« - Но, добрые люди, - начал уговаривать Герман, - на что вы надеетесь, выставляя свои требования? Вы думаете, что вы здесь какие-то цари или самодержцы? Не выставляйте себя на смех! Требуете много, но ничего не получите, и весь Борислав будет смеяться над вами!
- Весь Борислав над нами будет смеяться? А кто же это, пан, весь Борислав? Борислав, пан, - это мы! И для нас пришло теперь время посмеяться над вами! Поучим ли мы что или не получим, это уж потом видно будет, но теперь от своих требований не отступимся, будь что будет!»
Россия
Николай Гаврилович Чернышевский ( 1828 – 1889)
Что делать?
Вопрос в заголовке, очевидно, к новым людям из разночинцев, социальной прослойки, весьма заметной в Петербурге в середине 19 столетия. Вера Павловна Розальская, дочь управляющего одним из городских жилых домов, студенты - медики Дмитрий Сергеич Лопухов и Александр Матвеич Кирсанов, круг их друзей, знакомых, В их стремлении к счастью и организации, выстраивании своих жизней в покорении желанной цели, и развивается действие романа. Поначалу как полицейского приключенческого бестселлера с загадочным выстрелом на мосту одного из героев, самоубийством
ли странным исчезновением. В дальнейшем и проясняется страница за страницей, что привело жертву к столь необычному поступку.
Вывод Лопуховым из «подвала», насквозь пропитанного пошлостью, корыстием, гнусностью родительского дома, Веры Павловны Их гражданский брак. Дрянные и дурные люди из «преисподней» Верочки. Ее эволюция как вполне сознательного самостоятельного здорового члена общества. Идея сотворения швейной мастерской. Любовь к Кирсанову, неизменному другу мужа. Удаление со сцены Дмитрия Сергеича, что разыгрывается в начале повествования. Посредничество «особенного человека» Рахметова, смягчившего для Веры Павловны удар – пропажу «миленького». Наполненная оптимизмом и счастьем деятельность и жизнь со вторым мужем главной героини.
«Не очень часто вспоминает Вера Павловна прошлое своей нынешней любви; да, в настоящем так много жизни, что остается мало времени для воспоминаний. Но когда вспоминает она прошлое, то иногда, - сначала, точно, иногда, а потом все постояннее, - при каждом воспоминании она чувствует недовольство, сначала слабое, мимолетное, неопределенное, - кем? чем? – вот уж ей становится видно, кем она недовольна собою, за что же? Вот она уже видит, из какой черты ее характера выходит недовольство, - да, она очень горда. Но в одном ли прошедшем она недовольна собою? – сначала да; но вот она уж замечает, что недовольство собою относится в ней и к настоящему. И какой странный характер стал заметен в этом чувстве, когда стал выясняться его характер; будто это не она, Вена Павловна Кирсанова, лично чувствует недовольство, а будто в ней отражается недовольство тысяч и миллионов; и будто не лично собою она недовольна, а будто недовольны в ней собою эти тысячи и миллионы. Кто же эти тысячи и миллионы? За что они недовольны собою? Если бы она по-прежнему жила больше одна, думала одна, вероятно, не так скоро прояснилось бы это; но ведь теперь она постоянно с мужем, они все думают вместе, и мысль о нем примешана ко всем ее мыслям. Это много помогло ей разгадать свое чувство. Прямо он сам нисколько не мог разъяснить эту загадку: пока чувство было темно для нее, для него оно было еще темнее: ему трудно было даже понять, как это возможно иметь недовольство, нисколько не омрачающее личного довольства, нисколько не относящегося ни к чему личному. Это было для него странностью, во сто раз более темною, чем для нее. Но все-таки ей помогло то, что она постоянно думала о муже, постоянно была с ним, смотрела на него, думала с ним. Она стала замечать, что, когда приходит ей недовольство, оно всегда сопровождается сравнением, оно в том и состоит, что она сравнивает себя и мужа, - и вот блеснуло перед ее мыслью настоящее слово: «Разница, обидная разница». Теперь ей понятно».
поступает в Академию обучаться медицине.
Последовательница Веры Павловны – , дочь миллионера, потерявшего свои капиталы. Явная заминка в доведении до логического конца сюжетной линии с основными героями вмещением абсолютно новых персонажей – Бьюмонта, дамы в трауре, Мосолова, Никитина.
Россия
Антон Павлович Чехов (1860 – 1904)
Рассказы, повести
Смерть чиновника
От страха перед генералом, которому чихнул в затылок, сидя позади него в театре. Извинялся несколько раз, пока не разозлил генерала, и тот, затопав ногами, его прогнал.
Дочь Альбиона
Помещик Грибов удит рыбу с гувернанткой-англичанкой, десять лет живущей в России и ни бельмеса не смыслящей по-русски. Называет даму и кикиморой, и дурищей, и чертовой куклой, а она лишь обдает помещика презрением, ноль на него внимания и хладнокровно продолжает удить.
Толстый и тонкий
На вокзале встретились приятели детства, и непосредственная радость одного из них, тонкого, улетучивается, когда он, коллежский асессор, узнает, что его друг по гимназии, толстый, дослужился до тайного советника.
Хирургия
В земской больнице за отсутствием доктора фельдшер Курятин выдергивал неимоверно разболевшийся зуб у дьячка Вонмигласова, уверяя, что хирургия – плевое дело, и конечно неумело обломал несчастный зуб.
Хамелеон
Полицейский надзиратель Очумелов несколько раз менял мнение насчет собаки, укусившей полупьяного Хрюкина, когда из собравшейся толпы говорили, что щенок то генерала, то, пес, должно быть, бродячий, то предположили, что принадлежит виновник скандала брату генерала.
Налим
Сцена вытаскивания налима, скользкого здоровенного, забившегося под корягу в строящейся барской купальне на реке. Сначала в ловле участвуют плотники, затем к ним присоединяются старик-пастух, кучер барина и, наконец, не выдерживает сам барин. Долгие усилия пятерых, казалось, успешно завершились – налима извлекают на свет божий, но вдруг рыба делает резкое движение хвостом и выскальзывает из рук рыболовов.
Егерь
Повстречались в лесу на сечи охотник, егерь Егор Власьич, с двустволкой и собакой, и крестьянка, тридцатилетняя бледнолицая Пелагея, с серпом в руке, с нежной любовью разглядывающей, как узнается из их завязавшейся беседы, своего мужа, почти не навещающего жену на деревне. Потому как, по словам Егора, не пара муж с женой - он вольный, разбалованный, гулящий, а она, простая баба, работница, в грязи живет, спины не разгибает. А поженил их двенадцать лет назад граф из зависти, что его егерь, Егор, лучше стреляет.
Злоумышленник
«Перед судебным следователем стоит маленький, чрезвычайно тощий мужичонка в пестрядинной рубахе и латаных портах. Его обросшие волосами и изъеденные рябинами лицо и глаза, едва видные из-за густых, нависших бровей, имеют выражение угрюмой суровости. На голове целая шапка давно не чесанных, путаных волос, что придает ему еще большую паучью суровость. Он бос.
- Денис Григорьев! – начинает следователь. - Подойди поближе и отвечай на мои вопросы. Седьмого числа сего июля железнодорожный сторож Иван Семенов Акинфов, проходя утром по линии, на сто первой версте, застал тебя за отвинчиванием гайки, коей рельсы прикрепляются к шпалам. Вот она, эта гайка!.. С каковой гайкой он и задержал тебя. Так ли это было?
- Чаво?
- Так ли все было, как объясняет Акинфов?
- Знамо, было.
- Хорошо; ну, а для чего ты отвинчивал гайку?
- Чаво?
- Ты это свое «чаво» брось, а отвечай на вопрос: для чего ты отвинчивал гайку?
- Коли б не нужна была, не отвинчивал бы, - хрипит Денис, косясь на потолок.
- Для чего же тебе понадобилась эта гайка?
- Гайка-то? Мы из гаек грузила делаем…
- Кто это - мы?
- Мы, народ… Климовские мужики то есть».
Следователь не убеждает злоумышленника, что он совершает преступление и препровождает его в тюрьму.
Унтер Пришибеев
Его обвиняет мировой судья в том, что он всюду наводит порядок, где и не надо и не его это дело. Но привычка выработана годами порядок наводить, и даже после осуждения, не послушавших его он побил, унтер Пришибеев не в силах изменить себе. Выйдя из камеры, разгоняет толпившихся на улице людей.
Тоска
Навалилась на извозчика Иону Потапова. Неделя, как у него умер сын, и ему некому рассказать о своем горе с толком, расстановкой, как заболел сын, как он мучился, что говорил перед смертью, как умер… Нужно бы описать похороны и поездку в больницу за одеждой покойника. В деревне осталась дочка Анисья… И про нее нужно поговорить…Да мало ли о чем он может теперь поговорить? Но поговорить не с кем, все бегут, спешат. И он идет на конюшню к своей лошаденке и рассказывает ей все.
Ванька
« Ванька Жуков, десятилетний мальчик, отданный три месяца тому назад в учение к сапожнику Аляхину, в ночь под рождество пишет письмо своему деду о том, как ему горестно живется у чужих людей, как его часто наказывают за малейшие провинности. Вспоминает свою прежнюю жизнь в деревне и просит дедушку забрать его из Москвы. «Пропащая моя жизнь, хуже собаки всякой..» - заключает мальчик, запечатывает письмо в конверт и пишет адрес « На деревню дедушке».
Степь
История одной поездки
Девятилетнего Егорушку с родным дядей, Иваном Иванычем, купцом, торгующим шерстью, мать отправляет учиться в гимназию в город, где живет ее подруга детства. Путь будущего гимназиста пролегает через степь, где во время поездки Егорушка напитывается впечатлениями от знакомств с прежде не знакомыми, не ведомыми ему людьми. Сначала в обществе дяди, священника отца Христофора, кучера Дениски, попутчиков, затем, во второй половине дороги, с подводчиками, сопровождающими громадный обоз с тюками шерсти, когда он узнает по-настоящему первозданную степь, неоглядные простоты, летный зной, от которого негде спрятаться. Вплотную соприкасается с миром необычных подводчиков. С осмотрительным знающим много стариком Пантелеем. С бывшим певчим, потерявшим голос, беспомощным Емельяном. Злым озорником Дымовым, глупым шумливым Кирюхой, проворным хохлом Степкой, болезненным Васей, заработавшим свою болезнь на спичечной фабрике. И переживает мальчик в конце своего путешествия ужасную ночную грозу.
«Вдруг над самой головой его с страшным оглушительным треском разломалось небо; он нагнулся и притаил дыхание, ожидая, когда на его затылок и спину посыпятся обломки. Глаза его нечаянно открылись, и он увидел, как на его пальцах, мокрых рукавах и струйках, бежавших с рогожи, на тюке и внизу на земле вспыхнул и раз пять мигнул ослепительно-едкий свет. Раздался новый удар, такой же сильный и ужасный. Небо уже не гремело, не грохотало, а издавало сухие, трескучие, похожие на треск сухого дерева, звуки.
«Тррах! тах! тах! тах! – явственно отчеканивал гром, катился по небу, спотыкался и где-нибудь у передних возов или далеко сзади сваливался со злобным отрывистым – « трра!..».
Раньше молнии были только страшны, при таком же громе они представлялись зловещими. Их колдовской свет проникал сквозь закрытые веки и холодом раздавался по всему телу. Что сделать, чтобы не видеть их? Егорушка решил обернуться лицом назад. Осторожно, как будто бы боясь, что за ним наблюдают, он стал на четвереньки и, скользя ладонями по мокрому тюку, повернулся назад.
«Трах! тах! тах! – понеслось над его головой, упало под воз и разорвалось « ррра!».
Глаза опять нечаянно открылись, и Егорушка увидел новую опасность: за возом шли три громадных великана с длинными пиками. Молния блеснула на остриях их пик и очень явственно осветила их фигуры. То были люди громадных размеров, с закрытыми лицами, поникшими головами и с тяжелой поступью. Они казались печальными и унылыми, погруженными в раздумье. Быть может, шли они за обозом не для того, чтобы причинить вред, но все-таки в их близости было что-то ужасное.
Егорушка быстро обернулся вперед и, дрожа всем телом, закричал:
- Пантелей! Дед!
«Трах1 тах! тах!» - ответило ему небо.
Он открыл глаза, чтобы поглядеть, тут ли подводчики. Молния сверкнула в двух местах и осветила дорогу до самой дали, весь обоз и всех подводчиков. По дороге текли ручейки и прыгали пузыри. Пантелей шагал около воза, его высокая шляпа и плечи были покрыты небольшой рогожей; фигура не выражала ни страха, ни беспокойства, как будто он оглох от грома и ослеп от молний.
- Дед, великаны! – крикнул ему Егорушка, плача.
Но дед не слышал. Далее шел Емельян. Этот был покрыт большой рогожей с головы до ног и имел теперь форму треугольника. Вася, никем не покрытый, шагал так же деревянно, как всегда, высоко поднимая ноги и не сгибая колен. При блеске молнии казалось, что обоз не двигался и подводчики застыли, что у Васи онемела поднятая нога…
Егорушка еще позвал деда. Не добившись ответа, он сел неподвижно и уж не ждал, когда все кончится. Он был уверен, что сию минуту его убьет гром, что глаза нечаянно откроются и он увидит страшных великанов. И он уж не крестился, не звал деда, не думал о матери и только коченел от холода и уверенности, что гроза никогда не кончится.
Но вдруг послышались голоса.
- Егоргий, да ты спишь, что ли? – крикнул внизу Пантелей. – Слезай! Оглох, дурачок! ..
- Вот так гроза! – сказал какой-то незнакомый бас и крякнул так, будто выпил хороший стакан водки.
Егорушка открыл глаза. Внизу около воза стоял Пантелей, треугольник Емельян и великаны. Последние были теперь много ниже ростом и, когда взглянул на них Егорушка, оказались обыкновенными мужиками, державшими на плечах не пики, а железные вилы. В промежутке между Пантелеем и треугольником светилось окно невысокой избы. Значит, обоз стоял в деревне» .
Именины
34 – летнего Петра Дмитрича, судейского чиновника, мужа беременной Ольги Михайловны. Ее муки, предродовые капризы, злость к гостям, ненависть к мужу. Преждевременные схватки, неудачные роды.
« От боли, частых криков и стонов она отупела. Она слышала, видела, иногда говорила, но плохо понимала и сознавала только, что ей больно или сейчас будет больно. Ей казалось, что именины были уже давно-давно, не вчера, а как будто год назад, и что ее новая болевая жизнь продолжается дольше, чем ее детство, ученье в институте, курсы, замужество и будет продолжаться еще долго-долго, без конца. Она видела, как акушерке принесли чай, как позвали ее в полдень завтракать, а потом обедать; видела, как Петр Дмитрич привык входить, стоять подолгу у окна и выходить, как привыкли входить какие-то чужие мужчины, горничная, Варвара…
Варвара говорила только «бундить, бундить» и сердилась, когда кто-нибудь задвигал ящики в комоде. Ольга Михайловна видела, как в комнате и в окнах менялся свет: то он был сумрачный, то мутный, как туман, то ясный, дневной, какой был вчера за обедом, то опять сумрачный… И каждая из этих перемен продолжалась
так же долго, как детство, ученье в институте, курсы…
Вечером два доктора – один костлявый, лысый, с широкою рыжей бородою, другой с еврейским лицом, черномазый и в дешевых очках – делали Ольге Михайловне какую-то операцию. К тому, что чужие мужчины касались ее тела, она относилась совершенно равнодушно. У нее уже не было ни стыда, ни воли, и каждый мог делать с нею, что хотел. Если бы в это время кто-нибудь бросился на нее с ножом, или оскорбил Петра Дмитрича, или отнял бы у нее права на маленького человечка, то она не сказала бы ни одного слова.
Во время операции ей дали хлороформу. Когда она потом проснулась, боли все еще продолжались и были невыносимы. Была ночь. И Ольга Михайловна вспомнила, что точно такая же ночь с тишиной, с лампадкой, с акушеркой, неподвижно сидящей у постели, с выдвинутыми ящиками комода, с Петром Дмитричем, стоящим у окна, была уже, но когда-то очень, очень давно…»
Скучная история
Из записок старого человека
Знаменитый заслуженный профессор медицины Николай Степанович в шестьдесят два года чувствует близость смерти и рассказывает о своих родных, что его окружает, о жене, дочери, сыне, о подопечной Кате, дочери давно умершего друга, о своей деятельности в университете, о студентах, о лекциях. Словом, о всем, что составляет его жизнь, жизнь самых близких ему людей, повлиять на что он не может, даже если бы и хотел.
«Когда рассветает, я сижу в постели, обняв руками колена, и от нечего делать стараюсь познать самого себя. «Познай самого себя» - прекрасный и полезный совет; жаль только, что древние не догадались указать способ, как пользоваться этим советом.
Когда мне прежде приходила охота понять кого-нибудь или себя, то я принимал во внимание не поступки¸ в которых все условно, а желания. Скажи мне, чего ты хочешь, и я скажу, кто ты.
И теперь я экзаменую себя: чего я хочу?
Я хочу, чтобы наши жены, дети, друзья, ученики любили в нас не имя, не фирму и не ярлык, а обыкновенных людей. Еще что? Я хотел бы иметь помощников и наследников. Еще что? Хотел бы проснуться лет через сто и хоть одним глазом взглянуть, что будет с наукой. Хотел бы еще пожить лет десять… Дальше что?
А дальше ничего. Я думаю, долго думаю и ничего не могу еще придумать. И сколько бы я ни думал и куда бы ни разбрасывались мои мысли, для меня ясно, что в моих желаниях нет чего-то главного, чего-то очень важного. В моем пристрастии к науке, в моем желании жить, в этом сиденье на чужой кровати и в стремлении познать самого себя, во всех мыслях, чувствах и понятиях, какие я составляю обо всем, нет чего-то общего, что связало бы все это в одно целое. Каждое чувство и каждая мысль живут во мне особняком, и во всех моих суждениях о науке, театре, литературе, учениках и во всех картинках, которые рисует мое воображение, даже самый искусный аналитик не найдет того, что называется общей идеей или богом живого человека.
А коли нет этого, то, значит, нет и ничего».
Гусев
Бессрочно-отпускной рядовой, бывший денщиком, после пяти лет безупречной службы на пароходе, в лазарете, возвращается в Россию из Китая безнадежно больным. Бредит родным домом, хозяйством, снегом, воображает картины езды в санях с детворой и через два дня умирает. Тело зашивают в холщовый мешок и сбрасывают в океан.
Попрыгунья
, жена врача Дымова, служащего в двух больницах. Ему было 31 год, ей – двадцать два. «Везде ее встречали весело и дружелюбно и уверяли ее, что она хорошая, милая, редкая… Те, которых она называла знаменитыми и великими, принимали ее, как свою, как ровню, и пророчили ей в один голос, что при ее талантах, вкусе и уме, если она не разбросается, выйдет большой толк. Она пела, играла на рояле, писала красками, лепила, участвовала в любительских спектаклях, но все это не как-нибудь, а с талантом; делала ли она фонарики для иллюминации, рядилась ли, завязывала ли кому галстук – все у нее выходило необыкновенно художественно, грациозно и мило. Но ни в чем ее талантливость не сказывалась так ярко, как в ее уменье быстро знакомиться и коротко сходиться с знаменитыми людьми. Стоило кому-нибудь прославиться хоть немножко и заставить о себе говорить, как она уже знакомилась с ним, в тот же день дружилась и приглашала к себе. Всякое новое знакомство было для нее сущим праздником. Она боготворила знаменитых людей, гордилась ими и каждую ночь видела их во сне. Она жаждала их и никак не могла утолить своей жажды». Со временем Ольга Ивановна не изменилась. Случилось, что она наставила мужу рога, сойдясь с молодым успешным художником. Дымов догадывался, что его обманывают¸ но с женой не шел на объяснения. В больнице он заразился дифтеритом от мальчика. Его пытались спасти коллеги, но безрезультатно. Ольга Ивановна бросилась к умирающему мужу.
«Она хотела объяснить ему, что то была ошибка, что не все еще потеряно, что жизнь еще может быть прекрасной и счастливой, что он редкий, необыкновенный, великий человек и что она будет всю жизнь благоговеть перед ним¸ молиться и испытывать священный страх…
- Дымов! – звала она его, трепля его за плечо и не веря тому, что он уже никогда не проснется. – Дымов, Дымов же!»
В ссылке
На перевозе через сибирскую реку, на берегу старый Семен и молодой татарин, ссыльные, ведут разговор. Семен Толковый - стоик, убежден, что человеку здесь ничего не надо и жить в Сибири можно. Как пример он приводит барина Василия Сергеича, как он выживал – сначала один, затем с женой, после отъезда жены с красавицей дочкой, которая занемогла и отец только и заботился, как бы к ней привезти доктора, какие бы оказались поблизости, тем он и живет. Татарин скучает по родине, по молодой жене и ругает старика Семена – ты. мол, зверь, худой, не живой, камень, глина, если тебе никто и ничего не нужен.
Палата № 6
Для сумасшедших в небольшом грязноватом флигеле на больничном дворе. Среди обитателей палаты внимание доктора Рагина привлекает Иван Дмитрич Громов, своей образованностью и умом разительно отличающийся от остальных больных. С ним часто и подолгу стал беседовать доктор, и у сослуживцев зародилось подозрение, что и сам Рагин никак не в своем уме, болен. Его как бы невзначай вызывают в городскую управу, приглядываются, проверяют странными вопросами и отправляют в отпуск, отдохнуть, развеяться вместе с почтмейстером, наиболее близким ему человеком, бывшим богатым помещиком. По возвращении в свой город Рагин оказывается без службы и без квартиры, место его занял второй врач Хоботов, присланный недавно в больницу для усиления. Пенсию Рагину не устанавливают, грошовые сбережения его кончаются, он находится на положении больного, лечит его бромистым калием Хоботов. Как-то Рагина заманивают в палату № 6 и определяют больным, с питанием, с казенной одеждой, с койкой. Так мол он не пропадет на больничном довольствии. Андрей Ефимыч попадает в «заколдованный круг», ему становится страшно, он протестует. Требует у сторожа Никиты выпустить его. Грубый и тупой сторож избивает своего бывшего начальника. И на следующий день
Андрей Ефимович умирает от апоплексического удара.
Скрипка Ротшильда
Ротшильд – это музыкант, однофамилец известного богача, живет в маленьком городке и имеет дорогую скрипку, которую получил от гробовщика Якова, играющего с ним в одном оркестре. Накануне у Якова умерла жена, с которой он прожил пятьдесят лет и ни разу не приласкал, и последней его песней на скрипке была та, что слушал один Ротшильд и потом десятки раз повторял ее перед чиновниками и купцами, которые его приглашали.
Студент
Иван Великопольский, студент духовной академии, возвращался домой с тяги в предпасхальный холодный вечер. Подошел к вдовьим огородам у реки, и стал рассказывать вдовам, матери и дочери, о том, как девятнадцать веков назад Иуда предал Христа, а Петр трижды от него отрекся. Женщины слушали с участием, сопереживая, и студенту представилось, что существует живая связь через тысячелетия между сегодняшним днем и происходившим некогда в саду первосвященника.
Дом с мезонином
Рассказ художника
О знакомстве с семьей Волчаниновых, соседей помещика, в имении у которого он жил одно лето. Мать и две дочери. Старшая, Лиза, была самостоятельная, учила крестьянских детей в школе, зарабатывала на себя, художнику-пейзажисту не симпатизировала. Младшая, Женя, напротив была восхищена его искусством, и он ее полюбил. Но их отношениям не суждено было развиться. Лиза отправила немедленно сестру с матерью в другую губернию к тетке, как только прознала про опасность, грозящую сестре. Женя не посмела ее ослушаться. Прошло много лет, но кажется художнику, порой припоминающего дом Волчаниновых с мезонином, что они встретятся с Женей
Моя жизнь
Рассказ провинциала
Простого рабочего, Мисаила Полознева, о своей семье, невеселой жизни, как он, дворянин по происхождению, тянет лямку ничтожного трудяги, зарабатывает своим физическим трудом. «Маленькая польза», как прозвали его в городе, влюбляется в Машу, дочь предпринимателя-инженера, они женятся и переезжают в Дубечню, имение, купленное отцом молодой жены. Одно время хозяйничают там, открывают для крестьянских детей школу, но скоро Маша оставляет мужа, отец увозит ее в Америку. Умирает родная сестра Мисаила, Клеопатра, родив девочку от женатого, с детьми, доктора Благово. Герой повести не внимает увещеваниям отца-архитектора пересмотреть кардинально свои взгляды на труд, на общественное положение. Он так и остается пролетарием, маляром.
Мужики
Как начинается нищенство в России, то, что позорит страну, народ? Наглядный ответ в конкретных живых лицах дает эта повесть. Приезжает в село Жуково, домой, состарившийся больной лакей московской гостиницы «Славянский базар» Николай Чикильдеев с женой и дочкой. Они видят удручающие картины пьянства, грубости, бедности, голода, дремучего невежества, элементарного бескультурья, первобытной дикости. И всюду в селе, не только в их избе. Село поставляло в Москву лакеев и иначе называлось Холуевка. Чикильдеевы только и мечтали вернуться в Москву, чтобы спастись. Но от лечения выкреста, бывшего военного фельдшера, умирает Николай, и его вдова Ольга с Сашей покидают деревню.
«Ей было жаль расставаться с деревней и с мужиками. Она вспоминала о том, как несли Николая и около каждой избы заказывали панихиду и как все плакали, сочувствуя ее горю. В течение лета и зимы бывали такие часы и дни, когда казалось, что эти люди живут хуже скотов, жить с ними было страшно; они грубы, не честны, грязны, не трезвы, живут не согласно, постоянно ссорятся, потому что не уважают, боятся и подозревают друг друга. Кто держит кабак и спаивает народ? Мужик. Кто растрачивает и пропивает мирские, школьные, церковные деньги? Мужик. Кто украл у соседа, поджег, ложно показал на суде за бутылку водки? Кто в земских и других собраниях первый ратует против мужиков? Мужик. Да, жить с ним было страшно, но все же они люди, они страдают и плачут, как люди, и в жизни их нет ничего такого, чему нельзя было бы найти оправдания. Тяжкий труд, от которого по ночам болит все тело, жестокие зимы, скудные урожаи, теснота, а помощи нет, и неоткуда ждать ее. Те, которые богаче и сильнее их, помочь не могут, так как сами грубы, не честны, не трезвы и сами бранятся так же отвратительно; самый мелкий чиновник или приказчик обходится с мужиками, как с бродягами, и даже старшинам и церковным старостам говорит «ты» и думает, что имеет на это право. Да и может ли быть какая-нибудь помощь или добрый пример от людей корыстолюбивых, жадных, развратных, ленивых, которые наезжают в деревню только затем, чтобы оскорбить, обобрать, напугать? Ольга вспомнила, какой жалкий приниженный вид был у стариков, когда зимой водили Кирьяка наказывать розгами… И теперь ей было жаль всех этих людей, больно, и она, пока шла, все оглядывалась на избы.
Проводив версты три, Мария простилась, потом стала на колени и заголосила, припадая лицом к земле:
- Опять я одна осталася, бедная моя головушка, бедная-несчастная…
И долго она так голосила, и долго еще Ольге и Саше видно было, как она, стоя на коленях, все кланялась кому-то в сторону, обхватив руками голову, и над ней летали грачи.
Солнце поднялось высоко, стало жарко. Жуково осталось далеко позади. Идти было в охотку, Ольга и Саша скоро забыли и про деревню, и про Марью, им было весело, и все развлекало их. То курган, то ряд телеграфных столбов, которые друг за другом идут неизвестно куда, исчезая на горизонте, и проволоки гудят таинственно; то виден вдали хуторок, весь в зелени, потягивает от него влагой и коноплей, и кажется почему-то, что там живут счастливые люди; то лошадиный скелет¸ одиноко белеющий в поле. А жаворонки заливаются неугомонно, перекликаются перепела; и дергач кричит так, будто в самом деле кто-то дергает за старую железную скобу.
В полдень Ольга и Саша пришли в большое село. Тут на широкой улице встретился им повар генерала Жукова, старичок. Ему было жарко, и потная, красная лысина его сияла на солнце. Он и Ольга не узнали друг друга, потом оглянулись в одно время, узнали и, не сказав ни слова, пошли дальше, каждый своей дорогой. Остановившись около избы, которая казалась побогаче и новее, перед открытыми окнами, Ольга поклонилась и сказала громко, тонким, певучим голосом:
- Православные христиане, подайте милостыню, Христа ради, что милость ваша, родителям вашим царство небесное, вечный покой.
- Православные христиане, - запела Саша, - подайте, Христа ради, что милость ваша, царство небесное…»
На подводе
Мария Васильевна, учительница из дальней деревни, как и тринадцать лет подряд каждый месяц отправляется в город за жалованием и возвращается назад с продуктами на подводе. Кругом ей все привычно, знакомо, будто сто лет здесь живет, - и бездонное небо, и тучи черных птиц, и дорога, и помещик Ханов, встретившийся в пути, и трактир в город, где она пьет чай, и снова та же дорога к школе, где она и живет в квартире из одной комнаты. И вдруг мелькнул в окне вагона промчавшегося поезда облик женщины, похожей на давно умершую мать, вспомнилась Москва, родные, молодость, будто она и не была учительницей, и все вокруг осветилось счастьем.
Человек в футляре
« Некий Беликов, учитель греческого языка…Он был замечателен тем, что всегда, даже в очень хорошую погоду, выходил в калошах и с зонтиком и непременно в теплом пальто на вате. И зонтик у него был в чехле и часы в чехле из серой замши, и когда вынимал перочинный нож, чтобы очинить карандаш, то и нож у него был в чехольчике; и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он все время прятал его в поднятый воротник. Он носил темные очки, фуфайку, уши закладывал ватой¸ и когда садился на извозчика, то приказывал поднимать верх. Одним словом, у этого человека наблюдалось постоянное и непреодолимое стремление окружать себя оболочкой, создать себе, так сказать, футляр, который уединил бы его, защитил бы от внешних влияний. Действительность раздражала его, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть может, для того, чтобы оправдать эту свою робость, свое отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда не было. И древние языки, которые он преподавал, были для него, в сущности, те же калоши и зонтик, куда он прятался от действительной жизни.
- О, как звучен, как прекрасен греческий язык! – говорил он со сладким выражением; и, как бы в доказательство своих слов, прищуривал глаза и, подняв палец, произносил: - Антропос!
И мысль свою Беликов также старался запрятать в футляр. Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи, в которых запрещалось что-нибудь. Когда в циркуляре запрещалось ученикам выходить на улицу после девяти часов вечера или в какой-нибудь статье запрещалась плотская любовь, то это было для него ясно, определенно; запрещено – и баста. В разрешении же и позволении скрывался для него всегда элемент сомнительный, что-то недосказанное и смутное. Когда в городе разрешали драматический кружок, или читальню, или чайную, то он покачивал головой и говорил тихо:
- Оно, конечно, так-то так, все это прекрасно, да как бы чего не вышло».
Его коллеги задумали женить Беликова на жизнерадостной Вареньке, сестре нового учителя истории и географии Коваленко, который возненавидел Беликова и как-то спустил его с лестницы, выгнал из дома, когда Беликов делал ему внушение – с уважением относиться к властям и не ездить с сестрой на велосипедах. Через месяц Беликов, заболев, умер. И хоронить таких людей, по словам рассказчика, было большое удовольствие.
Крыжовник
Не покупной, а свой, выращенный в собственном садике, стал символом полнейшего счастья для мелкого чиновника, Николая Ивановича Чимши – Гималайского, о котором он мечтал всю жизнь, копил, откладывал деньги, чтобы приобрести маленькую усадьбу и посадить кусты крыжовника. Мечта осуществилась, но как досадно было брату счастливого чиновника смотреть, как он ночью подходил к столу и брал по ягодке, Умоляющий призыв рассказчика « не успокаиваться, не давать усыплять себя, не уставать делать добро. Счастья нет, и не должно его быть, а если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом. Делайте добро!»
О любви
Третьего рассказчика, его повествование идет после предыдущих двух рассказов Буркина, учителя гимназии, и врача-ветеринара, Ивана Иваныча Чимши-Гималайского, см. два предыдущих рассказа, « Человек в футляре», «Крыжовник», составляющих триптих. Итак, третий, Павел Константиныч Алехин. Холостой нестарый помещик, хозяин большого имения. Говорит о своих длившихся несколько лет близких душевных отношениях со счастливой в замужестве, имевшей детей, Анной Алексеевной. Они признались друг другу только в последнюю прощальную встречу в поезде. «Когда тут, в купе, взгляды наши встретились, душевные силы оставили нас обоих, я обнял ее, она прижалась лицом к моей груди, и слезы потекли из глаз; целуя ее лицо, плечи, руки, мокрые от слез, - о, как мы были с ней несчастны! – я признался ей в своей любви, и со жгучей болью в сердце я понял, как ненужно мелко и как обманчиво было все то, что нам мешало любить. Я понял, что, когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе».
Ионыч
Грустно, как стареет сердцем, чувствами земский доктор Дмитрий Ионыч Старцев. Как из молодого влюбленного в дочку достопримечательной пары, супругов Туркиных, Екатерину Ивановну, готовящуюся стать пианисткой, он превращается со временем в скучного обывателя и только заботится о своем обогащении, купившим уже не один дом в городе на немалые доходы от громадной практики. И погасшая страстная симпатия к Екатерине Ивановне не возгорается, хотя Екатерина Ивановна повзрослела, растеряла все иллюзии быть великой артисткой и, казалось, готова принять его предложение стать женой богатого врача, но Старцев не повторяет того, на чем он споткнулся в молодости – сколько хлопот – он все черствеет и опускается душой.
Случай из практики
Ординатор профессора Королев приезжает по вызову телеграммой вместо профессора в дом хозяйки фабрики к больной ее дочери и находит наследницу фабрики не пораженной тяжелым недугом, а угнетенной морально с частыми ночными сердцебиениями, такими, как и часы-склянки в разных корпусах фабрики отбивающих время. Больной девушке было достаточно умной беседы с понимающим ее доктором.
Душечка
Ольга Семеновна Племянникова, дочь отставного коллежского асессора, и три мужа в ее жизни – антрепренер Кукин, лесоторговец Пустовалов и ветеринар Смирнин, разведенный с женой, и с каждым из них она жила душой в душу, имела такие же мнения, как и они. Последнего же из ее троицы врача-ветеринара с переехавшей к нему женой и сыном поселила в доме, перебравшись во флигель, и стала заботиться о Саше, сыне врача, души в нем не чая.
Дама с собачкой
Любовь Дмитрия Дмитрича Гурова, мужчины средних лет, обремененного семьей в Москве, и дамы с собачкой, Анны Сергеевны, моложе его вдвое, замужней в С. Нежная трогательная любовь зародилась в Ялте и продолжилась далее в ее городе С. , в Москве. Она приезжала к нему, останавливалась в гостинице, они встречались тайно, и никто в Москве не знал об этом.
«Голова его уже начинала седеть. И ему показалось странным, что он так постарел за последние годы, так подурнел. Плечи, на которых лежали его руки, были теплы и вздрагивали. Он почувствовал сострадание к этой жизни, еще такой теплой и красивой, но, вероятно, уже близкой к тому, чтобы начать блекнуть и вянуть, как его жизнь. За что она его любит так? Он всегда казался женщинам не тем, кем был, и любили они в нем не его самого, а человека, которого создавало их воображение и которого они в своей жизни жадно искали; и потом, когда замечали свою ошибку, то все-таки любили. И ни одна из них не была с ним счастлива. Время шло, он знакомился, сходился, расставался, но ни разу не любил; было все, что угодно, но только не любовь.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 |
