Гюстав Флобер (1821 – 1880) (стр. 5 )

Ужасающее самоубийство на улице Фиделитэци

Мадемуазель Порция Попеску отравилась серными спичками, накрошив головки в настойку и выпив, из-за удравшего от нее только получившего диплом врача. Все годы учебы он снимал у семейства Попеску комнату в их доме и притворялся влюбленным в 46-летнюю девицу. Трагикомедия с отравлением закончилась тем, что Порцию отпустили из больницы домой через час совершенно здоровой, от десятка спичек она никак не могла умереть. Желтая пресса, подробно освещавшая происшествие, невольно посодействовала благополучному его завершению. Порция и Мишу поженились.

В харчевне Мынжоалы

вдовы–ворожеи Маргиолы застрял в ненастную ночь, отправляясь свататься к дочери полковника, молодой жених.. Трижды затем он сбегал в харчевню от своей невесты, пока полковник-тесть не исцелил его, заточив в монастырь. Много лет спустя харчевня дотла сгорела в неожиданно случившемся пожаре, а бедная Маргиола погибла под рухнувшей кровлей.

Телеграммы

Премьер-министру, королю, прокурору суда, министру юстиции, председателю совета министров сыпались от враждующих друг с другом господ Раула Григорашку, директора местной префектуры, и адвоката бывшего депутата Костэкела Гудурзу, крупно повздоривших между собой и обвинявших один другого.

Путешествие по железной дороге

Два друга из диалога в пивной узнают от подвыпившего незнакомца, что его красивая молоденькая жена едет к нему, к своему мужу, в двухместном купе вместе с его начальником, начальником станции, с которым они и проживают на одном этаже, в здании вокзала и вместе за одним столом столоваются. Сам он служит кладовщиком и хвастливо показывает друзьям фотографии сначала жены, затем своего начальника. Но интерес к собеседнику у двух друзей пропадает, когда тот сообщает, что его жена и ее попутчик - родные брат и сестра.

Срочно

Одно за другим ряд прошений, заявлений, жалоб в местные инстанции, министру народного образования и просвещения и свидетельство школьного инспектора о необходимости выдать женской гимназии дрова для отопления классов. И разрешение примэрии о выдаче дров срочно весной, в марте месяце.

Репортаж

В газету «Ярость нации», как проследил за репортером Каракуди редактор, тот поставлял материалы мастерски прямо из королевского дворца. Прогулявшись по парку Чишмиджиу и посидев полчаса за чашкой кофе в кафе, он принес в редакцию исписанный листок со своим творением, одним из тех, благодаря которым и держалась успешная репутация газеты у читателей, как органа сенсационной информации, сдобренной ядовитыми замечаниями.

Хай лайф

Оскандалился молодой успешный хроникер с корреспонденцией о благотворительном бале в избранном ограниченном обществе Тыргу - Маре, назвав председательницу бала, госпожу Атенаисе Григорашко «сильфидой», что оскорбило ее мужа субпрефекта. Задело и майора Буздроговича, приславшего на бал духовой оркестр, что даже не упомянута в заметке бывшая на бале его жена.

Друзья

Диалог за столиком в пивной Лаке и Маке, один из друзей явно не в духе, приводит их к ссоре и пощечинам.

Файв-о-клок

По-английски означает пять часов дня. В это время дамы из высшего света устраивают приемы с чаем. Есть невыразимая прелесть в беседах за чашкой чая с дамами из высшего общества. Один из таких приемов с тремя дамами наедине, перебивающими друг друга, и обратил в бегство любителя пустячных разговоров.

Tempora…

Довольно долго Кариолан Дрэгэнеску был одни из выдающихся студентов. Он обладал острым умом, железным характером, героическим темпераментом, и природа наделила его ораторским талантом всепобеждающей силы. Он был во главе своих товарищей, руководил всеми студенческими манифестациями. Особенно юноша был великолепен у памятника Михаю Храброму. И газеты тогда писали, как студенты, под предводительством Кариолана Дрэгэнеску, героически противостоят бандитам из полиции, разгоняющих их дубинками, избивающих, пытающих в застенках мужественного Кариолана. Но вот он окончил университет, защитил работу на звание лиценциата права, и его ждала прекрасная карьера. Но мало-помалу про юношу забыли. Прошло много лет. В стране разразился политический, экономический, финансовый кризис. Народ вышел на манифестацию к памятнику Михаю Храброму. И в газете напечатали следующее – бандиты из полиции избивали, истязали, казнили студентов, в живых людей стреляли. Имена убийц известны. И особенно отвратительный из них полицейский инспектор Кариолан Дрэгэн…

Господин Гое

Это избалованный бабушкой, тетенькой, маменькой ученик, которому всячески потакают в малейших желаниях. Его везут на поезде в Бухарест на праздники, увиваются вокруг него, сдувая каждую пылинку. В вагоне он теряет, высунувшись из окна, матросскую соломенную шляпу, а с ней и билет, заткнутый за ленту шляпы, закрывается в туалете, и не может сам открыть, освобождает его кондуктор. Наконец, срывает стоп-кран и останавливает поезд. Но бабушка не выдает «цыпленочка» начальнику поезда с контролером, обходивших вагоны и ищущих виновных.

Ситуация

Складывающаяся в стране, близость кризиса, растревожила Нае, приятеля автора, которого он встретил у пивной и разговорился с ним. Хотя более Нае должна была беспокоить жена, рожавшая в этот момент дома. Муж просто-напросто покинул роженицу, не мог сидеть дома, когда она рожает, и бродил по городу туда-сюда, пил пиво, кофе, шварц, толковал с приятелями, так время и проходило.

Друг Н…

« Мой друг Н… отлично известен всем жителям Бухареста.

Это в высшей степени симпатичный человек. Да и как мог бы он быть нам не известен? Ведь мы встречаем его так часто в роскошных салонах высшего общества, и на скромных пирушках где-нибудь на окраине, в ресторанах Капша, Гамбринус,

Здравку, «Жокей», и в кафе Шрейбер на Линскань, в Ориент-экспрессе, в трактире в экипаже на резиновых шинах и пешком в обыкновенных калошах. И где бы вы его ни встретили, он всегда ласково приветствует вас и сердечно протягивает руку, кем бы вы ни были: митрополитом или пономарем, генералом или капралом, министром или уличным комиссионером, дворянином или простолюдином…

Разумеется, он знает, какое вызывает во мне восхищение и каким моральным и интеллектуальным влиянием пользуется в моих глазах, но когда мы встречаемся, друг Н… никогда не ведет себя так, чтобы это могло меня задеть. Всегда скромный, простой и лишенный претенциозности, он неизменно посвящает меня в события, происходящие в высших сферах. Кажется, что этот человек даже не знает о том, сколь ценна для меня его дружба; вероятно, он даже не представляет себе, как я счастлив, когда узнаю от него важные секреты богов».

Они встретились в пивной, и разговор зашел о формировании нового кабинета министров. Мой друг был в курсе всех грядущих назначений. Перебрал всех будущих государственных мужей. Поздоровался с проезжавшим в пролетке человеком с бакенбардами, который должен получить министерство просвещения. Тот ему и не ответил, смотрел в другую сторону. Вспомнив, что у него важная встреча, и он опаздывает, мой друг попросил за него расплатиться и оставил меня.

Первая премия

(Эпизод из жизни молодого педагога)

Три года подряд два выдающихся ученика оспаривали ее друг у друга. Побеждал два раза незаконнорожденный сын бедной вдовы. На третий год мать другого претендента, очаровательная мадам Аглае Ионеску пригласила к себе в дом педагога школы, где учился ее сын, и попыталась попросить влюбленного в нее учителя сделать снисхождение ее сыну. Педагог не пошел на компромисс, и тогда жена крупного помещика, самого влиятельного и значительного в уезде, указала ему на дверь. Вечером у господина префекта учителя поставили перед выбором – или он выводит на первое место Артура Ионеску или убирается вон. Тут же педагог вносит поправку в какую-то сотую частицу баллов и провозглашает победителем требуемого ученика.

Дачный поезд

Приключения господина Джеорджеску, как он отвез семью на дачном поезде в Синай, курортное местечко. Устраивая отдельно маменьку жены, потерял ее, пока искал, бегая от гостиницы к гостинице, пропала жена с пятилетним сынком. Снова беготня пятичасовая. Наткнулся на маменьку жены, и уже не осталось сил гоняться за супругой. Она, оказывается, встретила компанию старых друзей, и они, оставив ее мальчугана со своими детьми, уговорили пленительную мадам Джеорджеску совершить импровизированную ночную прогулку в горы, к Святой Анне.

Аттестат зрелости

Младшему сыну мадам Калиопи Джеорджеску для поступления в университет нужна была в аттестат по этике оценка в шесть баллов, о чем мадам попросила педагога школы воздействовать на своего коллегу, чтобы тот исправил отметку. Отвезла на экипаже по знаемому ей адресу. И знакомый ее педагог добился желаемого результата. А вечером, получив приглашение на ужин к госпоже Джеорджеску, услышал от мадам Калиопи: «Слава богу! Избавилась! Сдала наконец на этот проклятый аттестат зрелости!»

Маленькие сбережения

Янку Веригопулу – настоящий бедняк, беднее не бывает. Но сумеет восхищать своим спокойствием и невозмутимостью. Зная, что назавтра съезжает с квартиры, он не имел никакого представления, куда переедет. Пригласил друга в закусочную, имея в кармане две монеты. Подал в отставку со службы, лишившись 300 лей в месяц, чтобы показать характер. В закусочной разошелся и четыре раза заказывал по паре рюмок. Приезжает его жена, и они все втроем едут обедать в новый дом супругов, накупив по пути в магазине несколько сортов закусок. После восхитительного обеда жена Янку едет навещать свою тетушку, а счастливый муж везет друга в ресторан выпить по фужеру шампанского. Расплачиваясь, Янку на стол бросает бумажку в сто лей и говорит изумленному другу: «Видишь ли, мон шер. Если бы не маленькие сбережения моей жены…»

Последний выпуск

В корчме далекой окраины в ненастье зимой собирается, как обычно, троица нищих, давно знакомых друг другу. Бывший повар Янку, госпожа Замфира и господин Томицэ Барабанчиу. Предмет их сегодняшнего разговора – жестяные монеты, которые выпустило правительство ввиду кризиса. «Какого достоинства металлических денег следует ожидать от государства? - спрашивают у вошедшего в корчму попа. – Монеты по двадцать бань?» - « Нет, - отвечает поп. – Монеты на ваше горе в два баня. И даже в один бань будут последнего выпуска».

Торжество таланта

В одной провинциальной школе учились два добрых товарища Ницэ Гицеску и Гицэ Ницеску. Ницэ обладал необыкновенными способностями к чистописанию. Его тетрадь можно было принять за образец печатной каллиграфии. У Гицэ напротив был безобразный почерк. После окончания школы Гицэ уехал в деревню к своему зажиточному отцу, а Ницэ, у которого родителей не было, поехал в Бухарест искать работу со своим потрясающим почерком. Но ему почему-то отказывали в должности переписчика во всех министерствах, как ни старался он на конкурсах проявить себя. В Бухарест спустя некоторое время приехал и Гицэ, у которого разорился и умер отец. У него было рекомендательное письмо в то министерство, куда требовался каллиграф. И туда же собрался пройти по конкурсу несчастливый Ницэ. Друзья разговорились, у некогда богатого Гицэ еще оставались деньги, и он дал Ницэ сто лей. На конкурсе они поменялись фамилиями. Свое образцовое письмо Ницэ подписал фамилией Ницеску. Каково же было их удивление, когда директор объявил, что принят на работу тот, кто подписался фамилией Гицеску. Ницэ не растерялся и попросил директора проверить образцы. Тот извлек из кармана письмо, прочитал его внимательно и, мягко улыбаясь, заговорил: « Знаете, вы оказались правы. Да, так оно и есть. Видите ли… я перепутал. Действительно пообедал господин Гицэ Ницеску.

Цепь слабостей

Автора попросили замолвить словечко за ученика, которому грозило второгодничество из-за низкого балла по латинскому языку. Учитель латыни, имеющий слабость к своему другу-просителю, пошел навстречу. Но случилось непредвиденное – записка с именем протеже затерялась. И чтобы докопаться до первоисточника, кто же этот ученик, из какой семьи, понадобилось попеременно по цепочке привязанностей обращаться почти к десятку адресантов. И опоздай на несколько минут – нерадивый ученик остался бы на второй год – учитель уже понес журнал с прежней оценкой в гимназию.

Визит…

однажды нанес автор своей старой приятельнице, которая справляла именины своему восьмилетнему сыну Ионалу. Мальчуган был в форме кавалерийского майора и вел себя при госте весьма раскованно. Едва не поджег себя опрокинутой спиртовкой – варился кофе для гостя. Что есть силы колотил в барабан. Ринулся в атаку на старушку-служанку, несшую поднос. Закурил папиросу и выкурил до самого картона, после чего побелел, как мел, и растянулся на полу, лишившись чувств, перепугав мать. Более того мячом он выбил чашку кофе из рук гостя, вылил ему в боты варенье, что автор понял, придя домой, недаром Ионал куда-то отлучался.

Во дворец!

К часу дня на обед во дворец Пележ приглашаются их величествами господин и госпожа Пископеско, владельцы одной из самых красивых и комфортабельных вилл Синаи. Спешные сборы, накручивание локонов с руганью в адрес гувернантки госпожи Пископеско. Раздражение ее мужа и крики из коляски госпожи Эсмеральды своей маменьке: «Спрячь ключи от буфета, чтобы эта гадина (гувернантка), будь она проклята, не стащила кусок сахару!»

Позорный поступок

Заключался в том, что автор нечаянно прочитал – конверт запачкал официант – чужое рекомендательное письмо нужному человеку от своего доброго друга и узнал таким образом все самое скверное, что думает о нем его «друг». Это оказалось крайне неожиданным для него. Прямо противоположным тем благодарным и ласковым словам, которыми мой горе-друг сопроводил изустно передачу мне рекомендательного письма.

Рождественская хроника

Редактор газеты «Возмущение нации» заказывает самому расторопному своему сотруднику Каракуди рождественскую хронику за неделю до рождества. Журналист заверяет, что все будет как надо. Окна редакции напротив окон дома Каракуди, откуда часто тесть-батюшка кличет зятя на обед. Жена Каракуди госпожа Флорика, блестящая преподавательница истории, каждый год рожает мальчика. И редактор газеты становится каждый раз крестным отцом, и таким образом они породнились. На этот раз хроникер отнес свои материалы сразу в набор. И из типографии наборщик срочно вызвал редактора. Рождественская хроника оказалась вовсе не рождественской, а пасхальной, весенней. Что же случилось с Каракуди? Он не сошел с ума. Просто перепутал заготовки на все престольные праздники в ящиках своего стола. А причиной тому стала его жена, разродившись дважды. И не мальчиками, а девочками – Деспиной и Княжну.

Кир Януля

Это бесенок Агнуцэ, принявший облик купца кира Янули по поручению владыки преисподней Дардарота с тем, чтобы пожить человеческой жизнью десять лет, жениться, изведать на себе все горести, сладости, напасти, что выпадают на долю смертного. Правда ли, что во всех грехах, за которые люди попадают сюда, виноваты женщины, жены, как они говорят.

Итак, кир Януля, человек средних лет, красивый, статный, объявился в Бухаресте. Деньги у него были, сто тысяч золотых он взял от скончавшегося в нищете скряги. Он выбрал хороший дом, вскоре нашел и невесту из красивых, но бесприданных дочерей бывшего оптовика Хаджи Кэнуцэ. Звали ее Акривица. Друг другу они понравились, и отец невесты без колебаний согласился на брак дочери. Зажили они богато, на широкую ногу. Кир Януля ни в чем не отказывал любимой жене, и она стала постепенно садиться ему на шею, беззастенчиво пользоваться его безграничной добротой, а порой и показывать свой норов, капризничать, вытворять неразумное, несусветное. Дошло до того, что разорила кира Янулю. Спасаясь от кредиторов, он подался в бега. Укрыл его в своем винограднике некий Негоицэ, за что Кир Януля обогатил его, призвав на помощь свои бесовские проделки. Сказка кончилась тем, что нечистый вернулся в преисподнюю с поджатым хвостом, разбитым от усталости. Царь Дардарот позабавился его рассказом о земной жизни и вознаградил Агнуцэ, пообещав выполнить его две просьбы – отправить в рай Акривицу и Негоицэ, чтоб их больше никогда не видеть, и освободить его от всех земных делишек по крайней мере на триста лет.

Иоан Славич (1848 – 1925)

Счастливая мельница

Так называлась корчма в долине лесов и пашен, в том месте когда-то стояла настоящая мельница. Но повесть о корчмаре Гицэ, его жене Ане, новых хозяев корчмы, семьей заживших здесь. И, казалось бы, до конца своих лет, только не долгих и безмятежных, а наполненных тревогами, страхом за семью и за свое дело, доброе, честное имя. Что стало напрямую зависеть от Ликэ Сэмэдэу, известного надсмотрщика за свиными стадами, пасущимися в округе, со дня его появления в корчме. Втянутые в рискованные темные действия его людей, Гицэ и Анна не намерены подчиняться его воле и правилам, что диктуют обстоятельства, творимые им самим. Они отдают жестокостью, намеренным обдуманным злом и разбоем. Преступления надсмотрщика пытаются разоблачить Гицэ и Анна, навести полицию на явные факты, уличающие с головой убийцу и вора Ликэ, но сами кончают трагически. Так и от их счастливой мельницы, сгоревшей в пожаре, остаются только пепел и зола.

Португалия

Ди Кейрош (1845 – 1900)

Преступление падре Амаро

« Она запела, поддразнивая его:

Томлюсь я одна на балконе,

А мой милый томится в неволе!

Эти веселые ужимки волновали священника; протянув к ней руки, он ласково сказал:

- Прыгайте ко мне!

Она сказала капризным детским голоском:

- Ой, я боюсь! Боюсь!

- Прыгайте, менина!

- Держите! – крикнула она вдруг, прыгнула и ухватилась с легким криком за его плечи. Амаро поскользнулся, но устоял и внезапно почувствовал ее тело в своих объятьях, страстно прижал ее к себе и впился губами в ее шею.

Амелия вырвалась и, тяжело дыша, с пунцовыми щеками, стояла перед ним, машинально поглаживая волосы и поправляя на груди дрожащими пальцами шерстяную накидку. Амаро сказал:

- Амелиазинья!

Но она подобрала платье и побежала прочь вдоль изгороди. Амаро, оглушенный случившимся, поспешил вслед за ней. Когда он дошел до калитки, Амелия стояла там с управляющим, который принес ключ….

« Он любит меня! Он любит меня!»

Амелия уже давно была влюблена в падре Амаро – и не раз, оставшись у себя в комнате, давала волю своему отчаянию при мысли, что он не замечает ее любви! С самого первого дня, стоило ей услышать его голос, просивший подать вниз его завтрак, непонятная радость пронизывала ее всю, и она начинала петь, как птица на заре. Ей казалось, что он о чем-то грустит. О чем? Прошлое его было ей неизвестно: она вспоминала монаха из Эворы и думала, что падре Амаро тоже пошел в священники из-за несчастной любви. Она идеализировала падре Амаро: ей казалось, что это избранная, нежная душа, что от его бледного, изящного облика веет каким-то особенным очарованием. Она страстно желала, чтобы он стал ее духовником: как чудесно было бы стоять перед ним на коленях в исповедальне, и видеть у самого своего лица эти черные глаза, и слушать, как его мягкий голос говорит о райском блаженстве! Ей нравились его свежие губы; она бледнела при мысли о том, что могла бы обнять его или хотя бы прикоснуться к его черной длинной одежде! Когда Амаро уходил из дому, она прокрадывалась в его комнату, целовала подушку, прятала на память волосы, застрявшие в расческе. Лицо ее наливалось краской, когда внизу звенел колокольчик.

Если он обедал у каноника Диаса, Амелия весь день дерзила матери, ссорилась с Русой, отзывалась нелестно даже о самом Амаро, говорила, что он ломака, что он слишком молод и не

внушает почтения».

« Утром, взглянув на лежавшие у изголовья часы и увидя, что пора идти в собор, Амаро весело вскочил с кровати. Он натягивал старое пальто, служившее ему халатом, и вспоминал такое же утро в Фейране, когда он проснулся с чувством жесточайшего раскаяния:

накануне он бесстыдно согрешил с коровницей Жоаной на куче соломы в хлеву при церкви. С таким пятном на совести он не посмел служить мессу. Грех давил его душу. Он считал себя грязным, оскверненным, готовым для ада - как учили отцы церкви и святейший Тридентский собор. Трижды приближался он к воротам часовни и трижды отступал в страхе. Он был уверен, что стоит ему прикоснуться к святым дарам вот этими руками, которые еще вчера задирали юбки коровницы, и церковь немедленно рухнет, или же перед ним возникнет, блистая доспехами, святой Михаил - архистратиг с занесенным над головой мечом и загородит от него алтарь! Амаро оседлал лошадь и два часа трусил среди глиняных карьеров, чтобы исповедаться в Гралейре у доброго аббата Секейры…То было время невинности, преувеличенного благочестия и страхов, которые терзают лишь новичка! Теперь он трезво смотрел на реальный мир и реальных людей. Все эти аббаты, каноники, кардиналы и монсеньеры никогда не грешат в хлеву на соломе. Нет! Они делают то со всеми удобствами, в уютных альковах, а на столике рядом с постелью им сервируют ужин. И церкви не рушатся, и Михаил-архангел не беспокоит себя ради такой малости».

Падре Амаро и Амалия, влюбленные друг в друга, вынуждены от всех скрывать, утаивать свою «греховную» связь свиданиями в домике соборного звонаря, в комнате по соседству с парализованной, больной с рождения, дочерью звонаря. Конспирация, страхи Амалии перед богом, неминуемым адом и неотступное страстное плотское, естественное влечение физически здоровых молодых людей друг к другу. Беременность Амалии, утайки, тщательно продуманное неразглашение их тайны. Рождение ребенка в недоступной для посторонних глаз и ушей усадьбе. Смерть роженицы, умерщвление новорожденного кормилицей-убийцей, поставляющей ангелочков, выбранной падре Амаро, – в этом и суть его главного преступления перед совестью, богом, христианской гуманностью, перед церковью, даже с ее средневековым католическим мракобесием.

Переписка Фрадике Мендеса

Фрадике Мендес – вымышленная симпатичная современная автору личность. Как снопы неистового солнца в изнемогшей от затяжной непогоди зелени сумеречного леса – образцы мемуарной и эпистолярной несравненной прозы.

« … Я могу быть лишь просто человеком, который с величайшим интересом и вниманием присматривается к фактам и впитывает идеи, следуя своей дорогой. В настоящее время лучшее эгоистическое наслаждение моего ума состоит в том, что я подступаю к какой-нибудь идее или к какому-нибудь факту, проскальзываю в самую сердцевину, тщательно осматриваю, исследую то, что не исследовано, радуюсь неожиданностям интеллектуальным эмоциям, которые эти идеи и факты могут дать, извлекаю тот урок или ту частицу истины, которая таится в них, а затем выбираюсь наружу и хладнокровно и без спешки приступаю к другому или другой идее; я чувствую себя так, словно посещаю, один за другим, города какой-нибудь страны, где процветают искусства и царит роскошь. Так я когда-то путешествовал по Италии, очарованный блеском красок и форм. По темпераменту и складу ума я не что иное, как турист».

Такого рода туристов немало и во Франции в Англии; но в отличие от них, Фредике не ограничивался равнодушными заметками стороннего наблюдателя, столь привычными для иных европейцев. Путешествуя по чужим городам, они не расстаются с европейскими понятиями и вкусами и замечают только воздушные силуэты зданий и пестрые одеяния толпы; Фрадике же (чтобы оставаться в рамках предложенного им образа) превращался в гражданина тех городов, которые он посещал. Он был глубоко убежден, что надо самому хотя бы на мгновение поверить, если хочешь понять чью-либо веру… О Фрадике Мендесе можно было бы сказать, что он был последователем всех религий, членом всех партий, учеником всех философов – блуждающей кометой, летящей сквозь сонмы идей, радостно упиваясь ими, получая от каждой частицу их субстанции, оставляя каждой из них частицу своего тепла и энергии. Люди, знавшие Фрадике поверхностно, называли его дилетантом. Нет! Глубокая серьезность (earnestness, как говорят англичане), с которой он доискивался реальной сути вещей, придавала его жизни ту значительность и действенность, в отсутствии которых уличал дилетантов Карлейль… В самом деле, дилетант порхает среди идей и фактов, подобно мотыльку (с которым его сравнивают испокон веку). Вот он садится на лепесток, вот снова пускается в легкий полет, находя в этом изменчивом непостоянстве наивысшее наслаждение. Но Фрадике был подобен пчеле: из каждого растения он терпеливо добывал свой мед; я хочу сказать, из каждой веры он извлекал ту частицу истины, которая непременно в ней есть, раз люди из поколения в поколение сохраняют верность ей и свое страстное к ней внимание».

«Автор «Смерти Дон-Жуана» и «Музы на каникулах» называл Карлоса Фрадике «Сент-Бевом в Алкидовой оболочке». В сохранившемся у меня письме тех времен он называет появление Фрадике на свет следующим образом: «Однажды бог взял кусочек Генриха Гейне, кусочек Шатобриана, кусочек Бруммеля, пламенеющие обломки искателей приключений эпохи Возрождения и щепотку высохшего праха «бессмертных» из Французской Академии, налил в эту смесь шампанского и типографской краски, вымесил ее своими всемогущими руками, в несколько приемов слепил Фрадике и, швырнув его на землю, сказал: «Ступай и одевайся у Пуля!» Наконец, Карлос Майер, сожалея вместе с Оливейрой Мартинсом о том, что многообразным и недюжинным способностям Фрадике недостает высшей цели, охарактеризовал личность моего друга следующими вдумчивыми и тонкими словами: «Голова Фрадике отлично устроена и оборудована. Не хватает только идеи, которая взяла бы в аренду это помещение, поселилась бы в нем и стала хозяйкой. Фрадике – гений, на котором висит объявление: «Сдается жильцам».

«Он не стал литератором, конечно, не потому, что ему не хватало для этого мыслей; просто он не был убежден, что мысли эти, по своей окончательной ценности, заслуживают быть записанными и увековеченными; и, кроме того, ему не доставало терпения или воли, чтобы отлить свои мысли в ту редкостно-прекрасную форму, которую он считал единственно достойной воплотить их. Недоверие к себе, как к мыслителю, способному обновить философию и науку и дать человеческому духу новое направление; недоверие к себе, как к писателю, способному создать прозу, которая сама по себе, независимо от ценности мысли, могла бы невыразимо волновать души как нечто абсолютно прекрасное, - вот те две причины, которые обрекли Фредике хранить молчание и ничего не печатать. Он желал, чтобы все, порожденное его разумом, неотразимо действовало на разум других людей своей окончательной истинностью или несравненной красотой. Если он был беспощадным и безошибочным критиком всего окружающего, ту же беспощадную и безошибочную критическую мысль он обращал на себя с удвоенной силой. Чрезвычайно жизненное восприятие реальности вещей вынуждало его оценивать собственную мысль такой, какая она была, с ее истинными достижениями и истинными границами. «Угар литературной иллюзии», под действием которого иной литератор принимает свои нацарапанные чернилами строчки за ослепительные лучи света, никогда не туманил его взгляда. И придя к заключению, что ни его мысли, ни его облекающая их форма не подарят человеческому духу ничего такого, что означало бы открытие новых путей для разума и искусства, он предпочел замкнуться в горделивом молчании. По соображениям, благородно отличавшимся от соображений Декарта, он следовал Декартову правилу: « Bene vixit qui bene latuit». ( Хорошо прожил тот, кто хорошо скрывал свою жизнь.)

« Прекрасный способ увековечить мысли человека : обнародовать его переписку… В письмах ярче, чем в каком бы то ни было произведении, выявляется индивидуальность человека: а это неоценимо, особенно в отношении тех, чей характер был интереснее, чем их талант. И вот еще что: если литературное произведение не всегда обогащает запас знаний, накопленный человечеством, то «Переписка» неизбежно фиксируя привычки, чувствования, вкусы и образ мыслей современников, всегда вносит новую лепту в сокровищницу человеческих сведений. Итак, письма человека – дышащий жизнью и огнем документ – более поучительны, чем его взгляды, безличное порождение ума. Философия - не более, чем гипотеза, которых много. Исповедь же целой жизни позволяет нам видеть реальность человеческого существования, которая вместе с другими объективными сведениями, расширяет наше знание Человека – единственного объекта, доступному нашему разуму. И, наконец, письма – это записанная болтовня ( определение не помню уже какого классика), они не требуют священнодейственного облачения в форму прозы, какой еще нет».

Госпоже де Жуар

( С франц.) Париж, декабрь

Дорогая крестная! Вчера у госпожи Трессан, когда я вел к столу Любушу, подле нас под ужасным портретом маршальши Муи сидела и разговаривала белокурая женщина с высоким, чистым лбом. Она тотчас мне понравилась: хотя она небрежно расположилась в глубоком кресле, я почувствовал, что у нее должна быть походка редкой грации – гордой и легкой грации, свойственной богине или птице. Совсем не то, что наша ученая Любуша, которая движется грузно и величаво, как статуя! И мои каракули проистекают из интереса к этой дианической (от имени Диана) крылатой походке.

Кто эта дама? Вероятно, приехала к нам из недр провинции, живет в каком-нибудь старом замке в Анжу, окруженном рвом, скаты которого поросли травой. Я не припомню, чтобы видел в Париже эти сказочно белокурые волосы, светлые, как лондонское солнце в декабре; не видел я и эти покатые плечи, скорбные, ангельские, как у мадонны Мантеньи, и совершенно вышедшие из моды со времен Карла X, « Лилии в долине» и непонятных сердец. Далеко не с таким восторгом я смотрел на ее черное платье, на котором ярко желтели какие-то украшения. Но руки ее безупречны; и на ресницах, когда она их опускала, казалось, повис грустный роман. Сначала она мне показалась мечтательницей в духе Шатобриана. Но потом я заметил в ее глазах искорку впечатлительной живости, которая отодвигает ее в XVIII век. Вы, дорогая крестная, вероятно скажете: « Как он мог все это приметить, проходя под руку с Любушей и под ее бдительным взором?» Но дело в том, что я вернулся. Вернулся и, прислоняясь к косяку двери, еще раз залюбовался скорбными плечами мадонны XIII века и копной золотистых волос, свет канделябра, спрятанного среди орхидей позади нее, окружал их сияющим нимбом; но больше всего пленила меня невыразимая прелесть ее глаз, глаз задумчивых и нежных…Задумчивых и нежных. Это первое подходящее выражение, каким я сегодня сумел очертить действительность.

Почему я не подошел и не попросил «представить» меня? Не знаю. Может быть, я медлил намеренно, как Лафонтен, направляясь к блаженству, он всегда выбирал самый долгий путь. Вы знаете, что придавало такую влекущую силу замку Фей во времена короля Артура? Не знаете, потому что не читали Теннисона… Так вот, главным его очарованием было бесконечное число лет, уходившее на то, чтобы проникнуть через волшебные сады, где каждый уголок таил неожиданность: любовь, сражение или пиршественный стол… Решительно, сегодня я проснулся с болезненной склонностью к азиатскому стилю. Факт тот, что после долгого созерцания у дверного косяка я вернулся и сел ужинать рядом с моей прекрасной тиранкой. Но между банальным сандвичем с foie-gras и рюмкой токайского ( нисколько не похожего на тот токай, каким угощала Вольтера госпожа Этноль, о чем он вспоминал в старости – ибо вина Троссанов восходят по мужской линии к ядам Бренвилье) я видел, неотступно видел перед собой глаза – задумчивые и нежные. Во всем животном мире только человек способен одновременно наслаждаться задумчивой томностью взора и ломтиками foie-gras. Этого ни за что не сделала бы собака хорошей породы. Но разве «женская эфемерность» тянулась бы к нам, если бы в нас не было плотской грубости, ниспосланной Провидением? Только та доля физически-материального, которая заключается в мужчине, примеряет женщину с той неискоренимой долей идеального, которая тоже в нем имеется и приносит миру столько треволнений. В глазах Лауры больше всего повредили Петрарке его сонеты; и когда Ромео, стоя одной ногой на шелковой лестнице, медлил, изливая свой восторг ночи и луне, Джульетта нетерпеливо барабанила пальчиками по перилам балкона и думала: «Ах, какой же ты болтун, сын Монтекки!» Этой детали у Шекспира нет, но ее подтверждает все Возрождение. Не браните меня за откровенность, если я скептик и южанин, и дайте мне знать, каким именем крещена в своем приходе белокурая владетельница замка в Анжу. Кстати о замках: мне пишут из Португалии, что беседка, заказанная мною для имения в Синтре и предназначавшаяся для Ваших «уединенных размышлений в часы полудня» рухнула. Три тысячи восемьсот франков ухлопано на груду камней. Все разваливается в стране развалин. Архитектор, строивший беседку, - депутат и печатает в «Вечерней газете» меланхолические эссе о финансах! Мой управляющий в Синтре рекомендует теперь для восстановления беседки достойного юношу из хорошей семьи, которая понимает толк в строительстве и служит в прокуратуре! Наверное, если мне понадобится юрисконсульт, мне порекомендуют каменщика. И с этими веселыми принципами мы собираемся восстановить наши владения в Африке!

Ваш покорный и верный слуга

Фрадике.»