Гюстав Флобер (1821 – 1880) (стр. 1 )

Франция

Гюстав Флобер (1821 – 1880)

Госпожа Бовари

Безжалостный, беспощадный реализм. Нравственное опущение, падение добродетельной семейной женщины, воплощающей в реальность мечты о счастливой неземной любви. От неудовлетворения своим мужем, практикующим врачом, сначала с беспутным Р., затем с молодым помощником нотариуса Леоном. Завязнув в неоплатных долгах, Эмма Бовари, не найдя ни у кого спасения, отравляется мышьяком

« Священник встал и взял распятие. Эмма вытянула шею, как будто ей хотелось пить, припала устами к телу богочеловека и со всей уже угасающей силой любви напечатлела на нем самый жаркий из всех своих поцелуев. После этого священник прочел «Misereatur» и

«Indulgentiam», обмакнул большой палец правой руки а миро – и приступил к помазанию: умастил ей сперва глаза, еще недавно столь жадные до всяческого земного великолепия; затем - ноздри, с упоением вдыхавшие теплый ветер и ароматы любви; затем – уста, откуда исходила ложь, вопли оскорбленной гордости и сладострастные стоны; затем – руки, получавшие наслаждение от нежных прикосновений, и, наконец, подошвы ног, которые так быстро бежали, когда она жаждала утолить свои желания, и которые никогда уже больше не пройдут по земле».

Воспитание чувств

Молодого героя Фредерика Моро, его друзей, любовью, преданностью, честностью, человечностью друг к другу. Прекрасная пора – студенчество. Удивительная встреча на пароходе Фредерика с госпожой Арну предопределила их глубокую привязанность на всю жизнь. Несмотря на то, что она была замужем и матерью семейства, а он страстно увлечен лореткой Розанеттой, имел от нее ребенка, умершего во младенчестве, собирался жениться на богатой невесте Луизе, знавшей его с детства, затем из честолюбия на вдове миллионера Дамбреза.

« Он отправился в путешествие.

Он изведал тоску на палубе парохода, утренний холод после ночлега в палатке, забывался, глядя на пейзажи и руины, узнал горечь мимолетной дружбы.

Он вернулся.

Он выезжал в свет и пережил еще не один роман. Но неотступное воспоминание о первой любви обесцвечивало новую любовь; да и острота страсти, вся прелесть чувства была утрачена. Гордые стремления ума тоже заглохли. Годы шли, и он мирился с этой праздностью мысли, косностью сердца.

В конце марта 1867 года, под вечер, когда он сидел в одиночестве у себя в кабинете, к нему вошла женщина.

- Госпожа Арну!

- Фредерик!

Она взяла его за руки, нежно подвела к окну и стала всматриваться в его лицо, повторяя:

- Так это он! Он!

В надвигающихся сумерках он видел только ее глаза под черной кружевной вуалью, закрывавшей лицо.

Она положила на камин маленький бумажник из темно-красного бархата и села. Оба не в силах были говорить и молча улыбались друг другу.

Потом он забросал ее вопросами о ней самой и ее муже.

Они теперь живут в глуши Бретани, стараются меньше тратить и выплачивают долги. Арну почти непрестанно болеет, на вид совсем старик. Дочь - замужем, живет в Бордо, сын со своим полком в Мостаганеме. Она подняла голову и сказала:

- Но я опять вижу вас! Я счастлива!

Он не преминул сказать ей, что, узнав о их беде, сразу же бросился к ним.- Я знала.

- Как вы это узнали?

Она видела, как он шел во двор, и спряталась.

- Зачем?

Тогда, с дрожью в голосе и с долгими паузами между словами, она проговорила:- Я боялась! Да, боялась вас…самой себя!

Его охватила сладостная дрожь, когда он услышал это признание. Сердце его учащенно билось. Она продолжала:

- Простите, что я не пришла раньше.

И, указав на бархатный, гранатового цвета, бумажничек, расшитый золотом, прибавила:

- Я нарочно для вас вышила его. В нем та сумма, за которую был заложен участок в Бельвиле.

Фредерик поблагодарил за подарок, пожурив ее, однако за то, что она побеспокоилась ради этого.

- Нет! Я не из-за этого приехала! Мне хотелось навестить вас, потом я опять уеду…туда.

И она стала описывать ему место, где они живут.

Там низенький одноэтажный дом с садом, где растут огромные буксы, а каштановая аллея подымается на самую вершину холма, и оттуда видно море.

- Я ухожу посидеть там на скамейке, которую я назвала «скамейка Фредерика».

Потом она стала жадно рассматривать мебель, безделушки, картины, чтобы запечатлеть их в памяти. Занавесь наполовину скрывала портрет Капитанши. Но золотые и белые пятна, выделявшиеся в темноте, привлекли ее внимание.

- Мне кажется, что я знаю эту женщину?

- Нет, не может быть, - сказал Фредерик. – Это старая итальянская картина.

Она призналась, что ей хочется пройтись с ним под руку по улицам.

Они вышли.

Огни магазинов время от времени освещали ее бледный профиль, потом ее снова окутывала тень; и, не замечая ни экипажей, ни толпы, ни шума, ничего не слыша, они шли, поглощенные только друг другом, как будто гуляли где-то за городом, по дороге, усеянной сухими листьями.

Они рассказывали друг другу о прежних днях, об обедах времен «Художественной промышленности», о чудачествах Арну, вспоминали его привычку оправлять воротничок, мазать усы косметическими средствами и говорили еще о других вещах, более интимных и более значительных. Как он был восхищен, когда в первый раз услышал ее пение! Как она была хороша в день своих именин в Сен-Клу! Он вспоминал садик в Отейле, вечера, проведенные в театре, на бульваре, ее старых слуг, ее негритянку.

Она удивлялась его памяти. Однако сказала:

- Иногда ваши слова кажутся мне детским эхом, звуками колокола, которые доносит ветер, и когда я в книгах читаю про любовь, мне чудится, что вы здесь.

- Все, что в романах порицают как преувеличение, - все это я пережил благодаря вам, - сказал Фредерик.- Я понимаю Вертера, которому не противны бутерброды Шарлоты.

- Бедный милый друг мой!

Она вздохнула и, после короткого молчания, промолвила:

- Все равно, мы ведь так любили друг друга!

- И все-таки друг другу не принадлежали!

- Может быть, так и лучше, - заметила она.

- Нет, нет! Как бы мы были счастливы!

- О, еще бы, такая любовь!

И какой силой должна была обладать эта любовь, если пережила такую разлуку!

Фредерик спросил ее, как она догадалась о его любви.

- Это было как-то вечером, когда вы поцеловали мне руку между перчаткой и рукавом. Я подумала: «Да он любит меня…любит!» Но я боялась в этом убедиться. Ваша сдержанность была так чудесна, что я наслаждалась ею, как невольной и непрестанной данью уважения.

Он ни о чем не жалел. Он был вознагражден за все былые страдания.

Когда они вернулись, г-жа Арну сняла шляпу. Лампа, поставленная на консоль, осветила ее волосы, теперь седые. Его словно ударило в грудь.

Чтобы скрыть от нее свое разочарование, он опустился на пол у ее ног и, взяв ее за руки, стал говорить ей полные нежности слова:

- Все ваше существо, всякое ваше движение приобретали для меня сверхчеловеческий смысл. Когда вы проходили мимо, мое сердце, словно придорожная пыль, облаком поднималось вслед за вами. Вы были для меня как лунный луч в летнюю ночь, когда всюду благоухания, мягкие тени, белые блики, неизъяснимая прелесть, и все блаженства плоти и души заключались для меня в вашем имени, которое я повторял, стараясь поцеловать его, пока оно еще на моих губах. Выше этого я ничего не мог себе представить. Я любил госпожу Арну, как она была, - с ее двумя детьми, нежную, серьезную, ослепительно прекрасную и такую добрую! Этот образ затмевал все другие. Да и мог ли я тогда думать о чем-нибудь другом? Ведь в глубине моей души всегда звучала музыка вашего голоса и сиял блеск ваших глаз!

Она с восторгом принимала эту дань поклонения – поклонения той женщине, которой она уже не была. Фредерик, опьяненный своими словами, начинал уже верить в то, что говорил. Г-жа Арну, сидя спиной к лампе, наклонилась к нему. Он чувствовал на лбу ласку ее дыхания, а сквозь платье смутное прикосновение ее тела. Они сжали друг другу руки; кончик башмачка чуть выступал из-под ее платья, и Фредерик, почти в изнеможении, сказал :

- Вид вашей ноги волнует меня.

Внезапно застыдившись, она встала. Потом, не двигаясь с места, проговорила, как лунатик:

- В мои-то годы – он! Фредерик!.. Ни одну женщину не любили так, как меня. Нет, нет! К чему мне молодость? Не нужна она мне! Я презираю всех этих женщин, которые сюда приходят!

- О, никто сюда не приходит! – любезно возразил он.

Лицо ее просияло, и она захотела узнать, женится ли он.

Он поклялся, что нет.

- Это правда? А почему?

- Ради вас, - сказал Фредерик, обняв ее.

Она замерла, откинувшись назад, приоткрыв рот, подняв глаза. Но вдруг на ее лице проступило отчаяние, и она оттолкнула Фредерика, а вместо ответа, о котором он молил, сказала, опустив голову:

- Мне бы хотелось сделать вас счастливым.

Фредерик подумал – не пришла ли г-жа Арну с тем, чтобы отдаться ему, и в нем снова пробудилось вожделение, но более неистовое, более страстное, чем прежде. А между тем он чувствовал что-то невыразимое, какое-то отвращение, как бы боязнь стать кровосмесителем. Остановило его и другое – страх, что потом ему будет противно. К тому же это было бы так неловко! И вот, из осторожности и вместе с тем чтобы не осквернить свой идеал, он повернулся на каблуках и стал вертеть папиросу.

Она с восхищением смотрела на него.

- Какой вы чуткий! Вы один такой в мире! Один!

Пробило одиннадцать часов.

Она снова села; но теперь она следила за стрелкой часов, а он курил, продолжая ходить взад и вперед. Оба уже не знали, что сказать. Перед расставанием бывает минута, когда любимый человек уже не с нами.

Наконец, когда стрелка перешла на двадцать пять минут двенадцатого, она медленно взялась за ленты своей шляпки.

- Прощайте, друг мой, милый друг мой! Я боль никогда не увижу у вас! Мне, как женщине, теперь уже ничего не остается. Душа моя никогда не расстанется с вами. Да благословит вас небо!

Она поцеловала его в лоб, точно мать.

Но тут же она стала что-то искать глазами и попросила у него ножницы.

Она вынула гребень; седые волосы упали ей на плечи.

Она порывистым движением отрезала длинную прядь, под самый корень.

- Сохраните их! Прощайте!

Когда она ушла, Фредерик открыл окно. Г-жа Арну, стоя на тротуаре, знаком подозвала фиакр, проезжавший мимо. Она села. Экипаж скрылся из виду.

И это было все».

Украина

Иван Яковлевич Франко (1856 – 1916)

Стихотворения

Песня и труд

Революционер-демократ, активно участвующий в литературных политических газетах, журналах, открытым текстом излагает свое понимание поэзии и место поэта в искусстве.

Песня, подруга моя ты, больному

Сердцу отрада в дни горя и слез,

Словно наследство из отчего дому,

К песне любовь я навеки принес.

Помню: над малым парнишкой порою

Мать запоет, и заслушаюсь я;

Только и были те песни красою

Бедного детства, глухого житья.

« Мама, голубка, - я мать умоляю, -

Спой про Ганнусю, Шумильца, Венки!»

«Полно, сыночек! Пока распеваю,

Ждет, не минует работа руки».

«Мама, голубка! В могилу до срока

Труд и болезни тебя унесли,

Песни ж твои своей правдой высокой

Жаркий огонь в моем сердце зажгли.

И не однажды та песня, бывало,

В бурях житейских невзгод и тревог

Тихий привет, будто мать, посылала,

Силу давала для тяжких дорог.

«Стойким будь, крепким будь, - ты мне твердила, -

Ты ведь не паном родился, малыш!

Труд, отбирающий все мои силы,

Выведет в люди тебя, поглядишь».

Верно, родная! Совет твой запомнил!

Правду его я не раз испытал.

Труд меня жаждою жизни наполнил,

Цель указал, чтоб в мечтах не блуждал.

Труд меня ввел в тайники вековые,

В глуби, где песен таится родник,

С ним чудеса прояснились земные,

С ним я в загадку всех бедствий проник.

Песня и труд – две великие силы!

Им до конца обещаю служить:

Череп разбитый – как лягу в могилу,

Ими ж смогу и для правнуков жить!

Semper tiro

(Всегда начинающий)

Жизнь коротка, искусство бесконечно,

И творчество измерить не дано;

Ты опьяненья видел не одно,

Его считал забавою беспечной,

Но безгранично выросло оно,

Твои мечты и душу отобрало

И силы все берет и все же молвит: «Мало!»

Тобой же сотворенное виденье

Ты неким называешь божеством

И сушишь кровь ему на прославленье;

Твой мозг и нервов сок пред этим алтарем –

Как будто жертвоприношенье;

Твой идол завладел, как подданным, тобою;

А сердце шепчет : «Нет! Сам будет он слугою».

Но шепоту не верь! Не доверяй богине

Поэзии! Она влечет, манит,

Но дух твой поглотит, поработит отныне:

Она тебя всего опустошит

И прихотям своим навеки подчинит.

Не верь струне, поющей перед нами,

Что будем мы владеть стихами и сердцами.

Мечтой не возносись, в союз вступая с лирой!

Когда в душе теснится песен рой,

Служи богине честно и порфирой

Не думай заменять наряд простой.

Пусть песня драгоценна, словно миро, -

У жизни на пиру ты скромно стой

И знай одно: poeta simper tiro.

( поэт – всегда начинающий новичок)

Поэмы

Смерть Каина

Легенда

Убийца брата – Каин много лет

Блуждал по свету. Словно под бичами

Он шел, тревогой тайною гоним.

И целый мир возненавидел он

Возненавидел небеса и землю,

Пожар зари и ночи тишину.

Возненавидел близких и далеких:

Он в лицах встречных неизменно видел

Мертвеющее Авеля лицо –

То смертной искаженное тоской,

То стынущее с выраженьем боли,

Испуга и предсмертной укоризны.

Претерпевает Каин в пустыне смерть верной сестры, следующей за братом всюду молча. Недоступный рай за непреодолимой стеной. Вдруг перед Каином вырастает гора, на вершину которой он взбирается, чтобы заглянуть в рай. И видит посредине города божия два дерева – древо познания и древо жизни и миллионы людей, карабкающихся по ним и погибающих. Пронзает братоубийцу догадка о великой любви, источнике жизни внутри каждого из нас. Просветленный, спускается он к людям, и его случайно убивает стрелой, пущенной из лука, слепец, дед Лемех.

Иван Вишенский

На святой горе Афон, в монастыре, завершает свой путь, мир привольный покидая, в пещере – норе, выдолбленной в отвесной скале, над морем, старец Иоанн Вишенский, некогда ученый монах, борец за православную веру на Украине. Помещенный в пещеру, он получает с воли послание от своих сторонников с горячим призывом вернуться на родину и стать отцом духовным в трудное для Украины время. В приписке к письму сообщается о необходимости ответа посланникам, которого они и не узнали

На Святогорской горе

Историческая поэма из эпохи Богдана Хмельницкого, становления украинской государственности и отторжения от королевской Польши, не раз предававшей казаков. На Святогорской горе у храма во ведет беседу с польскими посланниками о расторжении дружбы и союза Украины и Польши.

Моисей

Из поэмы

Пролог

Подвижничество пророка на подвиг для своего исстрадавшегося народа.

Рассказы из книги «В поте лица»

Лесихина семья

Бессюжетный рассказ-представление о крестьянской семье. Старая суровая Лесиха, вдова, главенствует. Описан целиком их трудовой день жатвы ржи. Хозяйка, ее дочь Гарпина, невестка Анна, жена сына Игната, бедная, бесприданная сирота, приютный дед-пасечник Заруба, батрак – мальчик Василек, живущие в их доме, как бы члены семьи. Обычный, из тысячей подобных, будничный день, с утренней зари до ночи.

Два приятеля

Один из них, Семен, уверял, что нет на свете настоящей дружбы, и рассказывал, какие они с Фомой были приятелями, не разлей вода, в молодости, как скрывались, бегали от солдатчины долгое время удачно, пока не схватили сначала одного, затем другого, стражники у родного села, и сетовал на Фому, мол по его милости попались.

Каменщик

Нарядчик, истинный хозяин на стройке каменного дома, разгневался на каменщика и прочь погнал его с работы. Целую неделю, день за днем, упрашивал каменщик вернуть его на стройку, но нарядчик был неумолим и не смягчался, несмотря на то, что рабочий угостил его в трактире несколькими кружками пива и признался, что у него больна жена и дети голодают. Нарядчик заявил, что он взял на место проштрафившегося каменщика другого. Тогда несчастный работник учинил погром в трактире, и его забрали в полицейский участок.

Маленький Мирон

Своеобразный, удивительный ребенок, не понятный многим окружающим. Кто-то называет его глупцом, дураком, как он бьет землю прутом, считая, боится перейти мелководье, слушает ушами и глазами, пугается теней в углах избы.

« Что из него выйдет? Какой цветок разовьется из этой почки? Это предсказать нетрудно. Встречаются в наших селах довольно часто такие удивительные явления. Все у них сызмальства не так, как у людей: и походка, и лицо, и волосы, и слова, и поступки, и если придется такому ребенку весь свой век прожить под убогой сельской крышей, без более широкого опыта, без более ясных познаний, если с малых лет нечуткие родители начнут гнуть его природу и мысли так, чтобы они были «как у всех людей», то им наверняка удастся задушить врожденную наклонность к своеобразию; все не нашедшие себе применения и приглушенные способности ребенка застынут и зачахнут в зародыше, и из маленького Мирона выйдет плохой хозяин, или, еще хуже, подавленная, но не уничтоженная живость и быстрота характера толкнут его на злое, не будучи в состоянии развиться в доброе – станет он забиякой, затем знахарем, верящим в собственные видения, и с чистым сердцем будет дурманить людей.

Но если у такого ребенка окажется любящий и, главное, не очень бедный отец, который захочет и сможет, поднатужась из последнего, отворить своему ребенку двери в мир, то тогда – что же тогда? Вы думаете, доля ребенка будет лучше в том смысле, как обычно понимают люди «лучшую долю»? Как бы не так! В школе набросится ребенок на науку, будет упиваться ею, как больной свежим воздухом, и кончит тем, что, проникшись истинами науки, захочет перенести их в жизнь. И станет маленький Мирон горячим проповедником этих истин, понесет их темным и обездоленным, под родные сельские крыши…Ну и незавидна же будет его доля! Узнает он и стены тюремные, и всякие другие норы, муки и насилие людей над людьми, и кончит тем, что либо пропадет где-нибудь в нищете и одиночестве на каком-нибудь глухом чердаке, либо вынесет из тюремных стен зародыш смертельного недуга, который раньше времени сведет его в могилу, либо, утратив веру в святую, высокую правду, начнет водкой заливать тоску до полного забвения. Бедный маленький Мирон!

Гриць в школе

Не дался первый год учения в школе Грицу, как и восемнадцати из тридцати ученикам в классе, где их не научили ни различать буквы, ни тем более читать. Летом он вернулся к более привычному для себя делу, снова стал пасти гусей, которые, почудилось ему, к собственному стыду, преуспели бы в учении больше.

Карандаш

Герой рассказа не метафора, а предмет в своем прямом смысле, ставший причиной конфликта в классе сельской школы на уроке математики между учителем – с одной стороны, и двумя учениками, Степаном Леськовым, потерявшим карандаш на школьном дворе, и рассказчиком, нашедшим его, - с другой стороны.

Сам виноват

бедняк Микола Прач, худой, как щепка, с лицом, изможденным нуждой и болезнью, что за бесценок выкупил его жалкое хозяйство арендатор, а через год отказался ему отдавать его же, за те же деньги, заработанные Миколой на лесопилке, потребовал больше. Микола снова кинулся на лесопилку, подрядился на чрезмерно опасную высоко оплачиваемую работу, и в первый же день не справился с делом и поплатился жизнью.

Цыгане

Семейство бродячих цыган из пяти человек: старик, цыганка, парень и двое маленьких детей – потревожил полицейский стражник при обходе вблизи глухого села в горах. Цыгане укрывались голодные, дрожа от холода, в пещере. Но арестовать и проводить этих бродяг в село полицейскому помешала разыгравшаяся непогода и его внезапная болезнь. Когда же, две недели спустя, стражник выздоровел и проезжал мимо прибежища цыган, он обратил внимание на стаи ворон над скалой с пещерой. Поднявшись наверх по знакомой ему тропе, он увидел в пещере жуткую картину. Все семейство несчастных цыган было мертво.

Леса и пастбища

( Рассказ бывшего доверенного)

Как паны-помещики обманом, хитростями, подкупами адвокатов, судейских отбирали у крестьян скот, леса, пастбища, завоеванные народом революцией 1848 года.

«Будет ли когда лучше, доведется ли нам хоть перед смертью вздохнуть свободней – бог весть! А помещик изо всех сил старается, чтоб все крепче и крепче опутать нас. Пять шинков на селе завел, школы нету, попа выбрал себе такого, что с ним заодно, а нам и посоветоваться-то не с кем, живем, как волы в ярме, даже и для детей не ожидаем лучшей доли…»

К свету!

( Рассказ арестанта)

Трагическая судьба Иосько Штерна, еврейского на все руки способного сироты-парнишки. Только-только в тюремной камере забрезжили лучики света, надежды на нормальное свободное будущее, до того он был на положении раба у опекуна-трактирщика, не показывавшего ему и документы о рождении, как несчастного в камере застрелил взбешенный часовой-рекрут за совершенную, сходившую прежде с рук, ничтожную провинность.

Среди добрых людей

(Рассказ)

Красивая работящая Ромуальда, рано осиротевшая, как служанка живет в семье своего дяди, среди своих невзрачных кузин, всячески ее затирающих и унижающих. Но счастье не обходит и ее стороной. Молодой офицер влюбляется в девушку и увозит ее, обещая жениться, как продвинется по службе. А пока снимает ей комнату, и вскоре приживают они ребенка. Рома любит своего Олеся (офицера) и старается всячески его удержать, временами испытывая невыразимую тревогу за свое будущее содержанки. Умирает ребенок. Олесь оставляет свою возлюбленную, и ей ничего другого не остается, как согласиться на уговоры кельнера, то есть торговать собой.

Из Бориславского цикла

Ради праздника

Владелец парафиновой фабрики, пан принципал, устроил парадную встречу всемилостивейшему монарху, за что ему был пожалован титул барона. И тут же после праздника распорядился удерживать с каждой получки у рабочих деньги за мундиры, в которые они были обряжены в день посещения императора, а также убрать все, чем облагородили фабричный двор и общежития рабочих, чтобы пустить пыль в глаза.

Полуйка

( Рассказ старого нефтяника)

« …был такой обычай: когда в колодце показывалась нефть, то

первая бочка шла рабочим, работавших в нем. Они могли ее взять и продать, кому хотели, или хозяин должен был выкупить ее у них. Небольшие это были деньги – десять позднее пятнадцать гульденов, - но для четырех человек, работавших в колодце, это была хорошая сумма. И как только проходил слух, что в том или другом колодце докапывались до нефти, поднимался шум на всех промыслах.

- Ого, у Гершка или там у Мошки послезавтра полуйка будет.

Ну и говорить вам не надо, что это означало. Это означало – пьянство такое, что все деньги на месте должны остаться. Оттого и сбегались нефтяники на полуйку, как свахи на свадьбу.

Не знаю, кто установил такой обычай, но думается, не хозяева. Они очень косо смотрели на него, но не могли ничего поделать. Раз уж так повелось, то нефтяники разнесли б хозяину весь промысел и его самого с головой в бочку посадили бы, не пожелай он дать им полуйки. Сперва хозяева, пока были победней, охотно ее давали: потом, как разжились малость, морщиться начали, потом доходило до ссор, а, наконец, после большого пожара тысяча восемьсот семьдесят четвертого года, и совсем упразднили этот обычай.

Так вот с этой полуйкой на моих глазах была история».

Нефтяники обвели вокруг пальца хозяина двух колодцев скупого Иону, продав скрытую от него нефть на его участке соседу-конкуренту Нуте, и получили полуйку. Когда рабочие нашли нефть в третьем, новом, колодце Ионы, он от алчности стал закрывать жерло колодца своим телом, не подпуская к нефти никого, поскользнулся, потерял равновесие, упал в колодец, наполнявшийся забившей из недр нефтью, и утонул.

Чабан

Работа нефтяника глубоко под землей в духоте в одиночестве.

Он спустился с гор на заработки, бывший чабан, и вспоминает старую жизнь, пастбища, леса, овечьи отары, схватку с медведем. И поэтически преобразуется его прошлое, вживается в мрак настоящего, о котором не знали его предки.

Рассказы разных лет

Моя встреча с Олексой

(Рассказ Мирона Сторожа)

Человек, подвергнутый проскрипции, изгнанный из среды честных порядочных людей, социалист-революционер, после тюрьмы приезжает в родное село повидаться со столь же нежелательными обществу, своими двоюродными братьями, прослывшими драчунами, разбойниками, нетерпимыми к несправедливости, особенно старший Олекса, и после откровенной беседы в доме Олексы в присутствии всей его семьи наполняется счастьем и радостью. « В первый раз за два долгих-долгих года на глаза мои навернулись слезы чистой радости. Весь мир стал для меня светлее, новые силы вливались в меня, словно каждый из этих бедных, забитых нуждой, униженных людей часть своей жизни, своих надежд, силы свои отдавали мне!

Ну, что же, господа, такие минуты выпадают только «подвергнутым проскрипции», так как в десять раз сильнее чувствует тот красоту жизни, кто стоял под ножом палача! Правда, жизнь «отверженного» порой грустна и тяжела, - однако в наших гнусных обстоятельствах только ее и можно назвать жизнью. Душевное спокойствие, сила и ясность убеждений, чистая совесть и борьба, вечная, неустанная борьба против темноты, фальши и тунеядства! И к этому еще такие минуты, из которых одна стоит целой жизни, жизни в отравленной, удушливой атмосфере бездумья! Ах, господа, ради самой борьбы, ради нескольких таких минут стоит плюнуть на все «путы», стоит быть «подвергнутым проскрипции».

Патриотические порывы

Вечеринка в резиденции отца Ильи, где собирают пожертвования на патриотические цели, а в избе соседа попа, крестьянина Максима, умирает жена. Овдовевший муж приходит к священнику и просит посодействовать в похоронах жены, ибо он в глубокой нужде. Священник обвиняет беднягу-мужика во лжи и в

помощи отказывает..

Лесная русалка

(Летняя сказочка)

Все, как в действительности, без аллегорий, гипербол и прочей фантазии, обычно присущим сказкам. Маленькая впечатлительная девочка из запертой матерью избы убегает в лес к русалкам, наслышанным в преданиях, и пропадает.

История кожуха

А через кожух – история крестьянской семьи, каждому человеку которой служил этот кожух, и как его сгубили власти, отобрав вместо штрафа у хозяина.

Подневольный хлеб

Жалость и сострадание вызывает бедняк из бедняков Онуфрий, постоянно жующий подневольный хлеб, растрогал он до слез даже бессердечного приказчика. Истощенный от нужды, изнемогший крестьянин сжал три снопа ржи на своей полосе, чтобы отведать наконец-то своего хлеба после реформы, и рухнул замертво в своей хате, принеся снопы домой и так узнав вкус вольного хлеба.

Чистая раса

В купе поезда из Будапешта богатый землевладелец пан З. не мог не нарадоваться на своего слугу Яноша, образец чистоты венгерской расы, какой он исполнительный, предупредительный и догадливый, налету ловит мысли и желания своего господина, поджидал его на промежуточной станции, хотя господин не извещал никого заранее. Вид же самого Яноша не восхитил спутников пана З. « Это был парень огромного роста, косая сажень в плечах, руки, как лопаты, - настоящий великан. Волосы черные, как смоль, черные глаза и белые как снег зубы, которые он, осклабясь, показывал почти все, придавали его физиономии выражение какой-то дикости и жестокости; этого не могла смягчить и его улыбка, похожая на улыбку людоеда. Внешность его действительно казалась типичной, но скорее цыганской, а не венгерской. Только черные усы, заостренные, как два шила, и подкрученные вверх, и венгерский национальный костюм делали его похожим на венгра». Спустя какое-то время автору попалась в руки венгерская газета, и он буквально остолбенел, прочитав статью об убийстве и ограблении недавнего знакомого по венгерскому поезду. « Это было подробное описание ужасного происшествия. и его сына зверски убили. Тела их нашли жестоко изуродованными. То обстоятельство, что доверенное лицо пана, лакей Янош, за день перед этим с кучером и конюхом выехал встречать хозяина, который с сыном-гимназистом должен был приехать из Будапешта, и что эти трое слуг вместе с бричкой пропали без вести, сразу навело на след убийц. Был сделан обыск в доме убитого, и оказалось, что деньги, ценные бумаги, серебряные и золотые вещи, даже различные документы – все похищено, все пропало. И грабеж и убийство совершены были необычайно умело. Без сомнения, лакей Янош был главарем воровской шайки и поступил на службу к пану З. с умыслом, чтобы со временем ограбить его. Кучер и конюх, недавно принятые на работу, так же как и Янош, - неизвестного происхождения. Несмотря на тщательные розыски, властям не удалось напасть на след преступников. Только в Ньпредьехазе были обнаружены бричка и лошади пана З. Вот тебе и чистая венгерская раса!»

Мое преступление

В том, что в детстве рассказчик бессмысленно свернул маленькой птахе голову. «Прошло целых двадцать лет, и когда на меня обрушился первый тяжелый удар несчастной судьбы, когда я, юный, с сердцем, полным страсти, жажды жизни и любви, среди чудесного лета, чахнул и увядал в тюрьме и должен был видеть, как разбиваются все мои надежды, как без милосердия топчут, давят, без цели и смысла коверкают и разрушают все то, что я считал драгоценнейшим сокровищем моей души, - тогда тревожной, бессонной ночью явилась мне та маленькая, красивая птичка, кольнули меня в самое сердце ее грустные, полные тихой покорности глазки, ее медленные движения воскресили передо мной те невыразимо страшные слова: «Ах, моя весна прошла! Я – в неволе! Знаю, знаю, чем все это кончится!» И с тех пор я не могу избавиться от этого воспоминания».

Перед отходом поезда

Этюд – как локомотив «Черепаха» заранее, с бледного света луны, приготовляют к привычной, его будничной работе. Чистят, смазывают, обстукивают молоточками, забрасывают в тендер уголь, разжигают топку, выпускают из депо. Прицепляют вагоны и пускают в дорогу, вперед, с могучей музыкой движения - с шипением, фырканьем машины, грохотом, перестуком колес, бряцанием цепей и якорей, пыханьем дыма и пара, сыпанием искр, гордо покорять километры десятками, сотнями.

Щука

Жадная большая щука в полудреме, сладко мечтая полакомиться жирненькими пескариками, ленивым оболтусом-голавлем, оказалась сама перехитренной незнакомыми рыбаками, до наступления полновесного дня угодила в бредень.

В кузнице

( Из моих воспоминаний)

Какова была отцовская сельская кузница в патриархальном прошлом тихого мало примечательного уголка, и что она значила для рассказчика. «Сорок лет миновало с тех пор, как в небольшой деревянной кузнице в нашей слободе последний раз прозвучала дробь, выбитая отцовской рукой молотом по наковальне. Сколько перемен за это время! Не только от кузницы, но почти от всего, что было тогда основой тихой патриархальной жизни в нашем уголке, не осталось и следа. Из всей той веселой компании, которая гомонила вокруг кузнечного горна, помогала раздувать мехи, натягивать железные шины на колеса, рьяно била молотом по раскаленному железу и сыпала веселыми анекдотами за чаркой горелки, должно быть, никого уже нет в живых. А веселье и живость тех дней у многих из них погасила судьба еще задолго до их смерти. И, наверно, никому на ту пору и в голову не приходило, что и эта кузница, и эта компания в ней, и ее дружная, радостная атмосфера останутся живыми, непотускневшими в душе маленького рыжеволосого мальчонки, который босиком, в одной рубашке сидел в углу возле огня и которого заботливый отец то и дело просил заслонить от разлетающихся искр».

В тюремной больнице

В больничной тюремной камере – трое. Кроме рассказчика, политического, пожизненно осужденный, плюс еще четыре года, убийца, тридцатитрехлетний, и дед Герасим, при смерти открывший политическому тайну – где спрятаны разбойничьи деньги 40 тысяч дукатов. Но точный адрес – село, губерния, волость, - слепому старику помешала назвать явившаяся смерть.

Под оборогом

То есть под защитным сооружением из жердей и соломы, типа навеса над сеном. Маленький Мирон забрался туда перед грозой и «отвоевал» у стихии ее разрушительную мощь, будто бы отвел град от созревающих нив в сторону лесов.

Герой поневоле

Жалкая трагичная концовка «русина» Степана Калиновича. Честный исполнительный служака, канцелярист, герой поневоле. спасает на баррикадах во Львове в революцию 1848 года девушку-полячку и получает ее в жены и хорошую должность от патриотов-покровителей. Но милости судьбы резко обрываются. «Брак был совсем неравным, и Эмилия вскоре дала понять Калиновичу, что он ей противен. Правда, она тянула супружескую лямку, так как ей некуда было деваться, но домашняя жизнь Калиновича шла плохо. Не поправили дело и дети, два мальчика, которых Калинович очень любил. Эмилия взяла их воспитание целиком в свои руки и почти не допускала его к ним. Она особенно ненавидела в нем его «русинство» и следила, чтобы оно, не дай бог, не привилось к ее детям. После пяти лет такой жизни Калинович начал пить, и простудившись как-то зимой и подхватив горячку, он, уже больной, после какой-то домашней сцены неверными шагами направился в кабак, выпил там четыре кружки холодного пива и без чувств повалился на пол. Его принесли домой в беспамятстве. Врач, которого позвали милосердные соседи, только головой покачал. Эмилия не захотела и взглянуть на больного.

- Так тебе и надо, старый пес! – ворчала она. – Помирай скорее. Заел ты мою молодость, так не думай, что я стану грустить по тебе.

Калинович, придя на минуту в сознание, слышал эти слова. Он не сказал ничего, закусил губы, чтобы не застонать от боли, поворотился лицом к стене и умер.

Его сыновья выросли горячими польско-шляхетскими патриотами; о том, что их отец украинец, они и не слыхали никогда.

И сколько их, вольных и невольных героев, сошло так же на нет! Издавна привыкшие считать себя и свое ничтожным, а бить поклоны перед чужим, они при первом мощном дуновении исторического ветра отрывались от своих, а у чужих, которым отдавали свои силы, свое сердце и жизнь, не находили ни признания, ни уважения, ни памяти. И потомство покрывает забвением их дела и могилы».

Крыло сойки

(Из записок нелюдима)

Письмо от недолго три года назад любимой Марии, Манюси, сбежавшей от своего возлюбленного и из своего отчего дома, была дочерью лесничего. Письмо из далекого Порт-Артура с памятным крылышком сойки, убитой ею из ревности. А как на край земли попала Манюся, рассказывает она без утайки в послании нелюдиму, полученному перед самым Новым годом.

Борислав смеется

Незаконченная повесть о противостоянии евреев-предпринимателей, хозяев колодцев - шахт с нефтью и воском наемным рабочим промыслов. Бесстыдная эксплуатация, погоня за прибылью, мошенничество одних – Германа Гольдкремера, Леона Гаммершляга, им подобных более мелких хозяйчиков, и война за справедливость, за человеческие условия труда их извечных противников – побратимов, объединившихся в борьбе с ненавистническим произволом богатых. Организация схваток, забастовка, общественная касса неимущих – Бенеди Синицы, старика Матвея, Стасюры, Андруся и Сень Бесарабов, Прийдиволи, Дергача, их товарищей. Борислав – центр добычи нефти и воска. А смеется он над проигравшими в непримиримых стычках труда и капитала.