Проблемы творческой эволюции (стр. 5 )

Воздушного пространства, рощи, речки... (I, 162)

Явление осени видится как разумно организованная архитектура. Эмпирически воспринятое тотчас же находит себе отвлеченное соответствие:

Лист клена, словно медь,

Звенит, ударившись о маленький сучок.

И мы должны понять, что это есть значок,

Который посылает нам природа,

Вступившая в другое время года. (I, 163)

Эмпирика в природе служит неким «значком», символом умозрению, которое эту эмпирику должно угадать и перевести в план понятий и идей.

Поэт словно учится теперь понимать законы природы, которые даны в реальности, а не заданы утопическим мышлением. Он как бы меняет способ мышления Бомбеева на точку зрения Лесничего. Согласно этой точке зрения, в постижении реальности должно участвовать чувственное познание в той же мере, как и рациональное. Однако из переписки с Циолковским видно, что, по Заболоцкому, «консервативное чувство» (III, с.310) мешает знанию. Их соотношение воспринимается им как антиномическое. И поэтому Заболоцкий пытается найти некий их синтез, пытается выстроить такую картину мира, в которой этот конфликт снят.

Это отчетливо видно в «Лодейникове», который создавался на протяжении двух десятилетий. По-видимому, «Лодейников» задумывался как поэма. Известно, что Заболоцкий делал попытки продолжить произведение. Поэтому «Лодейников», написанный в 1932 году и опубликованный (1-я и 2-я главы) в «Звезде» 1933 года, во многом строится по тем же принципам, что и поэмы «Торжество земледелия», «Безумный волк» и «Деревья». Это наблюдение сделал еще в статье «О “Лодейникове” Н. Заболоцкого (К проблеме эволюции творческих принципов)»: «Права была Е. Усиевич, утверждая относительно редакции 1933 года, что “в этом стихотворении противопоставлены друг другу два мировосприятия – самого Лодейникова и некоего Соколова”, тем самым делая упор именно на “мировосприятие”, на философскую основу. Но такому композиционно-смысловому принципу строились тогда поэмы “Безумный волк” и особенно “Деревья”. (...) Но в отличие от поэм, центральное место в “Лодейникове” заняла сама природа, раскрытая в ее коренных противоречиях».[lxxi]

Но в большей мере «Лодейников» – это опыт развернутого описания конфликта между чувственным и рациональным постижением действительности внутри сознания одной личности. Непосредственное чувственное восприятие Лодейникова дает гармонически прекрасную картину мира:

Природа пела. Лес, подняв лицо,

Пел вместе с лугом. Речка чистым телом

Звенела вся, как звонкое кольцо. (I, 168)

Аналитическое зрение представляет картину совершенно иного рода:

Лодейников открыл лицо и поглядел

В траву. Трава пред ним предстала

Стеной сосудов. И любой сосуд

Светился жилками и плотью. Трепетала

Вся эта плоть и вверх росла, и гуд

Шел по земле. Прищелкивая по суставам,

Пришлепывая, странно шевелясь,

Огромный лес травы вытягивался вправо,

Туда, где солнце падало, светясь.

И то был бой травы, растений молчаливый бой.

Одни вытягиваясь жирною трубой

И распустив листы, других собою мяли,

И напряженные их сочлененья выделяли

Густую слизь. Другие лезли в щель

Между чужих листов. А третьи, как в постель,

Ложились на соседа и тянули

Его назад, чтоб выбился из сил. (I, 167-168)

Непосредственно увиденное не может прийти в соглашение с рационально-аналитически воспринятым:

Но мысль его, увы, играла в прятки

Сама с собой, рассудку вопреки. (I, 168)

Антиномия чувственного и рационального не может найти выход из создавшегося противоречия. Диалектике бытия не отыскано адекватного ему диалектического мышления:

Природы вековечная давильня

Соединяла смерть и бытие

В один клубок, но мысль была бессильна

Соединить два таинства ее. (I, 169)

Процесс познания, по Заболоцкому, оказался не менее сложным для понимания, и не менее драматическим для эмоционального переживания, чем законы природного бытия. Что заставляло усомниться в самом принципе познания мироустройства, в самих познавательных возможностях человеческого разума.

В стихотворении «Все, что было в душе...» Заболоцкий предполагает, что гармония в принципе возможна, потому что и человек, существо разумное, и природа, мир чувственный, обладают необходимым условием для возможного единства – потенциальным сознанием. Но это необходимое условие у Заболоцкого остается чисто рационалистической посылкой, недостаточность которой он не мог не ощущать.

Стихотворение открывается мотивом душевной, эмоциональной опустошенности:

Все, что было в душе, все как будто опять потерялось.

И лежал я в траве, и печалью и скукой томим... (I, 180)

Вернуть ему полноту существования призвана природа в ее телесности и чувственности, прекрасных самих по себе:

И прекрасное тело цветка надо мной поднималось,

И кузнечик, как маленький сторож, стоял перед ним. (I, 180)

Странное, на первый взгляд, сочетание «прекрасное тело цветка» создает впечатление материальности стебля, физической плотности его листьев. В этом восприятии цветка как «тела» есть уже сильный привкус аналитической мысли, сочетающей абстрактные свойства разнородных явлений. Но вместе с тем ощутимо, как Заболоцкий стремится от анализа выйти к синтезу. Он пытается примирить целостность чувственного восприятия (цветок) с аналитически добытой истиной. Реальное тело цветка автор пытается уподобить его чертежу:

И тогда я открыл свою книгу в большом переплете,

Где на первой странице растения виден чертеж.

И черна и мертва протянулась от книги к природе

То ли правда цветка, то ли в нем заключенная ложь. (I, 180)

Образ чертежа в стихотворении напоминает гетевскую идею прафеномена, который по отношению к реальному растению является его идеальным образцом, генетически заданной программой. Но у Гете прафеномен является созданием самой природы, выводящей из себя самой и «прообраз начальный», и его материальное воплощение. У Заболоцкого же чертеж является квинт-эссенцией рационального познания, его символическим выражением. И возможная «правда» (или, напротив, «ложь») это выражение должно выявить себя только в сопоставлении со своим живым, пластически-прекрасным образцом, иначе оно окажется мертво. У Гете реальное растение соответствует идеальному образцу, у Заболоцкого – чертеж должен соответствовать живому цветку, подтверждая тем самым собственную истинность.

Природное, считает Заболоцкий, является не только вместилищем материального, оно же генетически содержит в себе и «мысли движенье», то есть «чертеж»:

Трепетало в листах непривычное мысли движенье,

То усилие воли, которое не передать. (I, 180)

Целостный облик природы, который является результатом чувственного созерцания, у Заболоцкого таит в себе некий идеальный чертеж, который можно познать «умом» – так, чтобы в процессе анализа не разрушить, не разъять, но сохранить эту целостную оболочку. Подобное разрушение для рационалистически мыслящего поэта равно аналитическому разъятию на «атомы» бытия, но из атомов возможно сотворение нового целостного облика. А если учесть, что Заболоцкий был последователем Н. Федорова, то и явление бытия, распадаясь на элементы после смерти, может воскреснуть. Если возможен анализ (= распад), то почему бы не быть синтезу (=воскресению). Поэтому в стихотворении Заболоцкого цветок и его чертеж тянутся навстречу друг другу, и человек ощущает в цветке «непривычное мысли движенье». Рациональное и чувственное становятся взаимообратимы:

И кузнечик трубу свою поднял, и природа внезапно проснулась,

И запела печальная тварь славословье уму,

И подобье цветка в старой книге моей шевельнулось,

Так, что сердце мое шевельнулось навстречу ему. (I, 180)

Состояние гармонического соединения достигнуто. Но оно оказалось очень зыбким, непрочным, менее реальным, чем состояние «потерянности в душе». Заявка на слияние оказалась декларативной, мысль «взяла верх». Невозможность осуществления синтеза подтверждается тем, что состояние «разъединения» ближе самому Заболоцкому и выражением его является стихотворение, написанное в том же, 1936 году, что и стихотворение «Все, что было в душе...» – «Вчера, о смерти размышляя...» В нем воссоздано сложное переживание взаимоотношения человека и природы, характерное для самого автора.

Стихотворение открывается тезисом – бытие, замешенное на смерти, устроено несправедливо, от сознания чего и ожесточается человеческая душа:

Вчера, о смерти размышляя,

Ожесточилась вдруг душа моя. (I, 181)

Драматизм ситуации заключается в том, что человек обладает знанием о смерти, что его мысль является источником трагического переживания жизни в ее несправедливом устройстве. Реакцией на «несправедливость» смерти является «тоска разъединенья». Разъединение человека с природой – результат того, что будучи существом биологическим, он еще и обладатель разума, коренным образом отличающего его от природы. Человек знает о смерти, природа же не подозревает о ней. Для человека смерть – трагедия, для природы – закономерное явление.

В момент «тоски разъединенья», которое можно назвать и тоской по объединенью, мысль и чувство сливаются в своем восприятии окружающего мира:

И нестерпимая тоска разъединенья

Пронзила сердце мне, и в этот миг

Все, все услышал я – и трав вечерних пенье,

И речь воды, и камня мертвый крик. (I, 181)

Здесь дано особое восприятие мира в высшем поэтическом напряжении ума и сердца. Но и в момент эмоционального взлета поэт не избавляется от своего «рацио». Эту особенность хорошо понял еще в творчестве другого философского поэта XIX века, : «чувствуешь, что и в минуты наслаждения природой он ясно видит причину своего восторга».[lxxi] Такое восприятие характерно именно для «поэзии мысли». У Заболоцкого оно обновлено еще и индивидуальным философско-поэтическим мировоззрением:

И я, живой, скитался над полями,

Входил без страха в лес,

И мысли мертвецов прозрачными столбами

Вокруг меня вставали до небес.

И голос Пушкина был над листвою слышен,

И птицы Хлебникова пели у воды.

И встретил камень я. Был камень неподвижен

И проступал в нем лик Сковороды. (I, 181)

Описание природных реалий дано как бы уже в его предварительном философском осмыслении, оно «очищено» разумом. Вопреки первоначальным выводам о смертности всего живого, о полном исчезновении индивидуума после смерти, в стихотворении утверждается, что отпечаток человеческого существования остается в природе и после его физического уничтожения. Именно здесь зарождается тема метаморфоз, как подлинного бессмертия. В таком понимании бессмертия самым важным оказывается духовное объединение человека и природы. Не исчезает не только материя, составляющая органическое тело: атомы «разбредутся по всей вселенной, вступят в другие, более совершенные ассоциации» (III, с.310), не исчезнет и духовное содержание, которое, по Заболоцкому, не существует отдельно от материи. Заболоцкий вслед за Циолковским[lxxi] считает, что они полностью слиты, то есть каждая частица материи является обладательницей духовных свойств.

вспоминал: Заболоцкий «утверждал, что все духовные и телесные свойства человека бессмертны, потому что в природе ничего не исчезает, а только меняет форму».[lxxi] В стихотворении выражено именно такое понимание Заболоцким круговорота жизни и смерти. В шелесте листьев, вобравших в себя атомы пушкиского тела, слышен его голос, потому, что каждый атом и несет духовные свойства, память о голосе Пушкина.

Финал стихотворения «Вчера, о смерти размышляя...» – это вывод о том, что ничего не исчезает бесследно:

И все существованья, все народы

Нетленное хранили бытие. (I, 181)

Найденная «гипотеза бытия» должна была бы удовлетворить Заболоцкого, так как он нашел и собственное место в этой цепи метаморфоз:

И сам я был не детище природы,

Но мысль ее! Но зыбкий ум ее! (I, 181)

Гармоническое единство человека и природы выражается теперь не в их фантастическом слиянии («В жилищах наших»), не в «базаровском» материализме («Искушение»), не в утопическом желании зародить и организовать сознание в каждом конкретном представителе природного царства. Природа теперь ощущается огромным, разумно устроенным организмом, где все имеет свою определенную функцию. И человеку в нем определено быть «умом» природы.

Теперь для поэтического сознания Заболоцкого важное значение приобретает мифологема метаморфоз, в противовес той мифологеме «золотого века», которая занимала его в конце 20- начале 30-х годов. Идея «золотого века» преследовала цель извечной справедливости природного бытия в целом. Идея метаморфоз была призвана решить проблему бессмертия, посмертного включения человеческой индивидуальности в природный универсум. Стремясь познать то, что не дано познать живому человеку, Заболоцкий создает модель посмертного бытия, которая при этом с неизбежностью мифологизируется.

Еще одной попыткой снять антиномию мысли и чувства является философская «дилогия» «Метаморфозы» и «Завещание». Строгие логические ходы, наблюдаемые в предыдущих стихотворениях, строящихся по формуле: тезис-антитезис-синтез (как, например, в стихотворении «Все, что было в душе...») сменяются здесь «вживлением» идеи в природный мир. Заболоцкий хочет одухотворить мир собственной философской идеей, наполнить его смыслом, идентично заменить абстрактную мысль пластическим ее выражением. Здесь Заболоцким как будто найден выход из «смертельного тупика», который увиден им в «цепи туманных превращений»:

Как все меняется! Что было раньше птицей,

Теперь лежит написанной страницей;

Мысль некогда была простым цветком;

Поэма шествовала медленным быком;

А то, что было мною, то, быть может,

Опять растет и мир растений множит.

Вот так, с трудом пытаясь развивать

Как бы клубок какой-то сложной пряжи,

Вдруг и увидишь то, что должно называть

Бессмертьем. О, суеверья наши! (I, 191)

Уходя из жизни, человек «рассыпается» как уникальное в своем роде соединение атомов, но тотчас же присоединяется к сумме таких же атомов, включаясь в их универсальное движение. Такую «включенность» Заболоцкий не только мыслит, он жаждет ее увидеть:

И если б только разум мой прозрел

И в землю устремил пронзительное око,

Он увидал бы там, среди могил, глубоко

Лежащего меня. Он показал бы мне

Меня, колеблемого на морской волне,

Меня, летящего по ветру в край незримый,-

Мой бедный прах, когда-то так любимый. (I, 191)

Столь же зримо предстает перед нами и бессмертие духовное, которое, однако не теряет материального обличья:

Многовековый дуб мою живую душу

Корнями обовьет, печален и суров.

В его больших листах я дам приют уму,

Я с помощью ветвей взлелею мысли,

Чтоб над тобой они из тьмы повисли

И ты причастен был сознанью моему. (I, 223)

В «Завещании» и «Метаморфозах» философская идея Заболоцкого достигает ясности за счет логической доказательности и завершенности, находя утверждение всеобщего бессмертия в том, что человеческая жизнь – лишь часть общего бытия, растворяющаяся в нем после индивидуальной смерти. В обоих стихотворениях сделана попытка реализовать синтетическую мысль, которая позволила бы художественно воссоздать широкую панораму мира «во всей его живой архитектуре». Сквозная мысль, проходя через все стихотворение, в каждой новой строфе звучит на новом уровне. Возникают новые варианты одного мотива, которые служат для того, чтобы со всех сторон как бы разглядеть ту целостную картину, которая была создана им самим. Такой всеохватностью Заболоцкий словно заменяет эмоциональное переживание. Но открывшийся поэту «синтетический» взгляд оказался таким же рационалистическим, как и аналитический, а значит и столь же недостаточным по полноте переживания лирического поэта. И поэтому завершенная таким образом картина не дает удовлетворения Заболоцкому. Найденный им выход оказался иллюзорным. Попытка сделать переживаемое бытие одновременно и мыслимым, стремление к пластике при чрезвычайности интеллектуальной установки, оказалась невыполнимой.

Идея метаморфоз заменяет Заболоцкому идею бессмертия в традиционном христианском смысле. Понимание им бессмертия приближено, скорее, к пониманию древних греков, – созерцателей и натурфилософов, или древних восточных мыслителей. Созерцательным эллинским сознанием мир воспринимался эстетически, как завершенный и гармонический космос. При этом познавательный процесс древних греков происходил синтетическим образом, сливавшем в себе как чувственный, так и рациональный способы познания. Заболоцкому же воспринимать бытие гармонически мешал рационально-аналитический способ мышления человека Нового времени. Поэтому попытка возродить древнюю традицию заведомо была обречена на провал. Более того – она приводила к таким коллизиям, которые были еще неведомы древним грекам.

Построение универсума, где индивид включается в природное существование как его органическая часть, приводит к тому, что из поэтической концепции Заболоцкого полностью исключается история как принцип человеческого существования. Человек становится частью биологической системы. Гармония же в этой системе достигается за счет декларируемого духовного объединения человека и природы.

Но итоговое, окончательное включение человека при его жизни в подобное природное движение, по-видимому, оказывается все-таки неубедительным для самого Заболоцкого. Для человека, силою исторических обстоятельств отделенного от природы, в современном мире уже отсутствуют реальные возможности слияния с «универсумом как природой».[lxxi] Они остались далеко в прошлом. Разум, возникнув на определенном этапе эволюционного движения, означал качественный скачок, после которого для человека начинается новое, историческое существование.

По-видимому, не видя возможностей для достижения единства существования природы и человека при его жизни, протекающей в истории, Заболоцкий вынужден искать их после смерти человека. А мыслить о смерти возможно лишь в плане мифологическом, но не утопическом, поэтому необходимость в утопии отпадает.

Заболоцкий, искавший удовлетворявшую бы его форму бессмертия, желает, чтобы это бессмертие было личностным. Об этом он пишет, например, в письме в 1932 году: «... мне не ясно, почему моя жизнь возникает после смерти. Если атомы, составляющие мое тело, разбредутся по вселенной, вступят в другие, более совершенные организации, то ведь данная-то ассоциация их уже больше не возобновится и, следовательно, я уже не возникну снова. (...) Личное бессмертие возможно только в одной организации. Не бессмертны ни человек, ни атом, ни элемент. Бессмертна и все более блаженна лишь материя – тот таинственный материал, который мы никак не можем уловить в его окончательном и простейшем виде» (III, с.309-310).

Однако диалектическое движение бытия, в котором участвовала только материя, было неприемлемо для Заболоцкого. Поэтому найденная в стихотворениях «Вчера, о смерти размышляя», «Метаморфозы», «Завещание» идея метаморфоз – это возможность для Заболоцкого сохранить индивидуальность при растворении во внеиндивидуальном природном универсуме, личностного в безличном. В картине бытия, в котором действует закон метаморфоз, человек после смерти включается и в материальное, и в духовное «кругобытие»[lxxi], по слову Г. Сковороды, и оказывается включенным в вечное вневременное движение, обеспечивая таким образом бессмертие.

Однако попытка в тридцатые годы ХХ столетия создать натурфилософскую систему оказалась не только архаической, но и объективно невозможной. Поэтому и категория времени – исторического времени – осталась не реализованной Заболоцким в этот период. О подобном свойстве сознания писал А. Бергсон: «...для древних время представляет теоретически ненужную величину, так как длительность какой-либо вещи означает деградацию ее сущности».[lxxi] Наличие исторического времени в натурфилософии означало бы нарушение абсолютности и завершенности идеального состояния мира, то есть ее разрушения.

Поиск метода, поэтически адекватно отражавшего сущность философской проблематики, закономерно привел Заболоцкого к мифопоэтической утопии, создававшейся в рамках своеобразной натурфилософии. Однако сложные драматические коллизии разума и воображения, аналитического и чувственного познания, попытка завершить анализ неким синтетическим единством, соединяющим научное, мифопоэтическое и философское знания, – все это так и не вылилось в однозначном решении этих коллизий. Рационально мыслящий поэт не находил надежной опоры в процессе познания бытия ни в чем, кроме своего разума. И в то же время постоянно пытался преодолеть свой рационализм. Поиски выхода из творческого тупика были прекращены реальными историческими и биографическими событиями. В 1938 году поэт был арестован, после чего наступило поэтическое молчание – пауза, затянувшаяся на восемь лет.

Мусатов традиции в современной поэзии. Иваново, 1980. С.8.

[lxxi] Указ. соч. С. 224-225.

[lxxi] Указ. соч. С.106.

[lxxi] Тезисы о Фейербахе // Сочинения. 2-е изд. Т. 42. С. 266.

[lxxi] Федоров . М., 1982. С. 19.

[lxxi] Вернадский мысль как планетарное явление. М., 1991. С. 21.

[lxxi] Там же. С. 21.

[lxxi] Циолковский будущего. Животное космоса. Самозарождение. Калуга, 1929. С. 21.

[lxxi] Мусатов традиции в русской поэзии первой половины XX века. От Анненского до Пастернака. М., 1992. С.62.

[lxxi] Филиппов советская философская поэзия. С. 140.

[lxxi] Ростовцева Заболоцкий. Литературный портрет. М., 1976. С. 33.

[lxxi] Homo ludens. В тени завтрашнего дня. М., 1992. С. 16.

[lxxi] Заболоцкий Никита. Московское десятилетие // Московский вестник. 1991. №1. С. 254.

[lxxi] Лосев античной философии в конспективном изложении. М., 1989. С. 65.

[lxxi] Тейяр де Феномен человека. М., 1987. С. 127.

[lxxi] Указ. соч. С. 106.

[lxxi] Свасьян мировоззрение Гете. Ереван, 1983. С. 112.

[lxxi] Гете . соч. в 10-ти тт. М., 1975. Т.1. С. 458-460.

[lxxi] Свасьян Вольфганг Гете. М., 1989. С. 106.

[lxxi] Свасьян мировоззрение Гете. С. 38.

[lxxi] Голосовкер мифа. М., 1987. С. 50-51.

[lxxi] Там же. С. 12.

[lxxi] Заболоцкий Никита. Московское десятилетие . С. 282.

[lxxi] Голосовкер . соч. С. 71.

[lxxi] Лосев космос и современная наука. М., 1927.

[lxxi] Вернадский мысль как планетарное явление. С. 40.

[lxxi] Тейяр де Указ. соч. С. 149.

[lxxi] Там же. С. 224.

[lxxi] Утопия и традиция. М., 1990. С. 81.

[lxxi] Филиппов советская философская поэзия. С. 147.

[lxxi] Он же. О «Лодейникове» Н. Заболоцкого (К проблеме эволюции творческих принципов) // Проблемы мастерства. Советская поэзия. (Ученые записки Ленинградского пед. института. Т. 322). Л., 1968. С. 177-178.

[lxxi] Фет . Проза. Письма. М., 1988. С. 293.

[lxxi] Циолковский вселенной. Калуга, 1931.

[lxxi] Указ. соч. С. 230.

[lxxi] Философия искусства. М.,1966. С.127.

[lxxi] Сковорода . Харьков, 1894. С. 32.

[lxxi] Собр. соч. в 5-ти тт. СПб., 1913. Т.1. С.94.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ТВОРЧЕСТВО ЗАБОЛОЦКОГО В 40-50-е годы

1

Для философской поэзии Заболоцкого второй половины 40-50-х годов задача познания, как и прежде, остается ведущей. При этом творчество этих лет отчетливо характеризует формирование главного в эти годы интереса к истории. И переходным этапом от натурфилософской поэзии к «историософской» и психологической была работа над переводами древнего эпоса и произведениями на его основе. В работе над переводами Заболоцким осваивался новый, исторический взгляд на реальность. Образцом художественного воссоздания исторического бытия служило не только «Слово о полку Игореве», переложение которого было начато им в 1938 году и окончено в 1945-ом, но и «Витязь в тигровой шкуре» Ш. Руставели, «Тиль Уленшпигель» Шарля де Костера, узбекский эпос «Ширин и Шакар». Была проделана большая работа по переводу сербского эпоса. Кроме того, Заболоцкий мечтал о переложении «Сказания о Нибелунгах». Одним из неосуществленных замыслов поэт делился с Л. Озеровым: «Хочу дать свод былин как некую героическую песнь, слитную и связанную. Я смотрел профессора Водовозова, знаю и другие попытки. У нас нет еще своего большого эпоса, а он был, как и у многих народов, был, но не сохранился целиком. У других – "Илиада", "Нибелунги", "Калевала". А у нас что? Обломки храма. Надо, надо восстановить весь храм».[lxxi] И подобное обращение к древнему эпическому наследию оказалось необходимым звеном в логике развития оригинального творчества автора «Рубрука».

Известно, что героический эпос ведет свое происхождение из мифа, в различной степени сочетая в себе мифологические и исторические черты. Для мифопоэтического способа мышления, стремившегося овладеть историческим мировосприятием, именно такое соединение было чрезвычайно важным. Ведь и «Слово о полку Игореве» является своеобразным синтезом героического эпоса с элементами народного мифопоэтического представления о мире. В нем органично соединены миф и история, а природная жизнь принимает непосредственное участие в исторических событиях.

При переводе «Слова» Заболоцкий и выделил в качестве узловой проблему соотношения природной и исторической жизни. Нетрудно заметить, что проблема эта тесно соприкасалась с его собственными философско-поэтическими мыслями, что, в конечном счете, во многом определило окончательный успех его переложения. Эта особенность определила и то, что его размышления об историческом развитии отпочковывались от его натурфилософии, были непосредственным продолжением его философии природы.

История властно вошла трагическими событиями в судьбу поэта. Уже не нужно было «творить свою жизнь, населяя ее событиями роковыми»[lxxi], как о том мечтали символисты. Роковые события в 30-е годы ХХ столетия входили в судьбу многих людей. Рождался вопрос о целесообразности и логике этих событий: «Неужели во всем этом есть какой-то смысл, который нам непонятен?»[lxxi] – писал Заболоцкий жене 6 декабря 1940 года. Вопрос, поставленный самой жизнью, требовал ответа. Уже первые оригинальные стихотворения, написанные Заболоцким после значительного перерыва, дают представление об изменениях, произошедших в миропонимании поэта. Впервые подвергается сомнению его прежняя идея непосредственной включенности человека в природное бытие. В стихотворении «Слепой» 1946 года он скажет:

Не любимец ты солнцу,

И природе не родственник ты. (I, 194)

Определение, данное человеку: "природе не родственник ты", вполне отражает тот путь, который был проделан мировоззрением поэта. Вспомним, что в стихотворении 1926 года «В жилищах наших» ситуация была прямо противоположной: человек, превращаясь в дерево, тотчас же приобретал кровное родство с природой: «Земля ласкает детище свое». В «Слепом» же эта цепь: человек - природа оказывается разорванной, и теперь Заболоцкий мучительно ищет недостающее звено в этой цепи бытия. К понятиям «человека» и «природы» – главным в натурфилософской системе – присоединяется третье, не названное здесь еще явно, но уже скрыто присутствующее в стихотворении. Доминирующим же здесь является чувство отвергнутости человека от природы. Она покидает человека, предоставляя ему искать собственные пути развития, выступая при этом для него таинственной и непостижимой. Человек лишь чувствует ее величье и безнадежно пытается проникнуть в ее тайну:

И мир превращался в огромный

Певучий источник величья,

И песней его изумленный,

Хотел его тайну постичь я. (I, 209)

Заболоцкий приходит к мысли, которую в XIX веке знал другой философский поэт – Тютчев, писавший в стихотворении "Бессонница":

И мы в борьбе природой целой

Покинуты на нас самих.

Оба они делали собственным лирическим переживанием философскую мысль, которую высказал еще Шеллинг: «Новый мир начинается с того, что человек отрывается от природы».[lxxi]

По сути дела, Заблоцкий открывает для себя идею истории. Открывает как бы заново, дополняя уже известный ему принцип биологического существования человека. Именно поэтому в «Слепом» появляется несущественное ранее для него понятие «поколения», которое станет сквозным в таких стихотворениях, как «Храмгэс», «Завещание», «Журавли».

Понятие это находится как бы в оппозиционном отношении к понятиям «вечности», «вековому лицу темноты» – ключевым в натурфилософском сознании, обозначающим непрерывную и статичную бесконечность. «Поколение» же является отдельным и конечным элементом жизни человеческого рода, выделенным из «дурной бесконечности» природного цикла. Оно-то и указывает на включенность человека в движение исторического потока.

Заболоцкий склонен теперь утверждать мысль о том, что человек является не только преобразователем природы, но и творцом истории. И пытается как можно убедительнее демонстрировать ее в таких стихотворениях, как «Храмгэс», «Урал», «Город в степи», «В тайге», «Творцы дорог».

Задача дать образ человека – современника и творца истории – диктовала и особенности его изображения. Это был человек массовый, не имеющей лица и характера. Героями этих стихов становились: «грузинские юноши, дети страны», выступающие в роли «зодчих мира», «полный сил народ», шахтеры «в своих широких шляпах из брезента», «сталевар», «молодой лесоруб», наконец, обобщающее «мы» из «Творцов дорог».

Эти люди вмешиваются в природу не только затем, чтобы наделить ее разумом, но и затем, чтобы сугубо биологическое развитие продолжить как уже собственно историческое. В стихотворении «Храмгэс» возникает картина встречи исторического прошлого с творимой историей, которая понята как преобразование вечной и неизменной природы:

Здесь в бассейнах священная плещет форель,

Здесь стада из разбитого пьют саркофага,

Здесь с ума археологи сходят досель,

Открывая гробницы на склоне оврага.

Здесь История пела, как дева, вчера,

Но сегодня от грохота дрогнули горы,

Титанических взрывов взвились веера,

И взметнулись ракет голубых метеоры.

Там, где волны в ущелье пробили проход,

Многотонный бетон пересек горловину,

И река, закипев у подземных ворот,

Покатилась, бушуя обратно в долину.

Словно пойманный зверь, зарычала она,

Вырывая орешник, вздымая каменья,

Заливая печальных гробниц письмена,

Где давно позабытые спят поколенья. (I, 207)

Собственно говоря, здесь создан не один, а два образа истории: «история как прошлое» и «история как будущее». Прежде история и природа сосуществовали в едином эпическом течении времени, не вытесняя друг друга: «Здесь в бассейнах священная плещет форель, // Здесь стада из разбитого пьют саркофага». Теперь история стремится подчинить себе природу, заставляя ее участвовать в созидании будущего: природная энергия Куры заливает светом город:

И залитые светом кварталы Тбилиси

О грядущих веках до утра говорят. (I, 208)

Автор стихотворения стремится утвердить мысль о преобразовании природы в историю. Поэтому для него важнее образ «истории как будущего», так как именно тогда, по мнению Заболоцкого, будет, наконец, реализована возможность идеальных взаимоотношений человека и природы. Само историческое развитие предполагает эту конечную цель, достигаемую в результате преобразования природы. В стихотворении «Я не ищу гармонии в природе», программном для Заболоцкого, природа даже мечтает о таком разумом переустройстве:

И снится ей блестящий вал турбины,

И мертвый звук разумного труда,

И пенье труб, и зарево плотины,

И налитые током провода. (I, 161)

Заболоцкий словно пытается идеей истории реабилитировать смысл природного бытия, по-прежнему понимаемого как ущербное и нуждающееся в доорганизации. Пытаясь совместить прежний натурфилософский взгляд с формирующимся историческим, Заболоцкий стремится увидеть социальную историю прямым и непосредственным продолжением геологического развития. Рассказ Ларисы из отрывка «Урал» и построен по такому принципу – картины формирования геологической материи:

...в глубине веков

Образовавшись в огненном металле,

Платформы двух земных материков

Средь раскаленных лав затвердевали.

В огне и буре плавала Сибирь,

Европа двигала большое тело... (I, 214)

сменяются картинами социальных движений:

Урал, седой Урал! Когда в былые годы

Шумел строительства первоначальный вал,

Кто, покоритель скал и властелин природы,

Короной черных домн тебя короновал?

Когда магнитогорские мартены

Впервые выбросили свой стальной поток,

Кто отворил твои безжалостные стены,

Кто за собой сердца людей увлек

В кипучий мир бессмертных пятилеток? (I, 214)

выстраивая при этом единую линию жизненного развития.

Вместе с тем Заболоцкий также силится разглядеть сквозь пейзаж реалии прошедших событий:

О эти рощи Подмосковья!

С каких давно минувших дней

Стоят они у изголовья

Далекой юности моей!

Давно все стрелы отсвистели

И отгремели все щиты,

Давно отплакали метели

Лихое время нищеты,

Давно умолк Иван Великий,

И только рощи в поздний час

Все с той же грустью полудикой

Глядят с окрестностей на нас. (I, 321)

Здесь открывается еще одна грань проблемы природного и исторического, которую Заболоцкий наследует от Тютчева. Последний в стихотворении «Через ливонские я проезжал поля...» писал, обращаясь к ливонским полям:

«Вы, - мыслил я, – пришли издалека,

Вы, сверстники сего былого!»

Так! Вам одним лишь удалось

Дойти до нас с брегов другого света.

Природа является единственным достоверным свидетелем прошедших исторических событий, оставляющих свой отпечаток в конкретном природном окружении. Это была проблема исторической памяти.

У Заболоцкого отпечаток исторических событий несет на себе архитектура, вписанная в пейзаж:

Леса с обломками усадеб,

Места с обломками церквей... (I, 321)

а не сама природа. Но желавший непосредственного, эмпирического присутствия человека в мире после его смерти, поэт не может до конца согласиться с памятью такого рода.

А мне-то, господи помилуй,

Все кажется, что вдалеке

Трубит коломенец служилый

С пищалью дедовской в руке. (I, 322)

Поэтому и поэтическое творчество самого автора не оказывается для него до конца приемлемым вариантом человеческого бессмертия.

Вот почему попытка выдать природное и историческое бытие за некое единство оказывалась иллюзорной. В природе закон посмертного существования был универсальным и всеобщим, включавшим каждого в свой грандиозный круговорот. История же в этом смысле оказывалась избирательной. Историческое бессмертие существует лишь в виде исторической памяти. Но и она хранит имена и деяния отдельных представителей человеческого рода, не становясь законом универсального порядка. Заболоцкому же были необходимы в истории, так же как и в природе, как раз универсализм и всеобщность.

Кроме того, при внимательном взгляде самому автору открывалась и другая сторона проблемы. Человеческая история, казалось бы, продолжающая эволюционное биологическое развитие, на самом деле приходила в столкновение с природой. Этот конфликт различим уже в стихотворении 1946 года «Уступи мне, скворец, уголок». Скворец обнаруживает свою сущность помимо исторического развития, что подчеркнуто выразительным наречием «сквозь»:

Начинай серенаду, скворец!

Сквозь литавры и бубны истории

Ты – наш первый весенний певец