Выпускная квалификационная работа (стр. 2 )

Профессор политических наук Университета предлагает рассматривать международные отношения в рамках политической подсистемы «мирового общества» Н. Лумана[101]. Но необходимо отметить, что в классической теории международных отношениях международные отношения рассматриваются как часть общественных отношений и наблюдение первого порядка (наблюдение объектов), но в теории социальных систем международные отношения будут рассматриваться с позиций того, как политическая подсистема наблюдает и описывает себя, т. е. осуществляет наблюдение второго порядка (наблюдение наблюдения)[102]. Так, например, реалистские теории осуществляют чаще всего наблюдения первого порядка, а представители постмодернизма и критических теорий осуществляют наблюдение второго порядка[103].

1.2. Технологическое развитие и общество

Философия технологий является междисциплинарной и объединяет в себе достижения как гуманитарных и естественных наук, так и различных философских школ — прагматизм, аналитическая философия и феноменология. Философия технологий предполагает изучение воздействия технологий на развитие общества. В качестве отдельной дисциплины она оформилась примерно во второй половине XX века[104]. Но первые работы в этом направлении появились уже ближе к концу XIX века. Представитель неогегельянства Эрнст Капп в 1877 году опубликовал работу «Основы философии технологии», в которой рассматривал технологии в качестве «продолжения» человеческих органов, а человека — в качестве их творца, который направляет путь технологического развития. Приблизительно в это же время Карл Маркс развивал свою теорию способа производства, в которой технологии выступали в качестве определяющего фактора формирования общества. «Общественные отношения тесно связаны с производительными силами. Приобретая новые производительные силы, люди изменяют свой способ производства, а с изменением способа производства, способа обеспечения своей жизни, — они изменяют все свои общественные отношения. Ручная мельница дает вам общество с сюзереном во главе, паровая мельница — общество с промышленным капиталистом»[105]. Но философы обращают свое внимание к технологическому развитию лишь после окончания Первой мировой войны. А до этого момента даже термин «технология» не являлся общеупотребительным[106].

1.2.1. Классическая философия технологий

В XX веке по мере оформления индустриального общества — повсеместное строительство заводов и внедрение методов конвейерного производства, использование концепции тейлоризма при управлении производственными отношениями, а также развитие точных наук, - начали появляться первые критические, а зачастую пессимистические философские работы первой «волны»[107]. Карл Ясперс в своей работе «Духовная ситуация эпохи» с позиций экзистенциализма проанализировал опосредованное влияние технологий, при косвенной помощи которых формируются «организации существования-в-массе», на индивида. В затехнизированном обществе человек отчужден не только от общественной жизни, но также и от себя самого как личности[108]. Но технология в данном случае нейтральна, все зависит от выбора человека[109]. Вместе с тем, еще в середине 1930-х годов Льюис Мамфорд рассматривал технологии в более нейтральном качестве и рассчитывал на возможность радикального обновления траектории их развития, импульсом чему должно было послужить совершенствование научно-технический знаний (в первую очередь, в области биологии)[110]. Но уже после Второй мировой войны, в 1960-х годах Л. Мамфорд разочаровывался в возможности преобразования технологий и выдвинул тезис о первичной мегамашине, которая использовалась издревле для решения управленческих задач. Но если изначально такая мегамашина состояла из людей, то впоследствии она подвергалась механизации[111].

К первой «волне» философии технологии также относят Мартина Хайдеггера. Он первым предпринял попытку онтологически обосновать сущность техники, а его труды до сих пор оказывают воздействие на философов техники[112]. В своих работах М. Хайдеггер попытался дать нетехническое обоснование техники — не следовать за фетишистскими концепциями техники, а найти ее истинную природу в культуре. Он опровергает нейтральный характер технологий, показав, что технологии также способны преобразовывать своего творца[113]. Технологии не просто служат инструментом достижения определенных целей в обществе, но выступают в качестве окружающей среды, в которой происходит жизнь[114]. На протяжении всей истории люди стремились к познанию, «выведению из потаенности». Но начиная с Нового времени, раскрытие потаенного переходит в агрессивно-принуждающее отношение к природе, «затребованию на поверхность». В основе такого затребования лежит «по-став», способ раскрытия потаенности, который правит существом современной техники, сам не являясь ничем техническим»[115]. Но техника грозит в большей степени не существованию человека, а его сущности, поскольку, оказавшись во власти по-става, он уже не сможет «вернуться к более исходному раскрытию потаенного и услышать голос более ранней истины»[116]. Каким образом человек будет жить в такой среде зависит от его этических установок[117]. Для минимизации негативных последствий М. Хайдеггер предлагал попытаться понять изначальную сущность технологий и сблизить их с искусством[118].

Философы второй «волны» рассматривали технологии в большей степени как источник политических и культурных угроз для общества, поэтому в их работах зачастую преобладали утопические и антиутопические образы технологий[119]. Наибольших успехов в этом направлении удалось достигнуть представителям Франкфуртской школы, которые рассматривали научно-техническую рациональность в качестве важнейшего принципа организации «массового общества», политически и идеологически репрессивного по своей природе. Франкфуртские теоретики рассматривали технологии в исторической ретроспективе, а также рассматривали более широкий контекст политических и экономических процессов современности[120]. В своей работе «Диалектика просвещения» Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно подвергли критике идею рационализации мира, в котором знание стало менее критичным, но в большей степени техничным и инструментальным, что облегчило возможность тотального господства. Технологии, а не идеологии, определяют характер экономического развития общества. Но технологии рассматривались не как инструмент решения социально-экономических проблем, а как источник новых угроз.

Герберт Маркузе, будучи учеником М. Хайдеггера, разделял отношение последнего к сущности техники, но в отличии от учителя он рассматривал научно-технический прогресс в качестве угрозы для демократического развития и подлинной человеческой рациональности[121]. В связи с этим он выдвигал тезис о том, что существует альтернативный, более демократический, путь развития науки и техники, на который должен переориентироваться человек[122]. Более молодой представитель Франкфуртской школы Юрген Хабермас оспаривал тезис Г. Маркузе о возможности «альтернативных» путей развития техники, поскольку именно инстуционализированные наука и техника являются проводником рациональности и антигуманизма[123]. Хабермас видит перспективы гуманизации техники в переходе от целерационального к коммуникативному поведению[124].

Работы представителей третьей «волны» в отличие от предыдущих были направлены в большей степени на изучение конкретных технологий и их влияния на общество, чем на изучение метафизических свойств технологий, поэтому иногда этот период иногда называют «эмпирический поворот»[125]. Большая часть из представителей третьей «волны» (Донна Харауэй, Дон Айхд и др.) писали в х годах, но сейчас, в век общества знаний, технологии меняются и это не всегда находит отражение в их работах[126].

1.2.2. Социология технологий

В конце 1970-х годах, на волне «эмпирического поворота» появляется концепция социального конструктивизма технологий. До этого в социологии технологий преобладал детерминистский подход, представители которого рассматривали технологии исключительно в качестве «черного ящика», процессы внутри которого неподвластны человеку[127]. В отличии от представителей детерминистского подхода конструктивисты попытались сформулировать более практическую и контекстуализированную интерпретацию технологической эволюции в связке с политическими и экономическими процессами. Социальный конструктивизм «рассматривает технологию как социальный конструкт, который взаимодействует с другими социальными силами, а не как автономный элемент со своей уникальной рациональностью»[128]. Поэтому технологии ничем не отличаются от любых других социальных явлений.

Большинство конструктивистов, как правило, отрицают существование всеобъемлющего технологического комплекса, также как возможность отделения друг от друга технологий и общества. Для них технологии являются материализованным продуктом политических, экономических, социальных и культурных процессов. Конструктивисты подчеркивают определяющую роль социальных факторов в процессах изобретения, внедрения и использования технологий. Им удалось извлечь технологические идеи из головы гения и поместить их в переговорный процесс между различными социальными субъектами. В результате они успешно открыли технологический «черный ящик», тем самым создав базу для дальнейшего политического и социального управления технологическим прогрессом[129].

Наиболее радикальными представителями конструктивистского подхода являются Виб Биджкер, Томас Хьюз и Тревор Пинч. В конце 1980-х годов они опубликовали работу «Социальное конструирование технологических систем: новые направления в социологии и истории технологии», ставшую одной из наиболее популярных и влиятельных работ в этом направлении[130]. Неуместность проведения разделительной черты между техническими и нетехническими аспектами просматривается в их идеи «бесшовной сети», в которую вплетены «социальносконструированные природные явления, социальносконструированные общественные интересы, социальносконструированные артефакты, и так далее»[131]. По мнению В. Биджера и Дж. Ло, «не существует серьезного исторического проекта - нет экономической, технической, психологической или социальной «последней инстанции», которая движет историю»[132]. Вместо этого, «технология, социальный мир и курс истории должны рассматриваться как непредвиденные обстоятельства»[133].

Конструктивисты придерживаются позиции, что технологический прогресс открыт для целенаправленного планирования и управления, а не является сверхчеловеческой судьбой[134]. В технологическом развитии не существует единственного правильного пути, обусловленного научной логикой технологии. Технологии являются продуктом явного или неявного выбора субъектов (ученных, менеджеров, инженеров, государственных служащих, политиков, потребителей) среди существующих технологических альтернатив. Выбор технологического пути, в свою очередь, определяется исходя из политических, экономических, идеологических и прочих соображений[135]. Поэтому также стоит учитывать тот факт, что наличие технологических альтернатив не приводит к их автоматическому воплощению на практике.

1.2.3. Технологии в мировом обществе

Н. Луман отмечает, что проблема технологий всегда «определяется через противоположное понятие, на долю которого выпадает задача охватить сферу, от которой отдифференцируются технические процессы»[136]. Изначально технологии противопоставлялись природе, поскольку считалось, что они искажают естественный порядок. Начиная с Нового времени, менялось отношение к природе. Она становилась объектом научного изучения и эксперимента. Поэтому с этого времени, технологии начали пониматься как применение знаний о природе для достижения человеческих целей, что по смыслу близко к «затребованию на поверхность» и установления в «по-став» М. Хайдеггера. Установление такой тесной связи между природой и технологиями потребовало установления нового противопоставления. Представители второй «волны» классической философии, в т. ч. Франкфуртской школы, начали противопоставлять технологии человеку и заговорили о недостаточном контроле за технологиями. Но сторонники такого подхода не замечали, какими возможностями для контроля за направлением развития технологий обладает рынок, поэтому «усилия по оценке последствий технического развития лишь сдвигают проблему в сферу будущего, не решая ее»[137].

Исследования в рамках третье «волны» классической философии и социологического конструктивизма показывают, что технологии приобретают те или иные формы под воздействием социальных сил и приобретают смысл только в контексте их использования. Из этого положения Н. Луман делает вывод о том, что технологии не являются господствующей над обществом силой, а человек сам сделал себя зависимым от технологий, решившись ее применять. «Поскольку же жизнь и выживание человечества более чем очевидно зависят от техники (причем как в позитивном, так и негативном, деструктивном смысле), представляется неправдоподобной локализация собственно человеческого на другой стороне различения, определяющего понятие техники»[138]. Поэтому противопоставление человек-технологии исчерпало себя. В поисках нового понимания технологий, Н. Луман пробовал рассматривать технологии в качестве механизма редукции сложности. Функционирование такой технологии можно фиксировать тогда, «когда вынесенный за скобки мир удается отделить от [некоторой суммы] воздействий нежелательный результат»[139]. Соответственно, технологии определяют себя через различение подконтрольных и неподконтрольных ситуаций. Но в таком случае технологии остаются подчиненными социальным и культурным факторам.

Если технологии будут использовать различение жесткого и свободного сцепления, это позволит по-новому взглянуть на проблему отношений природа-технологии. Если в природе строгие сцепления избегаются, то технологии создаются на основе жестких сцеплений. Основываясь на жестком сцеплении, технологиям по большему счету не важно на основе какой материальной базы они функционируют. Поэтому технологии делают возможным сцепление гетерогенных элементов. «Проблема же состоит в том, как в автоматизированный процесс могут снова вводиться альтернативы и тем самым необходимости принимать решения»[140]. Технологии защищены от возмущающих воздействий извне, поэтому не всегда очевидно, каким образом можно привлечь внимание к важным для технологического развития вопросам. Поэтому если в технологические процессы встраиваются процессы принятия решений, жесткие сцепления могут прерываться свободными сцеплениями. В такой формулировке технологии открывают возможности для динамической эволюции. «Значение техники для общественной эволюции может возводиться к специфическому отношению избыточности и вариативности, которое, в свою очередь, оказывает воздействие на общественную коммуникацию»[141].

Зависимость от технологий постоянно возрастает, вследствие чего полный отказ в функционировании технологий, например в энергоснабжении, может привести к полному разрушению современного общества. Это означает, что «во всех протекающих в современности операциях общественная коммуникация должна предполагать наличие техники и может на нее полагаться, - ведь в горизонтах тех проблем, с которыми сталкиваются операции, уже нельзя распоряжаться другими возможностями»[142]. Луман приходит к выводу, что в таких условиях переход общества на другие рельсы практически невозможен, но при это возрастает риск того, что общество все больше зависит от технологий, «которыми сегодня пока еще невозможно распоряжаться»[143]. Такое положение дел ведет к серьезным социальным следствиям. Если до перехода на «технологические рельсы» общество оказывалось способным объединиться для усваивания технологий, то теперь «в ходе преодоления технических проблем все в меньшей степени можно рассчитывать на этническую, национальную солидарность или общие интересы»[144]. В политической сфере это отражается в том, что регионы постепенно теряют преимущества технического обеспечения ресурсами и все менее склоны к минимизации рисков при технологическом развитии. В таком контексте возникает вопрос о возможности управления технологиями в рамках мирового общества.

1.3. Вопросы управления в мировом обществе

Теория систем Н. Лумана позволяет по-новому взглянуть на проблему глобального управления — вместо рассмотрения пространственных противоречий между национальными политиками и глобальной экономикой предлагается рассматривать эту глобализационный дискурс через противоречия в рамках структуры общества[145]. По мере развития глобализационных процессов нарастает конфликт между социальными подсистемами, ориентированными на нормы, и подсистемами, устремленными к инновациям. К первой группе подсистем относятся политика и право, ко второй группе — экономика, а также наука и технологии. Нормативная ориентация политики и права зависит от возможности нахождения консенсуса, нахождение которого возможно лишь в рамках определенного региона. «Познавательная» ориентация экономики и технологий направлена на преодоление региональных границ для получения выгоды или решения накопившихся проблем в другом месте. Таким образом, «глобализация рассматривается в качестве конфликтного процесса, который отображает базовое структурное свойство современного общества, а именно расхождение между нормативными и познавательными социальными подсистемами»[146]. Рассмотрение глобализации в таком ключе позволяет рассматривать проблему принятия политических решений на глобальной уровне с точки зрения структурных особенностей общества.

Политические решения принимаются в политической подсистеме мирового общества, что накалывает на них определенные структурные ограничения: (1) политическая система операционно закрыта, поэтому нет никаких гарантий того, что в рамках нее будет искаться наиболее рациональные и подходящие для долгосрочного развития решения; (2) правовая подсистема, традиционно рассматриваемая в качестве основы для классической политической теории, является автономной от политической подсистемы; (3) в рамках функциональной дифференциации политическая подсистема имеет ограниченные возможности для влияния на функционирование других подсистем общества[147]. В дополнение к этому, в настоящее время общество находится в процессе трансформации к обществу знаний, которое влечет за собой изменения на индивидуальном, организационном и системном уровнях[148]. Соответственно, для принятия эффективных решений в изменяющейся среде необходимо обновлять механизмы принятия решений, которые в рамках теории социальных систем могут осуществляться только в организациях. По мере увеличения интенсивности сотрудничества между организациями будет возрастать количество принятых решений, что может привести к сокращению их исполнения, поскольку политическая подсистема имеет ограниченные возможности влияния на другие подсистемы, т. е. международные дискуссии могут идти в рознь с реальными действиями на национальном уровне[149].

***

Рассмотрение процессов глобализации через теорию социальных систем Н. Лумана позволяет ближе подойти к решению описанных ранее проблемных мест в теории структурного реализма. Проблема определения уровней анализа решается за счет того, что при таком подходе элементы системы могут находится на разных уровнях без приведения к конфликту в интерпретации результатов анализа. Проблема «агент-структура» решается при помощи интеграции в понимание структуры времени и контекста. А функциональная дифференциация происходит на уровне мирового общества, что позволяет рассматривать технологии как часть глобального мира, оказывающую значительное влияние на развитие общества. Технологию структурируют общественные коммуникации и придают им «форму», которая может быть использована для расширения возможных альтернатив развития общества. По мере развития технологий общество становится все более рискованным, а былые национальные общности становятся все более шаткими. Вместе с тем, на основе функциональной дифференциации мирового общества формируются новые идентичности на уровнях повседневных взаимодействий и организаций. Новые идентичности уже могут проявляться в коммуникациях, в т. ч. на международном уровне, но не всегда находят воплощение в конечных организационных решениях.

2. Развитие интернета в контексте глобализации

С каждым годом интернет все больше проникает в обыденную жизнь каждого человека. Он проникает в процессы по управлению бизнесом и государством, а также позволяет налаживать транснациональные взаимодействия между людьми и организациями. Все это привело к постепенному формированию дисциплины по исследованию интернета, которая опирается как на достижения в области политических, социальных, экономических и прочих гуманитарных наук, так и на достижения в сфере информатики, техники и науки о информации. В центре внимания исследований интернета находятся следующие взаимосвязанные между собой объекты: (1) проектирование и разработка технологий; (2) использование технологий в различных институциональных средах; и (3) политика и вопросы управления интернетом[150]. Исследования интернета носят междисциплинарный характер, поэтому общепринятого определения того, что такое интернет, сформировано не было. Но чаще всего об интернете говорят либо в узком, либо в более широком смысле. Под интернетом в узком смысле подразумевают набор артефактов, протоколов и стандартов, которые обеспечивают функционирование интернета[151]. При рассмотрении интернета в широком смысле обращают внимание на взаимодействие технических и социальных факторов[152].

В 1990-х годах ведущие бизнесмены, политики и журналисты представляли интернет как мощную силу, которая изменит весь мир[153]. Представителей такого направления принято называть интернет-оптимистами[154]. Скорость, относительная дешевизна, глобальный охват и сетицентричность — все это должно было позволить интернету преодолевать любые сопротивления и вести человечество к лучшему миру. Предполагалось, что интернет изменит принципы организации бизнеса[155], государственного управления[156], а также трансформирует ландшафт масс-медиа, с которого исчезнут старые медийные корпорации[157]. Но уже в начале 2000-х годов, на фоне кризиса «доткомов», интернет-оптимисты столкнулись с первой волной скептицизма в отношении возможности достижения утопических надежд, которые возлагались на интернет. Тем не менее, дальнейшее развитие интернета — появление поисковых сервисов, расцвет блогосферы и wiki-ресурсов, а также социальных сетей и мобильных технологий, - дало новый импульс для роста популярности интернет-оптимизма[158]. Активное использование интернета и мобильных технологий во время протестных акций на Ближнем Востоке[159] еще больше усилило оптимизм в отношении интернета. Наиболее сбалансированная позиция интернет-оптимистов на данный момент представлена в недавней работе топ-менеджеров корпорации Google Эрика Шмидта и Джареда Коэна «Новый цифровой век: преобразуя будущее людей, государств и бизнеса» - технологии не являются панацей, но их «умное» использование позволит изменить мир; реальный и виртуальный миры будут развиваться параллельно, в первом власть будет у государств, а в последнем — у людей; развитие мобильных технологий даст новые возможности для людей, но и создает новые вызовы в виде проблем с безопасностью и частной жизнью[160].

Вместе с тем, интернет-пессимисты не разделяют оптимизм в отношении дальнейшего развития интернета, и такой подход становится все популярней в последнее время. Старший научный сотрудник Меркатус-центра Университета Джорджа выделил два типа интернет-пессимистов: (1) интернет-скептики, пессимизм в отношении интернета как технологии; (2) приверженцы интернета, но пессимизм в отношении будущего интернета[161]. Интернет-скептики в целом негативно относятся к преимуществам киберпространства, цифровых технологий и переизбытка информации. В лучшем случае представители данного направления предлагают задуматься о том, как жизнь в информационный век влияет на каждого из нас. Но иногда такой пессимизм граничит с «неолуддизмом», сторонники которого призывают ограничиться от негативного влияния цифровых технологий на культурную и социально-экономическую сферы[162]. Приверженцы интернета, в первую очередь ведущие исследователи в сфере киберправа, позитивно рассматривают роль интернета и цифровых технологий в обществе. Но отсутствие механизмов коллективного управления интернетом приводит, к тому, что корпорации создают закрытые экосистемы, что в перспективе может привести к ограничению открытости интернета[163]. Но несмотря на существенные различия между представителями двух подходов, они сходятся в том, что зачастую переоценивают критичность рассматриваемых проблем, а также отказываются оценивать преимущества «эволюционного динамизма» и отдают предпочтение зарегулированному и спроектированному на основе рационализма миру[164].

Для поддержания эволюционного динамизма необходимо рассматривать общество и мир во всей его комплексности. Поэтому в первом разделе будет рассмотрена краткая история технологического развития интернета и проведен обзор формирования режима управления интернетом на глобальном уровне. Во втором разделе будут рассмотрены воздействия интернета и информационных технологий на развитие мирового общества, а в третье главе будет рассмотрена проблема усиления государственного контроля в интернете.

2.1. Технологическое созревание и формирование глобального режима управления интернетом

Идея создания интернета в виде «сети сетей» не возникла сама собой. Первые компьютеры были сложны в использовании и располагались в разных исследовательских институтах, поэтому возникала необходимость усовершенствования механизмов взаимодействия между человеком и компьютером, а также компьютером и компьютером[165]. Большая часть исследований по этому направлению проводилась в рамках Департамента обработки информации Агентства передовых исследовательских проектов (ARPA), первым руководителем которого стал психолог по образованию Джозеф Ликлайдер. Он стал автором идеи развития отношений между человеком и компьютером по принципу симбиоза, в котором человек должен был выступать в качестве креативного генератора задач и стратегии из реализации, а компьютер должен был выполнять всю рутинную работу[166]. В рамках своего департамента он занимался отбором и финансированием проектов, в той или иной мере имеющих отношению к реализации идеи создания интерфейса для общения между компьютером и человеком, поэтому такие проекты зачастую имели лишь номинальную связь с военными целями[167]. Для нахождения новых проектов Дж. Ликлайдером была сформирована сеть центров компетенций ведущих университетов США - Массачусетский технологический институт, Университет Карнеги-Меллон, Стэнфордский университет, Калифорнийский университет и Калифорнийский университет в Беркли.

Первый узел ARPANET (прародительницы интернета) был создан также в Департаменте обработки информации в 1969 году. При разработке этого узла использовалась технология, которая могла работать в гетерогенных сетях и основывалась на разработанной в RAND Corporation технологии коммутации пакетов[168]. Практической реализацией проекта ARPANET занималась частная фирма Bolt, Beranek and Newman (BBN), которая совмещала в себе различные академические и инженерные культуры Массачусетского технологического института и Гарвардского университета. В начале 1970-х годов ARPANET была впервые представлена на международной конференции, вскоре после которой к ней была подключена компьютерная сеть Национальной физической лаборатории в Лондоне[169]. В 1973 году Роберт Кан из ARPA и Винт Серф из Стэнфордского университета начали совместную работу над статьей «Протоколы пакетного сетевого взаимодействия», которая стала основой для создания протокола управления передачей (TCP)[170]. Впоследствии протокол был дополнен межсетевым протоколом (IP), в результате чего появилась целостная технология TCP/IP, которая позволила объединить ARPANET со спутниковой сетью SATNET.

Впоследствии, на эту технологию были переведены коммуникации с Великобританией, Норвегией, Италией и Западной Германией[171]. На начальном этапе распространение ARPANET шло в рамках политических блоков периода «холодной войны». Но вопреки распространенному мнению о том, что ARPANET «впитала» в себя ценности и цели военных, она в большей степени отражает академические интересы[172]. Подтверждением этого тезиса служит тот факт, что технология не была засекречена и ее могли использовать даже советские ученные. Позднее технология TCP/IP использовалась при создании открытой операционной системы UNIX в рамках Калифорнийского университета в Беркли. И уже в середине 1980-х годов к ARPANET была подключена компьютерная сеть Национального научного фонда США.

В 1990 году ARPANET перешла под гражданское управление Национального научного фонда и стала сетью NSFNET. К 1992 году развитие NFSNET достигло глобальных масштабов, а в дальнейшем планировалась ее приватизация, поэтому требовалось вывести NFSNET из-под прямого контроля правительства США. В том же году была создана неправительственная организация Общество Интернета (Internet Society), которая отслеживала деятельность Совета по работе Интернета и Комитет по инженерным проблемам Интернета (IETF). Впоследствии международное участие в управлении интернета было расширено, но американскому правительству удалось сохранить косвенный контроль за ключевыми организациями, распределяющими доменные имена и IP-адреса - Корпорация Интернета по распределению имен и адресов (ICANN) и Полномочный комитет по присвоению Интернет-номеров (IANA).

На протяжении последних нескольких десятилетий международное сообщество предпринимало неоднократные попытки сформировать эффективный режим по управлению Интернетом на глобальном уровне. Такой режим должен был бы создать предпосылки для сокращения временных, материальных и организационных издержек при разрешении конфликтов в сфере развития Интернета. Процесс создания такого режима можно условно разделить на три этапа[173]. На первом этапе (конец 1980-х - середина 1990-х) были разработаны основные стандарты и методы технического регулирования Интернета. Ключевая роль на этом этапе отводилась Комитету по инженерным проблемам Интернета, открытому международному сообществу проектировщиков, ученых, сетевых операторов и провайдеров и выросшему из американской неправительственной организации Совет по работе Интернета. Маркус Франда отмечает, что основными причинами, позволившими сформировать технологические стандарты в относительно сжатые сроки, были: 1) необходимость в незамедлительной разработке протоколов и стандартов; 2) сравнительно небольшое количество игроков, обладающих достаточными знаниями и имевших интерес участвовать в этом процессе; 3) возрастающий спрос к новым изобретениям со стороны, по большему счету, развитых стран[174]. Роль политических игроков на этом этапе была минимальна.

Началу второго этапа в процессе формирования международного режима по управлению Интернетом (середина 1990-х — начало 2000-х) предшествовали меры по приватизации гражданской инфраструктуры Интернета в 1994 году, после чего предпринимались неоднократные попытки саморегулирования этой сферы. Но в 1998 году при поддержке правительства США была создана интернет-корпорация по специализированным именам и адресам (ICANN), призванная регулировать вопросы, связанные с доменными именами, IP-адресами и прочими аспектами функционирования Интернета. Фактически это означало создание американоцентричного режима по управлению Интернетом, что было негативно воспринято большей частью международного сообщества. В начале 2000-х годов разгорелась дискуссия о необходимости корректировки сложившегося режима и в 2003 и 2005 годах прошло две сессии Всемирного Саммита по информационному обществу (WSIS), по результатам которого был создан Форум по управлению Интернетом, многосторонний («multistakeholder») институт, нацеленный на включение в дискуссию помимо государства частный бизнес и гражданское общество. Но Форум по управлению Интернетом является в большей степени институтом по формированию рекомендации, а не принятия решений[175].

2.2. Трансформация мирового общества под воздействием интернета

На протяжении последних нескольких десятилетий общество находится в структурной трансформации. Уже в начале 1960-х годов американский экономист Фритц Махлуп обратил внимание на зарождение в американской экономике новой отрасли по производству знаний, которая включала в себя образование, исследования, масс-медиа, информационные технологии и информационные услуги[176]. Немного позднее американский ученный и один из самых влиятельных теоретиков менеджмента Питер Друкер привел доказательства того, что экономика переходит от производства материальных товаров к производству знаний[177]. Дэниел Белл пошел еще дальше и писал, что за экономическими преобразованиями следуют изменения в организации общества, в котором большая часть людей занята в производстве нематериальных товаров[178]. По мнению Алена Турена, такое общество создается самим собой и во все меньшей степени подвержено влиянию природы и культурных факторов[179]. Если на начальных этапах теоретических поисков исследователи уделяли внимание лишь некоторым элементам общества, то в середине 1980-х годов Жан Франсуа Лиотар отмечал тот факт, что по мере того, как информационные технологии проникают все глубже в общество, происходит формирование постмодерна, в котором централизованные структуры становятся все менее устойчивыми[180]. А в середине 1990-х годов Мануэль Кастельс отмечал зарождение сетевого информационного общества[181].

Содиректор Беркмановского центра изучения интернета и общества при Гарвардском университете Йохай Бенклер в своей работе «Богатство Сетей» отмечает, что цифровые технологии оказали большее влияние на развитие сетевого информационного общества, в котором могут сочетаться рыночные и нерыночные формы производства[182]. По мнению Й. Бенклера, информационным производственным системам присущи следующие характеристики: (1) на протяжении всей истории в производстве нематериальных товаров экономические мотивы не являлись определяющими; (2) в настоящее время наблюдается рост количества нерыночного производства (например, разработка открытого и свободного программного обеспечения); (3) повышается эффективность межличностного сотрудничества на глобальном уровне[183]. Сетевая информационная экономика функционирует на основе универсально распределенной технологической инфраструктуры, которая формируется на основе сети персональных устройств (персональные компьютеры, мобильные устройства) отдельных индивидов. «Сырьем» в новой экономике выступают общественные блага (знания, культура), «предельная социальная стоимость» которых фактически равна нулю.

Креативность человека и вычислительные возможности информационных технологий являются ограниченными ресурсами в такой экономике. Управление ресурсами может проводится в рамках организации, рынка и общества[184]. Трансакционные издержки при распределении ресурсов в рамках организации наиболее высокие, а «рыночные трансакции систематически предъявляют высокие требования к точности информации о сути действия, продукта или обязательств»[185]. Общественные отношения в свою очередь оказываются способными функционировать в условиях большей неопределенности, поэтому социальные системы производства и обмена (peer-to-peer) позволяют использовать ограниченные ресурсы эффективней. Воздействию со стороны интернета и информационных технологий подвергается не только экономическая подсистема мирового общества, но также и основные символически генерализированные средства коммуникации в ней и в других подсистемах — власть, законы, медиа и деньги.