Русская философия о роли личности в истории и государстве (стр. 5 )

Интуитивно ясно, что если бы правитель не оказывал бы важное влияние на ход исторического процесса, то его не имело бы смысла просвещать. Однако требовалось установить его место среди других факторов исторического развития. В этой связи Вольтер выделял их четыре: 1) климат; 2) правительство; 3) религия; 4) мнения. В данном списке первое место занимает общественное мнение, второе – религия и правительство, третье – климат. Причём, по замечанию Вольтера, роль исторических личностей могут играть даже обыкновенные люди. Так, главным «виновником» крестовых походов стал Пётр Амьенский, который, отправившись в Аравию, был причиной того, что миллионы европейцев погибли в Азии. Но чаще всего роль великой личности играют в представлении Вольтера правители. Абсолютный монарх, желающий блага, может без труда достигнуть своих целей, писал он. Но при этом он должен учитывать влияние выделенных факторов исторического развития в их иерархии.

Таким образом, в эпоху Просвещения мыслители исходили из персоналистских позиций, то есть признавали существенное влияние великой личности на ход исторического процесса. К тому же они рассматривали проблему в практическом (прагматическом) ключе, а именно в русле преобразования правителей (монархов) в людей образованных, просвещённых, имеющих необходимые знания для управления государством.

В ХIХ веке персоналистская традиция получает развитие главным образом не в исторической науке, а в философии истории, которая появляется во второй половине ХVIII века. Несмотря на ряд оговорок, признание доминирующей роли личности становится здесь главным положением. Отметим позицию Г. Лебона, носившую половинчатый характер. Она совмещала отдельные положения имперсонализма и персонализма. С одной стороны, великие люди – «реализаторы» идей. Например, Наполеон воплотил идеал военной славы. В этом плане позиции французского философии и Гегеля совпадают, однако данным тезисом не исчерпываются. С другой стороны, хотя и с рядом оговорок, Г. Лебон обосновывает противоположное положение о ведущей роли личности в истории. Он выдвигает следующие аргументы.

1) Великие люди осуществляют синтез всех усилий какой-нибудь расы. Отсюда не случайно приписывание действий групп людей правителям, которые «строили флот», «начинали войны» и т. д.

2) Великие личности – отдельные политики, которые предвидят будущее. Они указывают людям «путь, которого следует держаться».

3) В отношении народных масс великие личности выступают в роли поводырей, ведущих их к определённой цели. Такая ситуация закономерна, ведь толпа представляет собой «раболепное стадо, которое не может обойтись без властелина».

4) Любая великая личность фанатична. Лишь такие люди могут «основывать религии, империи, и поднимать массы». На осуществление каких-либо значимых деяний.

5) Великая личность – движущая сила исторического процесса. Так, ранее никому «неизвестный монах Лютер предал Европу огню и крови… Фанатики творят историю».

Таким образом, философ признавал сразу имперсонализм (великая личность – выражение идей данного народа) и персонализм (гениальный человек – творец истории). К тому же, Лебон выявил характерные черты подобного человека:1)провиденциализм; 2)фанатичность;3)преданность идее. Их и начнут преувеличивать мыслители, подчёркивающие главенствующую роль личности в истории.

В философии истории направление, согласно которому личность и её деятельность в историческом процессе ничем не ограничена, получила название волюнтаризма. В данном случае его можно назвать крайним персонализмом. Как отмечал Лебон, сторонники таких взглядов превращают ряд исторических деятелей в полубогов, перед которыми все должны преклоняться, и один гений которых изменяет судьбу народов. Такую крайнюю точку зрения высказал Карлейль: всемирная история есть история великих людей. Всё, содеянное в этом мире, представляет собой материальный результат, практическую реализацию и воплощение мыслей, принадлежащих великим людям. История последних составляет душу всемирной истории.

Сходным образом рассуждал и Ф. Ницше, утверждая, что в центре внимания учёных будут уже не массы, а отдельные личности, «совершеннейшие экземпляры человечества». Массы же достойны внимания в трёх отношениях: как плохие копии великих людей, как противодействие великим людям и как орудия великих людей.

Как видно, в ХIХ веке персоналистское направление занимало важное место в историософии. Иногда сторонники такого подхода занимали крайнюю – волюнтаристскую позицию, подвергавшуюся обоснованной критике. Вместе с тем они показали, несмотря на отдельные преувеличения, важную роль личности в историческом процессе.

С другой стороны, учёным-историкам, работающим на эмпирическом уровне в начале ХХ века, пришлось сделать важное теоретическое обобщение – признать, что они придавали мало значения личностям. Более того, специалисты спешили исправить данную ошибку. Их стали интересовать личности вождей, организаторов, командиров, правителей. Каждый конкретный человек мог оказать существенное влияние на ход истории. Таким образом, персоналистское направление в ХХ веке не только начинает занимать важное место в исторической науке, но и переросло в особый методологический подход, то есть на качественно новом уровне вошло в историософию.

Интерес к проблеме стимулировало такое обстоятельство, как появление в ХХ веке ряда людей, действия которых значительно повлияли на бытие человечества. Сюда можно отнести как политиков (в России – и , в Германии – А. Гитлера, в Великобритании – У. Черчилля, в США – Ф. Рузвельта, во Франции – Ш. де Голля), так и учёных (А. Эйнштейна, В. Вернадского, П. Капицу и др.). Это разительно отличалось от ХIХ века, в котором герой романа Раскольников нашёл лишь одну личность для подражания – Наполеона. Таинственно великий человек стоит здесь, как и везде, на поворотном пункте истории. Данные личности – крайне различны. Они воплощают добро, борьбу за права человека (, Мартин Лютер Кинг) или, наоборот, грубо попирают эти права (И. Сталин); являются гуманистами (М. Ганди) или могут жертвовать подвластным народом для достижения поставленных целей (Гитлер, Мао Цзе-дун). Главное заключалось в другом: в ХХ веке игнорировать роль личности при изучении исторического процесса (особенно в рамках историософии) стало невозможным.

Во второй половине ХХ века персоналистское направление получило обоснование в рамках нового, междисциплинарного научного подхода – синергетики, нашедшей выражение в трудах И. Пригожина и его последователей. Базовое положение синергетики гласит, что в любых системах (физических, биологических, социальных) имеют место переходные состояния от хаоса к порядку – «точки бифуркации». В них содержится ряд вариантов дальнейшего становления системы. «Спусковым механизмом» для перехода на один из них может служить какое угодно случайное воздействие, например, активность «великой личности». По мнению Э. Ласло, в условиях имевшей в России марта-октября 1917 года бифуркации страну на «социалистический путь развития» подтолкнули действия харизматического лидера большевиков – . Если бы на его месте оказался иной человек, ситуация привела бы к другому варианту истории. Следовательно, в рамках синергетики тезис о важной роли личности в истории получил новое методологическое обоснование.

Интересно отметить, что в ХХ веке становление персоналистского направления обнаруживает парадоксальность в методологическом плане. Дело в том, здесь воспроизводятся базовые положения имперсонализма: 1) о детерминированности действий личности внешними условиями; 2) о возможности её «замены» на другого человека. Однако эти тезисы получают воплощение в персонификации определённых тенденций социального развития. По существу, речь идёт об отождествлении личности и общества, пусть и при доминировании последнего.

Несмотря на то, что персоналистское направление превращается (как и имперсоналистске) в парадигму исторического познания и философии истории, в обеих концепциях существуют нерешённые проблемы. Они связаны с установлением 1) границы влияния исторической личности; 2) степени её зависимости от социальных факторов (детерминизм) или полного своеволия (волюнтаризм). К тому же, следует иметь в виду, что персоналистская парадигма имеет различные формы проявления на Востоке и Западе. Поэтому необходимо их рассмотреть.

РАЗДЕЛ ІІ. РОЛЬ ЛИЧНОСТИ В ИСТОРИИ: ЕЁ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ В ИСТОРИОСОФИИ ЗАПАДА И ВОСТОКА

Тема 9. ЗАПАДНАЯ ФИЛОСОФСКАЯ ТРАДИЦИЯ О РОЛИ ЛИЧНОСТИ

В ИСТОРИИ

Сформировавшиеся в результате длительной эволюции парадигмы – персоналистская и имперсоналистская, на более конкретном уровне анализа принимают, в рамках западной философской традиции, две тенденции: мифологизации (сакрализации) и десакрализации личности.

Мифологизация или сакрализация исторической личности проявляется в теории и на практике в наделении конкретного человека (правителя, религиозного или культурного деятеля) сверхъестественными способностями. В чём причины данного явления? Ряд исследователей видят их в сохранившихся в ходе исторического процесса у различных людей элементов первобытного мышления. Это остатки старинного преклонения, восторженного изумления человека перед актами своего сознания, ума и воли, укоренившийся мифологизм или магизм. Действительно, часто именно в конкретном человеке народ персонифицирует собственные достижения, надежды и перспективы.

Однако следует учитывать и другое. Для представителей первобытных обществ сакральное, священное – это могущество, сила. Великая личность становится воплощением определённой социальной силы, и тем самым происходит её сакрализация, превращение в сверхъестественный субъект. Ведь реальный правитель мог обладать любыми физическими недостатками, но народная молва наделяла его чудодейственными способностями. Так, например, можно сопоставить киевского князя Владимира как исторического персонажа и героя различных былин. Поэтому сакрализация великих личностей во многом связана с персонификацией в данных людях мощи всего общества, социальной силы.

Самая древняя форма мифологизации (сакрализации) великой личности состоит в том, что правитель приравнивался к богу. Подобная традиция была характерна для государств Востока – Китая, Вавилона, Египта. Её переняли и европейские монархи, например знаменитый полководец Александр Македонский. Но особенно сильно обожествление, (применительно к западным странам), имело место в Древнем Риме. По свидетельству Гая Светония, из двенадцати императоров Рима титул «Божественный» носили пятеро. Юлий Цезарь (считавшийся по легенде внуком богини Венеры) принимал не только многочисленные светские почести, но и собственные изваяния рядом с богами, название месяца по его имени и др.

Данная тенденция находит продолжение в раннесредневековых монархиях. Так, император Карл Великий (IХ век) «окружал себя некой священной атмосферой, которая превращала каждого его подданного в участника строительства справедливого и мирного града Божьего», - как писал С. Лебек в своей «Истории Франции».

Сходным образом Папа Римский ещё со средневековых времён рассматривался как наместник Бога на земле («Vicarious filii Dei»). Кроме того, он – непогрешим в своих действиях, причём данный догмат римская католическая церковь приняла в конце ХIХ века. Согласно «Католической энциклопедии», - «Сан Папы настолько велик и вознесён, что он не просто человек, но как бы сам Бог, Его наместник»; «Папа может изменить божественные законы, так как он надёлен не человеческой, а божественной силой»; «Следовательно, Папа коронован тройной короной; он царь небесный, земной и царь преисподней».

Таким образом, на протяжении античности, Средних веков и Нового времени имело место обожествление как светских, так и духовных владык. В нём проявилась тенденция к сакрализации великих исторических личностей, превращении их в сверхъестественную, стоящую над управляемыми народными массами силу.

Сакрализация проявилась и в других формах. Так, значительная часть населения Англии и Франции в Средние века и даже позднее верили в чудодейственную силу монархов. Король не только выступал наместником Бога, помазанником церкви, но и обладал в глазах подданных даром простым прикосновением исцелять больных золотухой. Как отмечают истории, в Англии эта вера продержалась вплоть до начала ХVIII века, во Франции – ещё дольше – до конца первой четверти ХIХ века. Лишь революции Нового времени развенчали Божественный авторитет монархов.

Однако, «свято место пусто не бывает». Новые, не связанные с монархией лидеры тоже оказались надёлёнными (причём не только официальной пропагандой, но и народом) сверхъестественными качествами. Подобными качествами обладал руководивший Германием в 30-е годы А. Гитлер. Под его влияние попадали даже самоуверенные и храбрые перед лицом врага люди. Сходным образом данный политик воздействовал не только на приближённых, но и на народные массы.

Наделение людьми отдельных личностей (чаще всего правителей) сверхъестественными качествами – характерная черта исторической практики не только античности и Средних веков, но и более позднего времени. Из обыденной жизни эта характеристика проникала в научное познание, в результате чего великую личность стали рассматривать как героя, стоящего над толпой, массой. Так французский философ В. Кузен утверждал, что массы никогда ничего не делают сами, а действуют через своих вождей. Тем самым герои получают какое-то мистическое значение, сходное с фазой мифологизации.

Выражением тенденции к сакрализации в рамках социологии и историософии выступает разработанное Максом Вебером понятие «харизма» и производное от него понятие «харизматическая личность». Понятие «харизма» М. Вебер ввёл для выяснения легитимности власти. Он считал, что существует три вида легитимной власти. Первый вид опирается на авторитет нравов. Второй связан с авторитетом внеобыденного личного дара, а третий - это легальное господство. Господство, базирующееся на харизме, проистекает от личной преданности правителю, поскольку видят в нём спасителя от различных проблем, оказывают ему безграничное доверие, наделяя его чертами, отсутствующими у них самих. Причём преданность харизме личности базируется на том, что человек подобного типа считается внутренне призванным руководителей людей, ибо последние верят в него.

В Вебер выделил два типа харизматических личностей: 1) свободного «демагога», «существовавшего на почве города-государства»; 2) парламентского «партийного вождя», «выросшего на почве конституционного государства».

Однако, следует отметить, что таких политиков, совмещавших в себе качества «свободного демагога» и партийного (иногда – парламентского) вождя, было немало (В. Ленин, Д. Рузвельт, Б. Муссолини, А. Гитлер). С другой стороны, притягательность отдельных великих личностей определялась не только личным «даром внушения», верой в них народных масс. Их сильное влияние детерминировалось и конкретными социально-экономическими условиями. Так, навязанный Германии в 1919 году Версальский мирный договор привёл к власти демократическим путём А. Гитлера, сделав его фигуру крайне популярной среди немцев. На волне борьбы (причём успешной) с экономическим кризисом Д. Рузвельт стал Президентом США в 1933 году. Данные примеры свидетельствуют о том, что теория «харизматической личности» оказывается ограниченной.

Постепенно начался противоположный процесс десакрализации исторических личностей, прежде всего на теоретическом уровне. Как отмечал Тейяр де Шарден, в противоположность первобытным людям или даже первым грекам, которые обожествляли все стороны и силы природы, современный человек испытывает потребность деперсонализировать. Она связана с тем, что научный анализ выявляет естественные причины изучаемых явлений. Это относится и к великим личностям и их деятельности.

Предпосылки десакрализации складывались на конкретном, эмпирическом уровне. Иногда повод к этому подавали сами правители. Так, Плутарх пишет о том, что Цезарь во время похода на Галлию жил как рядовой легионер. Как известно неприхотливостью во время военных походов отличался и Наполеон. Процесс десакрализации определялся не только «опрощением» поведения исторических личностей в их повседневном бытии, но и практикой постоянного самосовершенствования (образования). Тот же Наполеон, будучи молодым и честолюбивым человеком, читал запоем, с неслыханной жадностью, заполняя заметками и конспектами свои тетради. Больше всего, отмечает Е. Тарле, его интересовали труды по военной истории. Наличие образования значительно повышает эффективность управления страной, предотвращает социальные катаклизмы. О таком, «просвещённом», монархе мечтали многие философы ХVIII века.

Здесь, правда, возникает вопрос о специфических качествах, которыми должен обладать правитель в сравнении с обычными людьми. Разрабатывая свою теорию «идеального государства», Платон продумывал и план подготовки будущих государственных мужей. Они должны отбираться лучшими воспитателями из особо одарённых детей всех сословий и получать власть через 50 лет воспитания и совершенствования. Воспитание и образование были для Платона основой общества. Будущие правители сначала должны были заниматься музыкой, поэзией и гимнастикой (до 20 лет). Затем математикой, астрономией и музыкальной гармонией (до 30 лет). Далее – диалектикой (философией) – до 35 лет. И, наконец, практической деятельностью в государстве под руководством правителей (до 50 лет). После этого они могли бы выбрать либо должность правителя, либо созерцательную жизнь учёного.

Однако очевидно, что одного образования недостаточно для таких личностей. Сократ был более образован, чем Александр Македонский. А трагедией многих эпох явилось несоответствие лидеров государств задачам, которые ставило их время. Выявление реальных, специфических черт правителей, позволяющих им стать «великой личностью», выступало важнейшим шагом их десакрализации. В рамках западной философии данную задачу решали Ж. Боден, Н. Макиавелли, Г. Болингброк и др.

Макиавелли к флорентийскому герцогу Лоренцо Великолепному прозвучало в духе тех, что верующие люди, как правило, адресуют в сторону своих божеств. Но, с другой стороны, на уровне теоретического анализа автор «Государя» исходит из иной предпосылки. Чтобы постигнуть сущность народа, пишет он, надо быть государем, а чтобы постигнуть природу государей, надо принадлежать народу. Такой прагматический подход к «великой личности» исходит из того, что глава государства хотя и стоит на вершине иерархической лестницы (то есть «над» народом), но в то же время является и его частью, одним из представителей населения данной страны.

Рассмотрение западной философской традиции позволяет выделить следующие качества правителей, позволяющие им быть (или стать) «великими личностями».

1) Жестокость, вырастающая из того факта, что любому правителю подчинены армия и правоохранительные силы страны. Этого требует его первоочередная задача – борьба с внутренними и внешними врагами.

2) Целеустремлённость. Как и любой человек, правитель в ходе повседневной практики ставит какие-либо цели и добивается их реализации. Планирование должно базироваться на воле, осуществляющей намеченное на практике, особенно в рамках деятельности по завоеванию, укреплению, удержанию власти. Если разумные цели уступают место иным – ирреальным или низменным, то горе подобному правителю и руководимой им стране.

3) Хитрость, коварство – необходимые качества любого (а особенно – великого) правителя. Согласно Макиавелли, последний должен дозировать хитрость и силу, уподобляясь «то лисе, то льву». Так, например, герцог Валентино привлёк для захвата герцогства Урбино полководцев Вители и Орсини, а затем коварно уничтожил их.

4) Сдержанность. Любой человек – не только рациональное, но и эмоциональное существо. Правитель, претендующий на роль великой исторической личности, должен владеть собственными эмоциями, контролировать их проявления. Если бы Александра Македонского воспитали в строгих римских правилах, то, возможно, он никогда не сжёг бы Персеполя ради своей наложницы, отмечал Г. Болингброк.

5) Знание военного дела тоже важная характеристика исторической личности, отмечаемая европейскими мыслителям. Правитель, пренебрегающий знаниями по военному делу «не будет иметь главного достоинства военачальника: уметь отыскать врага, нападать на его лагерь, проводить войско, располагать его для сражения» (Н. Макиавелли).

Конечно, современному правителю стало невозможно непосредственно командовать войсками на каждом участке фронта. Эту задачу выполняют профессионалы-военные. Но от роли общего руководителя боевых действий главу государства (будь он наследственным монархом или демократически избранным Президентом) никто не освобождал в ХIХ, ХХ и ХХI веках. В случае поражения на войне правитель может расстаться не только с властью, но и с жизнью. Как выразился немецкий военачальник Г. Мольтке, правитель всюду является истинным Главнокомандующим, который, будучи по теории не ответственным, в действительности несёт самую тяжкую ответственность, ибо кто делает большую ставку, чем он, когда дело касается короны и скипетра. В ХХ веке справедливость такой оценки подтвердили судьбы сразу нескольких монархов и светских правителей (Вильгельм II, Николай II, Гитлер и др.). Следовательно, знание военного дела (причём глубокое) является характерной чертой великой исторической личности, и данное положение, сформулированное ещё в ХVI веке, остаётся в силе и поныне.

Десакрализация великой исторической личности в европейской философии Нового времени сводилась к поиску черт, характеристик, которые могут помочь правителю эффективно выполнять свои обязанности. Обладать перечисленными выше качествами мог только человек, а не сверхъестественное существо. Бомарше восставал против классической трагедии, выводящей в качестве героев королей и придворную знать и заимствующей сюжеты главным образом из античной жизни, требуя реалистической драмы, изображающей обыкновенных, невыдуманных людей.

Вместе с тем, признание того, что правитель это обычный человек (а не какое-то божество), способствовало развитию персоналистского направления в философии истории, но подобный подход, с другой стороны, вёл к имперсонализму. Согласно ему, современность не нуждается в «царях и героях», в ХХ веке героические личности ничего не значат, а их место заняли «исторические структуры». Однако с подобным, крайним мнением, согласиться нельзя.

Итак, в европейской философской и историософской традиции имели место как тенденции к мифологизации (сакрализации) исторической личности, так и её десакрализации. Если в античности и Средние века доминировал первый подход, то в Новое время – второй подход. Причём мифологизация (сакрализация) и демифологизация выступали проявлениями персоналистской и имперсоналистской парадигм, существовавших в историософии. Каждая тенденция выражала верный (и одновременно – ограниченный) подход к решению вопроса о роли личности в истории. Поэтому имеет смысл рассмотреть и варианты ответов на него в рамках Восточной философской традиции.

Тема 10. ВОСТОЧНАЯ ФИЛОСОФСКАЯ ТРАДИЦИЯ: ОСОБЕННОСТИ РАССМОТРЕНИЯ МЕСТА ПРАВИТЕЛЯ В ИСТОРИЧЕСКОМ ПРОЦЕССЕ

Укажем первоначально на ряд важных предпосылок, из которых исходили европейские мыслители, оценивая Восточную философскую традицию в вопросе о роли личности в истории.

Во-первых, они, как правило, считали, что на Востоке только «один свободен». Следовательно, главная форма правления там это деспотизм (Г. Гегель).

Во-вторых, даже авторы научных трудов ХХ века утверждали, что характерной чертой государственного строя Древнего Востока является полное отождествление государства с личностью носителя верховной власти. Все переговоры велись исключительно от имени царя. Странным образом здесь игнорировались сходные факты. Ведь тоже самое было характерно и для Древнего Рима и европейских государств в Средние века, а также в Новое время вплоть до конца ХVIIIвека.

В-третьих, Восток представлялся и видится до сих пор некоторыми европейцами как прямая противоположность Западу. Как тут не вспомнить тезис, сформулированный английским поэтом Р. Киплингом в стихотворении «Баллада о Востоке и Западе»:

«О, Запад есть Запад, Восток есть Восток,

И с места они не сойдут,

Пока не предстанет Небо с Землёй

На страшный Господень суд».

Насколько справедливы данные утверждения? Является ли Восток только совокупностью деспотических режимов, и если «да», то почему?

Действительно, Запад и Восток отличаются между собой по ряду характеристик политической системы.

1)Усиление центральной власти в восточных государствах связано с необходимостью строгого распоряжения ценнейшими в данном регионе водными ресурсами, созданием ирригационных сооружений, защитой населения от внешних угроз. Логика развития социальной системы приводила к тому, что на Востоке она нуждалась в сильном, авторитарном лидере.

2) На Западе в разные эпохи существовали правовые нормы, ограничивающие самовластие руководителя страны. Несмотря на произвол отдельных персонажей (Калигула, Нерон, Людовик ХV), тенденция к ограничению власти правителя в европейской истории видна ещё с древнегреческих полисов. На Востоке же, как правило, о данных правовых нормах вообще не имели представления. Поэтому здесь сила и удача желающего получить власть ценились выше его законных прав на престол.

3)В Европе легитимных претендентов на роль правителей было, как правило, не слишком много. Меньше, чем на Востоке. Это связано в немалой степени с тем, что восточные правители имели гарем, чего не было на античном и христианском Западе.

Таким образом, государственное начало (а значит, роль правителя) на Востоке было гораздо сильнее, чем на Западе. Однако это не даёт основания для вывода о совершенно «деспотическом» характере Востока, и тем более – его полно противоположности Западу.

Необходимо отметить, что Восток (Восточный мир) – понятие географическое. В политическом плане он состоял из ряда существенно отличающихся между собой государственных образований. Уже некоторые мыслители ХVIII-ХIХ веков (например, , Г. Гегель) включали сюда Китай, Индию, Ассирию, Вавилон, Иудею, Египет, Карфаген и т. д. Как видим, данный список весьма обширен. Поэтому обратимся преимущественно к Индии и Китаю как типичных представителей Восточной цивилизации.

В целом здесь сохраняется тенденция к сакрализации личности правителя, хотя она обладает рядом специфических особенностей. Эти особенности нашли своё выражение в определенной проблематике, характерной для древнекитайской и индийской философской мысли по данной тематике.

Первый вопрос, который здесь поднимается, это вопрос о духовности правителя, её влиянии на принимающиеся политические решения. Как полагали И. Гердер и Ш. Монтескье, у каждой нации есть собственный дух, который ограничивает действия любого человека, включая правителя. «Персидский царь может легко заставить сына убить отца, а отца – сына, но не может принудить своих подданных пить вино», то есть нарушать нормы ислама. Следовательно, дух народа оказывается первичен, а правителя – вторичен.

В Древней Индии и, особенно, в Древнем Китае ситуация представлялась обратной. Дух правителя (шире – человека вообще) выше окружающей действительности, а потому должен преобразовывать её. Согласно Будде, ещё при жизни человек должен стремиться к тому, чтобы духовно превзойти остальных. Отсюда не случайно, что Конфуций делил людей на следующие группы: 1) «благородный муж»; 2) «человек»; 3) «низкий/маленький человек».

В роли правителя, разумеется, (или хотя бы его ближайшего советника) предпочтительней человек первого типа. Это обосновывается тем, что, во-первых, «благородный муж» думает о долге, а мелкий человек – о выгоде». Во-вторых, он прислушивается к воле Неба (Богов), других великих людей и «словам мудреца». В-третьих, «благородный муж» человеколюбив, действует в интересах всего населения страны, а не себя лично или отдельных кланов. На эту проблему обращал внимание и Мо-цзы, говоря, что много правителей, но человеколюбивых среди них мало, что нельзя считать образцом.

Таким образом, в Древнем Китае идеалом правителя считался «благородный муж», подчинённый чувству долга, прислушивающийся к мнению мудрецов, сохраняющий человеколюбие. В результате главенствует «нравственный закон», который вынуждает подданных действовать в полном согласии с волей их правителя. В противном случае, как считал Конфуций, если в народе будет недостаток веры в правителя, то государство не может быть устойчивым.

Конечно, далеко не всегда правители отвечали данным требованиям. Китайский историк Сыма Цянь отметил жестокость императора Цинь Ши-хуана (III в. до н. э.), «доведённую до предела». В стране в период его правления были уничтожены книги Конфуция, и иных выдающихся мыслителей, процветали «страх, обман, доносительство, физическое и умственное вырождение народа». Видя такие эксцессы, философы стремились дезавуировать их роль в историческом процессе. Так, например, Лао-цзы (VI-V вв. до н. э.) писал, что лучший правитель тот, о котором народ знает лишь то, что он существует. Мудрый правитель «не нарушает естественной жизни народа».

На практике философы Древнего Востока сталкивались с противоречивой ситуацией. С одной стороны, правитель – почти всесильное существо, подобное Богу. «Раджа, существование которого очевидно для мира, вот кто известен как всемогущий, а не нечто потустороннее», - отмечала материалистическая школа чарваки. С другой стороны, «неизвестно, чтобы какие-либо цари правили царством благополучно и непрерывно» (Бхартрихари). Предотвратить правителей от ошибок и неправильных действий мог выдающийся мыслитель и наставник. Как правило, большинство правителей были совсем не прочь получить мудрого советника. Когда какой-нибудь правитель пригласит меня на службу, утверждал Конфуций, то у него уже в течение года станет лучше, а через три он обретёт успех.

Правда мыслителю бывает трудно сохранить объективность при дворе правителя. Он часто поддаётся подкупу или угрозам, становится игрушкой в руках окружения властителя. Как отмечал Лукиан из Самосаты, советники подстраиваются к политической конъюнктуре, и начинают заботиться каждый о сегодняшнем дне и пользе, которую надеются извлечь.

Второй путь улучшения эффективности властителей это их целенаправленная подготовка ещё до вступления в должность. Здесь наставник моделирует различные ситуации, которые могут ожидать государственного деятеля в будущем, выявляет правильные и ложные варианты действий в них. Философ учит будущего правителя-полководца осторожности и любви к составлению планов военных действий. Соблюдение этих правил приведёт к успеху. Тем самым мыслитель фактически формирует у будущего правителя модель «идеального полководца». У Конфуция воспитание учеников из частного дела оборачивалось глубинным воплощением государственности – феномен, который можно объяснить только тем, что мыслитель готовил из учеников правителей.

Готовить будущих правителей могли и не профессиональные философы. Ими могли быть военачальники «низкого» происхождения, но действительно талантливые полководцы. Такую роль играл, например, наставник юного престолонаследника Акбара туркмен Байрам-хан,

Третий путь улучшения качества правителя – публичные диспуты, происходившие во дворцах различных светских владык. На Востоке такая форма просвещения правителей приобрела большой размах. Учитывая, что в древней Индии брахманы выступали творцами, носителями и ретрансляторами знания, диалог мыслителей и власти мог служить причиной взаимообогащения как правителей, так и их наставников. Упомянутый Акбар, ставший в 14 лет во главе Индийского государства, (1556), проявлял искренний интерес к различным религиям, знакомился с верованиями индусов, парсов, джайнов, христиан. Приглашённые им из Гоа иезуиты устраивали дискуссии с главами ортодоксальных религий. Впоследствии Акбар попытался объединить разные религии в единую религию, названную им «дин-и илахи» (божественная вера), в которой должны были слиться разумные, по его мнению, элементы основных религий Индии.

Как отмечают историки, правление падишаха Акбара () было золотым веком империи Великих Моголов. Сейчас, когда происходят индо-мусульманские разногласия, часто вспоминают положительный опыт веротерпимости Акбара, правившего в течение полувека.

Четвёртый путь, предложенный в философской мысли Индии и Китая, - создание специальных работ, где формулировались правила поведения правителя в каких-либо ситуациях. Наиболее часто это касалось вопросов войны. За 50 веков письменной истории человечества произошло около 15 тысяч войн, немалая часть которых протекала на территориях государств Древнего Востока. Поэтому любой правитель, желающий получить, укрепить, сохранить свою власть, должен был уметь достаточно профессионально разбираться в военном искусстве. Здесь существовали военные трактаты, в частности, не знающая себе равных, работа древнекитайского военачальника Сунь-цзы «Искусство войны» (V в. до н. э.).

Властитель – главнокомандующий вооружёнными силами страны, волю которого подчинённые (от солдата до военачальника) должны выполнять, «пренебрегая любой опасностью». Отсюда китайский мыслитель вводит ряд актуальных ограничений на действия правителя, не следуя которым он может довести свою армию до поражения. Их можно свести к следующим положениям.

1) Издание некомпетентных распоряжений, когда правитель отдаёт приказ, не понимая того, что армия не может выполнить его приказа.

2) Властитель не должен переносить методы управления из гражданской сферы общества в военную сферу.

3) Нельзя назначать командиров без учёта их ранга и заслуг. Если же командир становится на службу в силу имущественного статуса, родственных связей и т. л., то такие действия правителя подрывают доверие к нему со стороны солдат.

4) Властитель не может позволить ни себе, ни государству длительной, затяжной войны. Во-первых, может не хватить ресурсов на её проведение. А во-вторых, другие правители в этом случае могут воспользоваться таким бедственным положением страны.

5)Правитель должен пытаться в интересах руководимого им государства гуманизировать войну, минимизировать её негативные последствия. Лучше всего сохранять страну противника целой и невредимой; нет никакого смысла разрушать её. И лучше также захватить в плен всю армию или батальон, роту, взвод, чем уничтожить их. Высшим мастерством военных действий является сдача армии врага без боя.

Удивительное в данном случае требование Сунь-цзы заключается в том, что Китай мог (как в целом, так и в раздробленном состоянии «сражающихся царств») выставлять на войну многочисленные армии. Однако мыслитель-практик настаивает, что «идеальны» победы, которые одерживаются «малой кровью» или вообще без неё.

Интересно, что в Европе (где с населением всегда были серьёзные проблемы) на теоретическом уровне с ХIХ века начала доминировать противоположная точка зрения: уничтожение противника есть цель боя (К. Клаузевиц). Но доктрина, согласно которой бой является единственной настоящей формой военной деятельности, лишает стратегию её лавров и снижает военное искусство до техники массовой резни.

Напротив, взгляды китайского мудреца Сунь-цзы на роль правителя носили позитивный характер не только для своего времени, но и для более позднего периода.

Итак, в Восточной философской традиции (как и в Западной) имела место тенденция к мифологизации личности правителя. Однако важно видеть не только это, но и повышение требовательности к подобным личностям. Если правитель на Востоке не соответствовал образцам, достойным подражания, то он провоцировал десакрализацию себя как личности.

Будучи обожествлённой персоной, правитель какого-либо восточного государства часто оказывался тираном. Примеров таких деспотических правителей в истории Древнего Китая и Индии и других государств данного региона немало. Однако, глубоко прав Ш. Монтескье, предостерегающий нас от заблуждения, будто на свете существует человеческая власть, деспотичная во всех отношениях. Такой власти никогда не было и не будет; самая большая власть всегда ограничена в каком-либо отношении.