).

Наконец, ответим на четвертый вопрос — о гносеологиче­ской значимости категорий целого и части. Что через что по­знается: целое через свои части или части через целое? И здесь своя диалектика: познание частей и целого осуществляется одновременно. Выделяя части, мы сразу же познаем их не как обособленные явления, взятые сами по себе, а как именно части данного целого. С другой стороны, познавая целое, мы также сразу же имеем в виду и его разделенность на части.

Без частей нет целого, без целого нет частей. Целое есть единораздельная цельность. Исследуя какое-то целое, мы путем анализа выделяем в нем соответствующие части и выясняем характер их связи. Однако недостаточно изучить части без их связи с целым: знающий только части еще не знает целого. Так, отдельный кадр в кино можно понять по-настоящему лишь как элемент всей картины в целом. С другой стороны, обилие частностей может заслонить целое. Это характерная черта эмпиризма.

Вопрос о гносеологической значимости категорий части и целого наиболее важен в методологическом отношении, ибо он позволяет адекватно осмыслить эвристическую значимость принципа редукции (сведения сложного к более простому), с тем чтобы избежать опасности редукционизма. Это стало особенно необходимым в связи с развитием молекулярной био­логии, где принцип редукции обнаружил как свою эвристи­ческую плодотворность, так и границы своей применимости. Редукционизм далеко не однозначен, он имеет многообраз­ные формы, однако во всех случаях следует видеть его огра­ниченность и необходимость перехода к интегративности (то есть к системному подходу) как способу реконструкции «разрушенной» целостности. Редукционизм может иметь кор­ректные формы, когда он знает, что ищет — или сами по себе законы физической реальности, включенные в биологические структуры, или суть целого через уяснение его частей: здесь важна целевая установка ученого. В процессе научного иссле­дования, художественного творчества, разработки политической стратегии образ целого непременно присутствует как предвари­тельная предпосылка, как то начало, которое, пройдя мно­жество ступеней аналитической детализации, вернется к себе же, но уже с более богато осмысленным частным содержа­нием. Возьмем, к примеру, искусство. Хорошо известно, что именно в правильном соотношении части и целого хранится тайна прекрасного. Слушая музыку, мы остро чувствуем, что каждое звучание определено общей идеей. Проблемы компо­зиции решаются преимущественно так, чтобы достичь цель­ности звучания всех инструментов оркестра. Полотна выдаю­щихся художников при всей неповторимости индивидуально­сти каждого образа настолько цельны, что в них ничего нель­зя изменить без ущерба. Проблема ансамбля в архитектуре так­же связана с соотношением целого и его частей. Принцип редукции имеет смысл только как рабочий инструмент позна­ния, применяемый для достижения сознательно поставлен­ных промежуточных целей. Зрелый и изощренный ум схва­тывает события с самого начала в целом, наблюдает их как бы сверху, с высоты орлиного полет», улавливая общую суть единого, а потом уже вникает в детали, с тем чтобы осмыс­лить целое во всей его внутренне дифференцированной глубине — сущностно.

Целое и система Все сложности и нюансы диалектики целого и части нашли свое специфическое отражение в системном подходе, который применяется практи­чески во всех областях знания. Однако понятие «система» не тождественно понятию целого и наоборот. Целое и часть оста­ются собственно философскими категориями, с богатой исто­рией и своей особой смысловой нагрузкой. Система же — это общенаучное понятие, которое имеет сильный «естественно­научный привкус» и потому еще не вошло в состав основ­ных категорий диалектики. Существуют различные толкования соотношения понятий «система» и «целое»: между ними усмат­риваются то родо-видовые отношения, то лишь синонимиче­ское различие, то отражение различных сторон бытия одного и того же объекта. Так, высказывается мнение, что целое — это. система на ее «вершине», в отличие от еще только организую­щихся или уже распадающихся систем. Как сложится судьба этих понятий в дальнейшем, вытеснит ли «система» катего­рию целого, или они займут свое место на соответствующих уровнях смысловой и категориальной структуры человеческого мышления, покажет будущее.

7. Содержание и форма

История становления категорий содержания и формы Закончим изложение категорий диалектики, не нашедших еще своего воплощения четко сформулированном законе, кате­гориями содержания и формы, особая сложность которых со­стоит в том, что они находятся в весьма тонких соотношениях с другими категориями, прежде всего с такими, как сущность и явление, единичное и общее, целое и часть. Эта пара кате­горий представляется естественным противопоставлением внут­ренних и внешних характеристик объекта. Казалось бы, все просто. В действительности же эта кажущаяся простота упи­рается в вопрос о статусе ведущей в этой паре категории — категории «содержание». Несет ли она в себе только содер­жательное (смысловое) наполнение или есть объективный атри­бут бытия: нужно ли, например, искать в кристалле не толь­ко его сущность в противоположность его явленности, не толь­ко его части и его интегративную целостность, не только его единичные и общие свойства, но и его содержание в противоположность его форме? В чем же тогда разница между сущ­ностью и содержанием, явлением и формой? Разница эта на­столько сложна и неоднозначна, что нередко сущность опре­деляется через понятие содержания и наоборот. Чтобы разо­браться в данном вопросе, обратимся к истории становления этих категорий.

Еще Аристотель детально разработал категорию формы и придал ей удерживавшийся почти в течение двух тысячеле­тий смысл, который никак не совпадает с нашим современ­ным ее пониманием.

Как же понималась форма в аристотелевском смысле? Она выступала идеальным принципом, существующим вне мате­рии. Накладываясь на материю, форма придавала вещи ее конкретный облик. Формы, рассмотренные вне материи, имели свою иерархию. Так, «формой всех форм» был бог. Материя, таким образом, означала постоянный и неизменный субстрат всех преходящих и изменяющихся явлений, занимала место современного «содержания», и это соотношение понятий имело вид «форма» — «материя». Естественно, что так понимаемая форма ассоциировалась и с сущностью вощи, и с ее идеей (Платон), и с понятием общего. Подобное понимание формы вполне устраивало и средневековую теологию своим истол­кованием бога как «формы форм». В споре реалистов и номи­налистов, в котором кристаллизовались, как известно, понятия сущности и общего, форма занимала то же место, что сущ­ность и общее, с той только разницей, что в отличие от них форма поддавалась чувственному восприятию.

Именно этот последний момент в понимании формы, то есть ее связь не только с сущностью вещи, но и с явлением, не только с общим, но и с конкретным, единичным, привел к тому, что впоследствии, когда идеальное стало связываться лишь с чувственно невоспринимаемым бытием и потому полу­чило закрепление в категориях сущности и общего (не го­воря уже о теологической терминологии), категория формы потеряла свою связь с идеальной первоосновой мира и посте­пенно стала употребляться как атрибут самой материи. Вещи стали мыслиться как обладающие формой сами по себе, при­чем эта форма уже не совпадала с идеей вещи, с ее сущностью. Если обособление категорий сущности и явления от категорий идеи и материи произвел Кант, то аналогичную миссию по отношению к категории формы выполнил Ф. Бэкон, говорив­ший о примате материи над формой и об их единстве в кон­кретной вещи. В то время как сущность вещи, даже понимае­мая материалистически, скрыта от чувственного восприятия, форма вещи в этом смысле все более стала приближаться к явлению, то есть утрачивать статус сущности вещи, ее смыс­лового содержания. Так категория формы из идеального перво­начала мира как всеобщего содержательно организующего принципа постепенно превратилась в атрибут вещественно орга­низованной материи. Поэтому потребовалась новая парная ка­тегория, которая могла бы заместить «вакантное место» для обозначения сущности вещи; очевидно, что категория материи не могла выполнить эту функцию.

Категория материи, получив свое строго определенное мес­то в противопоставлении с идеей, стала исчезать из катего­риального строя, связанного с понятием формы, уступая место становящейся категории содержания. Кант ввел категории фор­мы и содержания для описания процесса мышления (то, о чем мы думаем,— это содержание, а то, как мы думаем и го­ворим,— это форма). Гегель же утвердил категорию содержа­ния как снимающую противопоставленность формы и мате­рии. Содержание, по Гегелю, объемлет собой как материю вещи, так и ее форму. Отражая объективный мир, мы не видим отдельно материального субстрата вещи и отдельно ее формы, они даны нам в своем изначальном единстве, кото­рое и называется содержанием. Однако как Кант, так и Ге­гель видели в категории содержания сугубо гносеологическое понятие, не относя его к объективным характеристикам бытия. Но только гносеологические (как и только онтологические) категории невозможны — в каждой из них неизбежен синтез того и другого, хотя, разумеется, акцентировать внимание мож­но или на том, или на другом. В категории содержания явно превалирует гносеологическое начало, но тем не менее нуж­но было четко определить ее онтологический статус. Такое углубление категории содержания было осуществлено в диалек­тическом материализме.

Понятия содержания и формы Не отрицая всей важности гносеологического противопоставления понятий содержания и формы, диалектический материализм выявил и их онтологический статус. Под содержанием понимается не бесформенный материальный субстрат (как в античности и средневековье) и не гносеологическое понятие, снимающее различие между материей вещи и ее формой, но те свойственные вещи внутренние процессы, которые, с одной стороны, организуют взаимоотношения образующих субстрат элементов и потому имеют непосредственное отношение к сущ­ности вещи, а с другой — проявляются (в своей совокупно­сти) в видимом облике вещи. Содержание объекта — «вещь» весьма конкретная, наполненная всей без исключения сово­купностью его элементов (вещественных, энергетических, информационных, статистических, динамических), а также все­ми реальными связями и отношениями в рамках этого объек­та. В сложных объектах содержание многолико и по сути своей уходит в бесконечность, так как свойства объекта, отно­сящиеся к содержанию, бесчисленны: они проявляются по-разному в зависимости от того, с какими иными объектами взаимодействует данный объект. В содержание входит и су­щественное и второстепенное, и закономерное и случайное, и возможное и действительное, и внешнее и внутреннее, и ста­рое и новое и т. п. Как же нам в этом случае определить со­держание?

Содержание есть тождественность всех элементов и момен­тов целого с самим целым; это состав всех элементов объекта? в их качественной определенности, взаимодействии, функцио­нировании, единство его свойств, процессов, связей, противо­речий и тенденций развития. Не все, что «содержится» в объек­те, составляет его содержание. Например, было бы бессмыслен­но считать содержанием организма атомы, из которых состоят молекулы, образующие клетки. Вы никогда не узнаете, что такое голубь, если будете тщательно изучать каждую клетку его организма под электронным микроскопом, так же как не поймете всего очарования картин Лувра и Эрмитажа, подвер­гая каждую из них химическому анализу. К составным элемен­там, образующим содержание, относятся части целого, то есть такие элементы, которые являются пределом делимости объек­та в рамках данной качественной определенности. Поэтому нельзя к содержанию картины относить холст, а к содержа­нию общественной жизни машины: ни холст не составляет кар­тины, ни машины — общества, хотя без них невозможно ни то ни другое. Содержанием организма является не просто совокуп­ность его органов, а нечто большее — весь реальный процесс его жизнедеятельности, протекающий в определенной форме. Содержанием общества является все богатство материальной и духовной жизни действующих в нем людей, составляющих это общество, все продукты и орудия их деятельности.

Определив содержание как тождественность компонентов целого с самим целым, перейдем к форме. Что такое форма?

Когда мы воспринимаем и мыслим какой-либо объект, мы выделяем его из окружающего фона, фиксируя тем самым его внешний облик, внешнюю форму. Будучи употребленной в смысле внешнего облика, форма объекта выражается в кате­гории границы. Граница, указывающая на различие данного содержания в его целом от всего иного, и есть форма — внеш­няя форма объекта. Внешняя форма выражает связь данного объекта с другими. Кроме того, категория формы употребляет­ся также в значении способа выражения и существования со­держания. Здесь мы имеем дело не с внешней, а с внутренней формой. Внутренняя форма связана с качественной опреде­ленностью объекта, причем качественная определенность пони­мается в данном случае не в смысле того или иного материаль­ного субстрата объекта (камень, металл, дерево и т. д.), но как его некоторая смысловая оформленность, указывающая на способ деятельности с объектом, детерминирующая способ его восприятия и включения в систему определенной духовно-практической деятельности.

Порой внутреннюю форму трактуют так, что она совпадает со структурой. В известном смысле структура — это внутрен­нее строение, но из приведенного описания (точнее сказать, определения-описания), думается, с очевидностью следует, что понятия формы и структуры не могут рассматриваться как тождественные.

Если вдуматься теперь в приведенное определение содер­жания и данное понимание внутренней формы, то здесь-то как раз можно заметить, что понятия формы и содержания почти отождествляются, так что форма действительно пред­стает как тождественный содержанию способ его выражения.

Явленность одного в, другом и одного через другое фактически вводит нас в область диалектической взаи­мосвязи этих понятий.

Диалектика содержания и формы Форма и содержание — разные полюсы одного и того же, а не составные части. Их единство выявляется в том, что то или иное содержание «облачается» в определенную форму. Так, жидкость в состоянии невесомости, предоставленная сама себе, собирается в организованную форму шара — наивыгод­нейшее соотношение между поверхностью и объемом тела. Качественно различные по своему содержанию процессы жиз­ни породили множество сложнейших форм растений и живот­ных. Содержание биохимических, энергетических и информа­ционных процессов только при известной форме «оживает» стройным организмом. Как нечто организуется, зависит от того, что организуется: форму определяет само содержание, а не какая-то внешняя сила. Каждая форма исчезает вместе со своим содержанием, которому она соответствует и из которого проистекает.

Диалектика формы и содержания предполагает их отно­сительную самостоятельность при ведущей роли содержания. Отвлечение формы от содержания никогда не может быть абсо­лютным, ибо не существует безразличных к содержанию «чис­тых» форм. Каждое изменение формы представляет собой отражение преобразований содержания, внутренних связей пред­мета. Этот процесс, развертываясь во времени, осуществляет­ся через противоречие, выражающееся в отставании формы от содержания, то есть в наличии такого состояния системы, когда новое содержание не имеет адекватной новой формы, а пребы­вает в старой, ориентированной на уже изжившее себя со­держание. Противоречие здесь выражается в разнонаправленности этих моментов единого целого и всегда разрешается лом­кой старой формы и возникновением новой. Может ли быть иначе? Нет, иначе быть не может в силу необратимого харак­тера развития. И в природе и в обществе господствует прин­цип отвержения данным содержанием несоответствующей ему формы и данной формой переставшего соответствовать ей со­держания. Этот процесс взаимный, и он наблюдается всюду, где в борении сторон происходит процесс развития, нагляд­ным примером чего может служить ситуация, когда устарев­шие приемы мышления (догмы, штампы, стереотипы, прису­щие как обыденному, так и научному мышлению) отстают от содержания, от развития реальной жизни.

Мудрость заключается в том, чтобы не упускать из виду ни содержательную сторону объекта, ни формальную. Особенно важно это иметь в виду в области социальной практики. Не­умение удерживаться на «гребне» диалектики формы и содер­жания в области социальных явлений грозит обернуться самы­ми негативными последствиями. Действительно, существующая опасность «соскальзывания» с уровня диалектики имеет объек­тивное основание в том, что только через познание формы вещей и процессов можно проникнуть в их содержание и разо­браться в бесконечном многообразии проявлений сущего. По­этому форма нередко принимается за суть дела. Так, мета­физический отрыв формы от содержания порождает такую уродливую форму организации в сфере управления, как бюрократизм.

«Бюрократия считает самоё себя конечной целью государ­ства. Так как бюрократия делает свои «формальные» цели своим содержанием, то она всюду вступает в конфликт с «ре­альными» целями. Она вынуждена поэтому выдавать формаль­ное за содержание, а содержание — за нечто формальное. Го­сударственные задачи превращаются в канцелярские задачи, или канцелярские задачи — в государственные»[8]. Такой бю­рократический формализм приводит к отрицательным социаль­ным последствиям — застою в экономике, социальной и духовно-идеологической сферах, к деградации на этом фоне личности и т. д.

Но если не следует абсолютизировать форму, то столь же не­правомерно и игнорировать ее: плохая форма организации может дискредитировать даже гениальную идею.

8. Качество, количество и мера

Понятия качества. Зададим себе вопрос: отличается ли вещь свойства и состояния чем-либо от другой вещи или ничем не отличается? Если данная вещь для нас ничем не отличается от всякой другой, то тогда невозможно говорить и о нашем познании этой вещи. Если мы знаем, что такое данная вещь, то, следовательно, она есть для нас нечто, а если нечто, то нечто определенное, а если нечто определенное, то, значит, определенная совокупность тех или иных свойств. Ваза есть нечто стеклянное. Она — приспособление для цветов. И, как таковая, обладает некоторым цветом, формой, а также факту­рой материала, из которого она сделана. Совокупность всех этих свойств вазы в их целостности и есть ее качество. Ясно, что если мы не воспринимаем эту вещь как нечто цельное, то мы не в состоянии и отличить вазу, например, от розы, а стол от стула. Но мы вполне понимаем, что такое ваза, каково ее уст­ройство и назначение. Поэтому если мы действительно познаем нечто как вазу, то мы, следовательно, обладаем и знанием ее качества, то есть ее определенности, выделенности из окру­жающего фона. Качество вещи есть указание на совокупность ее свойств, на ее состав и построение, а также на ее функцио­нальное назначение как во взаимодействии с другими вещами, так и с познающим субъектом. Иными словами, качество вещи есть нечто существенное для ее познания, для ее практиче­ского применения и изготовления. Оно есть то, что дает воз­можность отличать одну вещь от другой, а следовательно, и отождествлять, противополагать, сравнивать, объединять и разъединять и вообще конструировать вещи не только в бытии, на практике, но и в сознании. Путем оперирования категорией качества мы производим как бы накладывание одного объек­та на другой, что выступает средством отождествления какого-либо объекта с ним самим и дает возможность узнать, что данный объект есть именно это, а не что-либо другое. И тут ранее неизвестный объект предстает как известный: например, в летящем предмете мы распознаем птицу, и не вообще пти­цу, а голубя, и не просто голубя, а голубя именно данной породы.

Качество объекта обнаруживается, таким образом, в сово­купности его свойств, которые как-то структурно упорядоче­ны: оно есть как бы «пучок» свойств. С гносеологической точки зрения свойство — первичное и далее неразложимое об­разование, соотнесенное со столь же элементарным познава­тельным феноменом — ощущением, а в сложных случаях — с понятием, если оно недоступно ощущающей способности субъекта. Свойства могут быть как ощущаемыми органами чувств или физически доступными приборной индикации, так и внечувственными, относящимися к сфере социально духов­ной реальности, характеризуя, например, положительные или отрицательные качества человека, когда мы говорим: чуткая совесть, добрая душа. Свойства познаются через взаимодейст­вие объектов друг с другом и с субъектом Свойство, таким обра­зом, есть способ проявления определенной стороны объекта по отношению к другим объектам, с которыми он вступает во взаимодействие. Оно есть именно то, посредством чего нечто проявляет для другого свое специфическое бытие. Среди со­вокупности свойств выделяются как существенные (необходимые)[9], так и несущественные (случайные) для данного пред­мета, а также внутренние и внешние, всеобщие и специфи­ческие, естественные и искусственные. В целом совокупность, или система, свойств образует качественную определенность объекта, характеризуя его со стороны его целостности и отно­сительной устойчивости. Качество есть наличная определен­ность, выражение устойчивого единства элементов и структуры объекта. Оно дает целостную характеристику объекта в каком-то его отношении и состоянии