Архивы Кремля. Политбюро и церковь гг (стр. 3 )

Обоснование благодетельности для страны и народа массовых казней духовенства было сделано не без ученой демонстрации макиавеллистских познаний: “Один умный писатель по государственным вопросам справедливо сказал, что, если необходимо для осуществления известной политической цели, пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным образом и в самый краткий срок, ибо длительного применения жестокостей массы не вынесут”. (Насчет длительности Сталин, конечно, творчески развил потом бессмертное учение Макиавелли — Ленина.)

Переходя к конкретному плану разгрома неприятеля, Ленин напомнил о строгой конспирации, замене всюду на публике Троцкого Калининым, потребовал вопреки посланной шифротелеграмме активизировать усилия по изъятию (мудро заметив, что именно благодаря секретности телеграммы о ней враз узнают все) и, главное, потребовал самых энергичных и быстрых действий в Шуе — посылки туда особой комиссии ВЦИК с неограниченными полномочиями для ареста и расстрела по быстрому приговору “суда” нескольких десятков “представителей местного духовенства, местного мещанства и местной буржуазии”. Предусматривалось распространение этой практики на “Москву и несколько других духовных центров”. Так были предопределены расстрельные приговоры 1922 г. (и многих следующих лет).

Наконец, Ленин потребовал созвать на предстоящем вскоре XI съезде партии, следующем после провозглашения всяческих послаблений НЭПа, конспиративное совещание “всех или почти всех делегатов по этому вопросу совместно с главными работниками ГПУ, НКЮ и Ревтрибунала”, чтобы внятнее донести до мест директиву о разгроме храмов (“в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей”) и о массовых расстрелах “реакционного духовенства и реакционной буржуазии”. И, конечно, предполагалось создание особой секретной комиссии Калинина (а реально — Троцкого) “без всякой публикации”, которая руководила бы “всеми операциями”.

Мысли Ленина перекликались со многим, что уже сделал или сделает в ближайшие дни Троцкий. Наряду с уже упомянутыми документами это немедленно становящиеся партийными директивами письма и инструкции Троцкого от 22.03, 23.03, 24.03, 26.03 (№ 23-23, 23-25, 25-1, 23-28). Мы находим здесь все те же идеи об энергичном проведении изъятия, об арестах и расстрелах. Огромное внимание уделяется агитационному обеспечению экспроприации — Троцкий не раз будет подстегивать печать, требовать “взять бешеный тон”, грозить газетам карами Политбюро за недостаточную, по его мнению, активность. 23.03 он предложит срочно ассигновать 1 млн. руб. для закупки хлеба и “широко оповестить об этом”. Газеты должны будут всячески пропагандировать официальные цели ведущейся якобы по инициативе трудящихся кампании — а отнюдь не реальные. В этих документах Троцкий все яснее начинает формулировать необходимость стимулирования партией и государством раскола церкви. В пропагандистских материалах печать, по указаниям Троцкого и Политбюро, должна изображать его как раскол между верхами (епископатом) и низами церкви, в реальной политике следует искать фигуры, опираясь на которые, негласно их поддерживая, можно будет свалить и разгромить всю церковную иерархию (вскоре начнут писать: “контрреволюционная организация, именуемая православной иерархией”). В письме в Политбюро 23.03 Троцкий называет фигуру для него здесь ключевую — епископа Антонина (Ленин темы раскола церкви в своем письме не касался).

Троцкий в эти дни настойчиво следит за тем, чтобы партия направляла все дело на выполнение именно этой реальной цели — разгрома церковной организации. 22.03 Политбюро, принимая очередные предложения Троцкого, внесло в них поправку Молотова, предложившего исключить из изъятия бедные церкви, “не имеющие сколько-нибудь значительных ценностей” (№ 23-23). На этом заседании Троцкий не присутствовал. Но уже на следующий день 23.03 он добился нового постановления Политбюро: поправка Молотова, продиктованная разумной осторожностью и официально провозглашенными целями изъятия, была решительно исключена из постановления ПБ (№ 23-24).

В наиболее развернутом виде позиция боевого штаба партии по церковной политике предстает в большой записке Троцкого, подготовленной им 30.03 к состоявшемуся в тот же день секретному совещанию делегатов XI съезда, созванному по предложению Ленина (№ 23-16, 23-29). Этой стороны работы съезда историко-партийная наука не затрагивала.

Записка Троцкого охватывает весь широкий спектр ключевых вопросов проблемы, начиная с теории классов, кончая практикой организации слежки и расправ. Главные мысли и даже формулировки ленинского письма от 19.03 присутствуют в этом тексте, но Троцкий внес и немало своего. Он начинает со всемирной истории церкви и создает следующую истматовскую схему. Переход к буржуазному обществу вызвал в европейской церкви Реформацию, являвшуюся приспособлением церкви к нуждам этого общества (для европейской контрреформации в схеме места нет, а секты — лишь предшественницы Реформации). В России церковь не прошла через стадию реформации, оставшись до 1917 г. феодально-крепостнической, а не буржуазной. Лишь теперь, в эпоху победившей пролетарской революции, в РПЦ медленно начинает формироваться буржуазное “сменовеховское” крыло (на деле такого “буржуазного крыла” в РПЦ не было, было нечто иное — движение разных слоев церкви и общества за определенное обновление, включившее и введение патриаршества, и расширение роли приходов). Завтра крыло это может стать опаснейшим врагом пролетарского государства. Но сегодня оно реально противостоит монархически-черносотенному крылу, возглавляемому патриархом. Поэтому именно сегодня следует, “не ангажируясь политически”, всячески поддержать “сменовеховских попов” против “черносотенных”, дать печатные органы, которые снабдят партию “неоценимым агитационным материалом” против “контрреволюционных иерархов”. В ходе кампании по изъятию следует разгромить этих последних “вечекистскими методами” и с помощью “сменовеховцев”. Это поможет подготовить условия для завтрашнего разгрома самих “сменовеховцев”, “советского духовенства”. Следует разрешить этим последним организоваться, провести собор против “монархистов” и сразу после собора, “не давая сменовеховским вождям очухаться”, разгромить и их, “превратить в выкидыш” буржуазную реформацию русской церкви. Уже сейчас, готовя этот второй разгром, следует заказать “программно-теоретическую брошюру”, чтобы “вооружить партию историко-теоретическим пониманием судеб православной церкви и ее взаимоотношений с государством, классами и пролетарской революцией”.

За всей этой высокой марксистской теорией следовало 6 четких практических директив партийным и советским руководителям на местах: провести широкую агиткампанию, расколоть духовенство, изъять ценности без какого-либо попустительства, “расправиться с черносотенными попами”, неофициально поддержать “сменовеховских”, но заставить их определиться и взять на учет; начать подготовку ко “второй кампании” по разгрому и этих последних.

Наряду с Лениным и Троцким с собственными инициативами по церковному вопросу выступала и Лубянка, претендовавшая, как мы помним, быть единственной организацией, имеющей право своими специфическими методами вести работу в церковной среде с целью ее разложения. В марте 1922 г. ГПУ обращалось в Политбюро по этим проблемам дважды — 8 и 20 числа (№ 23-2 и 23-21). В первом случае речь шла о решениях особого совещания в ГПУ под председательством Уншлихта и при участии Базилевича, Галкина и Медведя; документ приобщен к делам заседания ПБ от 13.03, решавшего проблемы изъятия. Участники совещания сформулировали целый ряд конкретных предложений о развертывании антирелигиозной агитации и пропаганды. Все они целиком находились в русле указаний Троцкого тех дней.

20 марта Уншлихт и Самсонов направили в Политбюро выдержанную в самых решительных тонах докладную записку. Обобщая свои источники информации, два высокопоставленных чекиста конструировали картину контрреволюционного заговора, который якобы осуществляли “патриарх Тихон и окружающая его свора высших иерархов”. Формулировки 4 главных пунктов этой “крд” будут легко узнаваться позднее в обвиниловках и приговорах трибуналов. Неграмотно, но решительно главные чекисты заявили в конце записки: “ГПУ находит: 1) что арест синода и патриарха сейчас своевременно” и что следует немедленно собрать “духовный собор” “на предмет избрания нового синода и патриарха”, а всех попов, выступающих против изъятия, немедленно же сослать в голодные районы “как врагов народа” (№ 23-21).

Политбюро, рассмотрев это обращение ГПУ на заседании 22.03, по предложению Троцкого решило, не отвергая столь энергичных мер, несколько отсрочить их: “Арест Синода и патриарха признать необходимым, но не сейчас, а примерно через 10-15 дней”. Дни эти использовать для “бешеной” антицерковной агитации, организации первых судебных процессов над духовенством, а уже “после этого арестовать Синод” (№ 23-23). Напомним, что за три дня до этого Ленин советовал самого патриарха “не трогать”, ограничившись пока слежкой и еженедельными докладами в Политбюро Дзержинского и Уншлихта о всех его связях. Поэтому об аресте патриарха, как и о созыве собора, в этом постановлении ПБ не упоминалось. До обновленческого собора пройдет еще почти полтора года, дело это для Лубянки оказалось крайне хлопотным и пока ей пришлось ограничиться лишь созывом сравнительно небольшого учредительного собрания “советского” духовенства, активной подготовкой дальнейшего оформления раскольнической “советской” церкви “сменовеховцев”.

Завершив выработку идейно-теоретических основ кампании и дав соответствующие практические указания, Политбюро продолжало следить за их исполнением. Основная конкретная работа осуществлялась перечисленными выше специальными и общегосударственными органами, где действовали, как мы видели, наиболее доверенные лица партии и Лубянки. Отдельные важные вопросы по представлению тех или иных комиссий или членов ПБ (в первую очередь Троцкого) решались непосредственно на заседаниях Политбюро. По документам фонда Политбюро АПРФ (ф. 3) конца марта — мая 1922 г. можно судить о подобных решениях с целью интенсификации агитационной кампании и самого процесса изъятия, усиления ответственности губкомов партии за все это дело, борьбы с утаиванием или хищениями изымаемых ценностей, организации скорейшей их реализации за рубежом (№ 25-1, П-57, П-67, 23-33, 23-35, 23-37).

По мере развертывания работ по изъятию закономерно возникла опасность того, что, несмотря на все разъяснения на съездовском совещании 30г., непосредственные исполнители могут стихийно пытаться повернуть всю кампанию от ее тайной цели (разгром церкви) к официально декларируемой (помощь голодающим). Иначе говоря — станут заключать компромиссы с духовенством с целью мирного изъятия вместо провоцирования конфликтов. На местах подчас опасались ответственности за острые “экцесы” при изъятии, за пролитую кровь, за забастовки рабочих; боялись, что, как обычно, будут искать козлов отпущения среди местных функционеров. Публикуемые протоколы заседаний местных властей Шуи сразу же после конфликта хорошо это демонстрируют (№ П-43 — П-45).

Троцкий и его сотрудники в Центральной КИЦЦ первыми заметили такую опасность, и по приказанию ЦК из Москвы по губерниям рассылаются 1-2 апреля шифротелеграммы с требованием не обманываться внешней “лояльностью” духовенства, а сурово проводить изъятие всех без исключения ценностей, не останавливать его из-за предложений равноценной замены церковных предметов другими драгметаллами (что разрешено ВЦИК), а там, где было изъято не все, провести повторную конфискацию (№ 23-31, 23-36). Вскоре выработали разъяснение, что “равноценная” замена означает выкуп церковного предмета не равным по весу количеством того же драгметалла, а в 2-3 раза большим, так как следует учитывать и художественно-историческую ценность выкупаемого предмета. Это, конечно, не мешало, как свидетельствуют публикуемые документы Главмузея, изъятые предметы разрушать и пускать в переплавку (№ П-79).

Нет ничего удивительного, что и после Ростова-на-Дону и Шуи желанные эксцессы продолжали множиться. Вполне закономерно заданные сверху параметры кампании по мере ее распространения на все новые города и веси приводили повсеместно к острым проявлениям недовольства верующих и в ответ — к применению вооруженной силы, арестам, процессам в ревтрибуналах и расстрелам. В Петрограде и Владимире добились было мирного изъятия, но тут же местные чекистские и советские власти получили за это отчаянный нагоняй.

Хода изъятия на местах мы коснемся ниже, в связи с его отражением в таком массовом источнике, как секретные донесения и их обобщение в информсводках ГПУ. Сразу же заметим, однако, что точная, с цифровыми характеристиками картина и сопротивления, и репрессий по находящимся сейчас в нашем распоряжении источникам дана быть не может, необходимо их гораздо более полное выявление и рассекречивание как в центральных, так и в местных архивах. Два тематических дела фонда Политбюро (№ 23 и 24), относящиеся к кампании по изъятию ценностей и к репрессиям за сопротивление этому изъятию, касаются лишь нескольких серьезных столкновений и судебных процессов. Документы этих дел с разной степенью подробности упоминают о столкновениях толп верующих с изымателями, имевших место в Москве, Петрограде, Ростове-на-Дону, Калуге, в Смоленске, в котором 28-29.03 войска стреляли близ собора в толпу (1 убитый, 100 арестованных, 4 приговоренных к расстрелу). Дело № 24, целиком посвященное судебным процессам в связи с сопротивлением изъятию, содержит важные директивы Политбюро трибуналам и ВЦИК по процессам в Иваново-Вознесенске (Шуя), Москве, Минске (над польскими ксендзами) и Петрограде. В обвинительном заключении по делу патриарха Тихона упоминаются дела Верховного трибунала, его выездных сессий и губтрибуналов о беспорядках в связи с изъятием в Новгороде (2 дела), Иваново-Вознесенске (2 дела), Ростове-на-Дону (2 дела), Москве (2 дела), Петрограде, Туле, Витебске, Череповце, Чувашии, Рыбинске, Костроме, Астрахани, Гомеле, Ярославле, Екатеринбурге. В документах, публикуемых в приложении к настоящему изданию, упоминаются кроме этого процессы в Новочеркасске, Вятке, Царицыне. В то же время в информсводках ГПУ сообщается об арестах духовенства и верующих практически во всех губерниях; нужно думать, что наряду с показательными процессами немалая часть этих арестованных была репрессирована без суда и реальные размеры этой массовой акции сейчас вряд ли удастся адекватно восстановить по документам. Делопроизводство особой комиссии ЦК РКП(б) по руководству этими процессами пока не выявлено, степень сохранности и доступности фондов местных карательных органов неизвестна.

Тем не менее д. 24 фонда Политбюро АПРФ, как и ряд документов других центральных фондов, позволяют сделать некоторые наблюдения. Политбюро, дав упоминавшиеся выше общие директивы о беспощадных расправах, обязательных расстрельных приговорах на показательных процессах, время от времени возвращалось к оперативному руководству репрессиями на своих заседаниях. Для трех наиболее важных процессов — в Иваново-Вознесенске, Москве и Петрограде Политбюро не только давало предварительные (!) директивы трибуналам о приговоре, но и утверждало уже после вынесения приговора окончательное число расстреливаемых. Характерно, что на заседаниях Политбюро разговор шел именно о числах, фамилии если и были, то в прилагаемых к делу документах. (Вспомним о более поздних количественных “лимитах” на расстрел, спускаемых из Политбюро на места.)

Расстрел по тогдашним понятиям был делом срочным; вне всякой очереди передавались телеграммы из губерний о вынесенных расстрельных приговорах с запрашиванием санкций ВЦИК на приведение приговора в исполнение (вот такие либеральные времена). ВЦИК, хотя и обладал формальным правом помилования, обращался в случае подобных ходатайств за решением вопроса в Политбюро. Сохранились протоколы поименных опросов членов и кандидатов в члены ПБ об окончательном количестве расстреливаемых в связи с изъятием церковных ценностей в Шуе и Москве. Это позволяет узнать индивидуальные позиции членов реального правительства страны, фиксируемые при голосованиях опросом, но отсутствующие в обычных протоколах заседаний ПБ.

25г. выездная сессия Верховного трибунала, следуя прямой директиве Ленина и ПБ, приговорила в Иваново-Вознесенске к расстрелу за участие в шуйских беспорядках священников Павла Михайловича Светозарова, Ивана Степановича Рождественского и мирянина Петра Ивановича Языкова (№ П-109). Материалы дела (ГАРФ, ф. Р-1005, оп. 1с, д. 377) свидетельствуют о крайней спешке следствия и суда, многих вопиющих юридических ошибках — когда, например, путали с его братом, когда не учли многочисленные свидетельства прихожан о. Иоанна Рождественского о том, что он призывал верующих в церкви не противиться изъятию (один из таких документов, ходатайство сельского схода с. Палех за о, Иоанна, нарочито был на пару месяцев задержан в канцелярии и приобщен к делу лишь после его расстрела), не учли даже экспертизу местных чекистов о том, что о. Иоанн не имел отношения к распространению в Шуе воззвания патриарха Тихона от 28.02.

После приговора ВЦИК получил ряд ходатайств о помиловании трех осужденных на смертную казнь (в том числе и еще один документ из Палеха о своем священнике). Калинин распорядился отложить смертную казнь и обратился в Политбюро с просьбой “отменить решение Ревтрибунала” о расстреле. В краткой, небрежной записке Сталина об этой просьбе говорится о “двух попах”, о которых ходатайствовал Калинин, но возможно, что Президиум ВЦИК имел в виду всех трех приговоренных к расстрелу (№ 24-1).

Эта записка от 02г. призывает членов ПБ высказаться о предложении Калинина. Характерно, что, как показывает черновик записки, Сталин начал писать “Президиум [ВЦИК] предлагает...”, но зачеркнул первое слово и вместо этого написал “тов. Калинин предлагает”. Сталин счел, что предложение об отмене расстрела лучше представить исходящим не от Президиума ВЦИК, обладающего правом помилования, а от одного человека, кандидата в члены ПБ. Как показывают документы подобных опросов, голоса членов и кандидатов в члены ПБ подсчитывались вместе, т. е. формально, во всяком случае, голоса эти были равны. В результате голосования опросом, проведенного в тот же день, Ленин, Троцкий, Сталин и Молотов высказались против отмены смертного приговора, а Рыков, Томский и Каменев — за такую отмену (№ 24-2). При этом бросается в глаза, что голос Калинина за собственное предложение учтен не был. Если бы его учли, большинства голосов за расстрел не было бы. Президиум ВЦИК постановлением от 05г. смирился с этой сомнительной расстрельной арифметикой (№ П—121), и 10.05 приговор над тремя осужденными был приведен в исполнение (№ П-126).

Другое голосование опросом в Политбюро связано с известным московским “процессом 54-х” (26.04-8.05). Начавшееся в конце марта 1922 г. изъятие ценностей из московских храмов и монастырей привело к многочисленным попыткам москвичей спасти свои святыни. Мы публикуем ряд документальных свидетельств об этих событиях; все они, за одним исключением (№ П-75, листовка “Куда идет церковное золото”), составлены разных рангов руководителями кампании по изъятию и поэтому заведомо отражают точку зрения лишь одной стороны конфликта (голос самих москвичей, правда, хорошо слышен и в сделанном в Краснопресненском райкоме партии перечне вопросов, задаваемых рабочими на собраниях об изъятии, № П-68). Документы показывают, что при всей остроте конфликтов, разыгрывавшихся на московских улицах вокруг церковных зданий, ни единого плана, ни организации совместных действий у противников изъятия, вопреки утверждению приговора, не существовало. В стычках с обеих сторон были раненые, убитых не было. Тем не менее громкий показательный процесс, проходивший в здании Политехнического музея, завершился вынесением 11 смертных приговоров. К расстрелу были приговорены священники Александр Николаевич Заозерский, Александр Федорович Добролюбов, Христофор Алексеевич Надеждин, Василий Павлович Вишняков, Анатолий Петрович Орлов, Сергей Иванович Фрязинов, Василий Иванович Соколов [ 35) ], иеромонах Макарий Николаевич Телегин, гражданка Варвара Ивановна Брусилова (безработная), Сергей Федорович Тихомиров (мясник), Михаил Николаевич Роханов (крестьянин Витебской губ.) — № 24-6.

На сей раз шеф Москвы предложил сократить число расстреливаемых до двух. Сталин 08г. поставил это предложение на голосование опросом. Результаты его зафиксированы кратким машинописным документом; автографов голосовавших (как и в предыдущем случае) в деле № 24 и в черновых протоколах заседания ПБ нет. Согласно этому документу (№ 24-8), в результате опроса Ленин, Троцкий, Сталин и Зиновьев проголосовали против предложения Каменева, а Томский и Рыков — за него; голос самого Каменева опять не учтен. Предложение Каменева было отвергнуто.

Однако в черновом протоколе заседания ПБ от 11 мая, на котором утверждались итоги этого голосования опросом, сохранился документ, рисующий все дело в ином свете. Это записка Зиновьева на бланке Председателя ИККИ, в которой он сообщает о своем голосовании за предложение Каменева по этому вопросу [ 36 ]. На записке две рукописные даты: “8.V.22 г.” в начале текста и “9/V1922” в конце его; сейчас нам трудно категорически утверждать, являются ли они обе автографическими, или же первая принадлежит канцеляристу, относящему таким образом документ к опросу от 08.05. Но в любом случае это раньше утверждения 11.05 на ПБ итогов опроса (№ 24-12) и неясно, как в машинописной записи итогов опроса (№ 24-8) появилось утверждение, что Зиновьев голосовал против предложения Каменева, а не за него. При нормальном подсчете голосов предложение Каменева проходило бы — за него, кроме самого Каменева, были Зиновьев, Томский и Рыков против Ленина, Троцкого и Сталина.

Однако это было отнюдь не концом обсуждения вопроса в Политбюро. На том же заседании ПБ 11г., на котором столь странным образом были утверждены результаты этого опроса (пунктом 18 протокола № 6), вопрос о московском приговоре стоял в повестке дня дважды. Согласно записи пункта 14 по вопросу “о московских попах” при обсуждении предложения Каменева было принято предложение Троцкого об отсрочке приведения приговора в исполнение, причем Троцкому было поручено “ориентироваться и внести письменное предложение в Политбюро”; Калинин и Смидович должны были переговорить с Троцким о “предложении Антонина” (№ 24-11). Это предложение епископа Антонина Грановского пока не выявлено, вероятно, оно содержало просьбу о помиловании осужденных.

Но как раз в эти дни по инициативе Троцкого и ГПУ завершались важные переговоры с епископом Антонином и группой клириков об организационном оформлении обновленческой (“сменовеховской”, по презрительной характеристике Троцкого) церкви. Решение ПБ по п. 14 протокола № 6 от 11.05 означало готовность штаба партии поступиться несколькими расстрельными приговорами для укрепления авторитета новой церкви.

Еще в апреле, реализуя одобренные ПБ предложения Троцкого о привлечении к расколу церкви и изъятию ценностей “советского” духовенства (№ П—32, записка Троцкого от 12.03 и другие документы), московский чекист Михаил Шмелев, уполномоченный VI отделения СО МГО ГПУ, “разрабатывал” в этом направлении группу духовенства. Он был “специалистом” органов по церковным делам: еще 26г. он предложил в ГПУ план ареста членов Синода РПЦ и Московского Епархиального Совета, присовокупив к нему список 25 подлежащих аресту лиц, однако тогда начальство приказало лишь подшить ценный документ к делу [ 37 ]. Накануне начала изъятия ценностей из московских церквей М. Шмелев изготовил для еще один проскрипционный список — на арест московского духовенства для предотвращения волнений (№ П-52), но, видимо, тогда было решено, что выгоднее провести аресты после волнений. Однако Шмелев дождался своего дня — 09г. он составляет список 53 лиц, которые должны будут стать обвиняемыми на московском процессе и дела которых переданы в Ревтрибунал (№ П-94). Сразу же после этих расстрельных дел ему поручат организацию обновленческой церкви.

К этому времени здесь у ПБ и ГПУ были уже не только теоретические разработки, но и кое-какие практические дела. 14г. (на следующий же день после принятия ПБ упоминавшегося принципиального решения о сотрудничестве с “советским” духовенством — № 23—5) ГПУ разослало по ряду губернских городов шифротелеграммы о стягивании в Москву нужного духовенства. Для этого местные чекисты должны были “предложить” “осведомителям-церковникам, проваленным, непригодным для работы на местах выехать в Москву для временной агитационной работы”. Там они должны были не позднее 20.03 явиться к начальнику VI отделения СО ГПУ Рутковскому (№ П—38). Работа их оплачивалась. Вскоре глава СО ГПУ вызвал шифротелеграммами в Москву для тех же целей из Петрограда “священников Введенского и Заборовского”, а из Нижнего Новгорода “архиепископа Евдокима с разделяющими их взгляды духовенством” [ 38 ]. Было решено провести в Москве совещание “прогрессивного духовенства”, организация дела поручалась руководителю московских чекистов ; сохранились документы о финансировании всего этого мероприятия из сметы средств, выделяемых на изъятие ценностей, особым целевым назначением [ 39 ]. Уже 14.03 Московская КИЦЦ, заседавшая под председательством Сапронова, поручила Медведю “подыскать и оборудовать соответствующие помещения для прибывающего духовенства”; о характере оборудования документ молчит, мы так и не знаем, доставал ли Медведь для комнат обновленцев иконы, распятия или что-то иное (№ 23-7).

11г. в недрах ГПУ родилась некая инструкция о проведении организационного совещания “московской оппозиционной группы” духовенства и о принятии на этом совещании политической резолюции, направленной против руководства РПЦ и призывающей “к обновлению церковной иерархии при помощи даже поместного собора, который должен решить вопрос о судьбе патриаршества, о конституции Церкви и ее руководстве” (№ П-100).

20г. Михаил Шмелев составил доклад своему начальству о том, что накануне он провел такое совещание на квартире священника С. Калиновского. Главным стоял вопрос “об оппозиции Патриаршему Подворью и открытом выступлении против Патриарха” (№ П-105). Круг участников был довольно узким. Кроме трех священников — Калиновского, Борисова и Николостанского на сборище этом присутствовал один иерарх — епископ Антонин (Грановский). Незадолго до этого, 13.04, он был в Политбюро утвержден по предложению Троцкого членом ЦК Помгола как представитель “советского” духовенства (№ П-102). Известный в прошлом богослов и библеист, епископ Антонин прославился еще в дни революции 1905 г. более чем смелым рассуждением о сочетании законодательной, исполнительной и судебной власти как о земном подобии Божественной Троицы. За это он был уволен на покой, а после Поместного Собора за самочинные богослужебные новшества был запрещен в священнослужении [ 40 ]. Власти на совещании 19г. были представлены кроме Шмелева антирелигиозным деятелем Галкиным. Вдвоем они “разъяснили собравшимся необходимость момента относительной поддержки Советской власти революционным духовенством, в борьбе его с Патриаршим подворьем и засильем в синоде и в Высшем духовном управлении реакционных элементов”.

“Революционное духовенство” не возражало, просило лишь открыть епископскую кафедру для Антонина, “изолировать” своего противника епископа Серафима Чичагова. Договорились о составлении обращения к верующим, об открытии журнала “Живая церковь”, о посылке своих эмиссаров в Петроград.

Параллельно с этим ГПУ вело работу и с другими представителями “сменовеховского” духовенства, готовило майское совещание деятелей новой церкви. 4.04 начальник VI отделения СО ГПУ отчитывался перед о работе со “сменовеховцами-попами в Москве”, Петрограде и Нижнем Новгороде, о привлечении на свою сторону епископов Владимира Путяты и Евдокима (Мещерского), о проектах создания антитихоновского журнала (№ П-99).

В первой декаде мая, когда в Политехническом музее заседал Революционный Трибунал, а в Политбюро спорили об оптимальном количестве расстреливаемых, работа чекистов и Троцкого по оформлению обновленческой церкви дала первые важные плоды. Был согласован текст того политического заявления, о составлении которого договорились еще на шмелевском совещании 19.04. В фонде Политбюро АПРФ сохранился тот вариант этого документа, который был вынесен на одобрение высшего партийного органа (№ 12-1). Примечателен сам внешний вид того экземпляра, с которым знакомились члены ПБ: он был напечатан на машинке Реввоенсовета и заверен секретарем Троцкого ; на тексте документа размашистые записи-автографы об ознакомлении с ним 12.05 Сталина, Каменева, Томского, Рыкова, Молотова, Зиновьева. Понятно, что официально вопрос об одобрении Политбюро церковного документа стоять не мог, и эти автографы заменяли обычную процедуру оформления опросом.

Важен и оборот этого документа, наглядно связывающий проблему организационного оформления обновленческой церкви с обсуждением 11.05 в ПБ расстрельных итогов московского процесса. На той же машинке, с той же заверительной записью здесь помещен текст ходатайства (от 10.05) обновленцев о помиловании всех приговоренных к расстрелу по этому процессу (№ 12-2). Большевики предложили современникам и потомкам веселую психологическую загадку: допустимо ли спасать сотоварищей ценой предательства.

Воззвание выполняло главные требования, продиктованные чекистами: восхваление “рабоче-крестьянского правительства”, резкое осуждение его “врагов”, включая церковных иерархов и патриарха Тихона, требование немедленного созыва церковного собора для суда над этими противниками властей и “решения вопроса об управлении церковью”. Воззвание подписали: протоиереи А. Введенский, С. Дедовский, священники В. Красницкий, Е. Белков, С. Калиновский, иеромонах С. Тарасов, псаломщик С. Стадник, одна подпись осталась неразобранной. Многие из подписавших вскоре станут видными деятелями обновленческого движения. На документе была запись о том, что епископ Антонин в принципе с обращением согласен, но требует придания ему более церковной формы. Это было сделано (возможно, самим Антонином) и 14.05 усовершенствованный текст воззвания был опубликован в советской печати за подписями епископа Антонина и тех же клириков (кроме С. Тарасова), с прибавлением подписей протоиерея Русанова и священников И. Борисова, В. Быкова.

Таковы те обстоятельства, которые учитывались в Политбюро, когда оно 11.05 поручило Троцкому “ориентироваться” в обстановке и к вечеру 12.05 внести письменные предложения в ПБ о ходатайстве Антонина и числе расстреливаемых. Троцкий выполнил задание предельно быстро. 12.05 он запиской в ПБ предложил основной принцип решения — “всемерно использовать настоящий критический момент для опубликования воззвания от имени прогрессивной части духовенства”, а тем временем особой доверенной группе решить, сколько голов нужно отдать под ходатайства “лойяльных священников”, а сколько все же расстрелять (№ 24-13). Троцкий обещал подготовить публикацию уже 13-14.05, отсюда и спешка с визированием 12.05 членами ПБ первого варианта воззвания. Окончательный вариант опубликовали в отведенный Троцким срок, 14.05. И с ходатайствами о помиловании управились быстро — рядом с этим обещанием Троцкого в деле № 24 фонда Политбюро находятся 6 индивидуальных ходатайств подписавших воззвание “прогрессивных” клириков от 12-13.05 о помиловании всех или почти всех осужденных на смерть (№ 24—14 — 24—19). Сортировкой на жизнь или смерть приговоренных православных занялась назначенная Троцким тройка — председатель Московского ревтрибунала М. Бек, зам. наркома юстиции и зам. председателя ГПУ . Определение этой тройки, вынесенное 14.05, сохранилось в двух вариантах — черновом в фондах ВЧК-ГПУ и в копии окончательного документа в фонде Политбюро. Между ними есть существенные различия. Правка происходила, видимо, не без участия Троцкого, утвердившего окончательный текст своей резолюцией: “Присоединяюсь. Троцкий”. В окончательный вариант введены идеолого-политические клише в определении вины осужденных. Но главное исправление сделано от руки прямо на черновике — один из осужденных на смерть, дровокол крестьянин Роханов, был в последнюю минуту заменен на священника [ 41) ]. Кроме него было решено казнить X. Надеждина, В. Соколова, М. Телегина и С. Тихомирова. Это последнее решение тройки и Троцкого и было утверждено постановлением ПБ от 18г. (протокол , п. 13 — документ № 24-25).

Московский трибунал еще 05г. вынес определение о необходимости привлечения к суду в качестве обвиняемых патриарха Тихона и архиепископа Крутицкого Никандра (Феноменова). Последний абзац московского приговора был направлен против всей системы святоначалия в русской церкви: объявлялось, что трибунал “устанавливает незаконность существования организации, называемой православной иерархией” (№ 24-6). Так в итоге судебного разбирательства, непосредственно руководимого Политбюро ЦК РКП(б), 8 мая 1922 г. было вынесено юридическое определение, ставящее вне закона всю иерархию Русской Православной Церкви — иерархию, без коей Церкви нет. Этот приговор всей Церкви не был формально отменен последующими правовыми актами об условиях ее существования в коммунистическом государстве. Историки тоже о нем забыли.

Определения о привлечении к судебной ответственности патриарха Тихона выносились во время процессов 1922 г. во многих губернских центрах. Одновременно резко свирепеет “бешеная” (как того и требовали Троцкий, ПБ) кампания в газетах против патриарха Тихона, которого “Известия” еще 18.03 поместили под № 1 в списке “врагов народа”. 07.03 было опубликовано официальное сообщение о привлечении патриарха Тихона к судебной ответственности, и вскоре он был помещен под домашний арест в Донском монастыре. Начал разворачиваться механизм подготовки публичного судебного процесса над патриархом. Главная роль в этом, естественно, принадлежала ГПУ, хотя посильную лепту вносила и особая партийно-чекистская комиссия, а с осени 1922 г. — Антирелигиозная комиссия при ЦК РКП(6). Но время от времени директивные указания поступали с самого верха — из Политбюро. В этой связи в фонде ПБ АПРФ и сформировалось особое дело о процессе над патриархом (д. 25).

Интенсивные допросы патриарха начались еще до вынесения приговора Московским трибуналом. ГПУ, которое еще 20.03 поставило перед Политбюро вопрос о незамедлительном аресте патриарха (и получило 22.03 от ПБ санкцию на этот арест “через 10-15 дней”), решает теперь перейти к активным действиям. Секретным постановлением Президиума ГПУ от 03г. было определено начать готовить процесс патриарха, вызвать его для допроса в качестве свидетеля на московском процессе и одновременно — “в ГПУ для предъявления ему ультимативных требований по вопросу об отречении им от должности лишения сана и предания анафиме (так! — Н. П.) представителей заграничного монархического антисоветского и Интервенционного активного духовенства” (№ 25-2). Это документальное подтверждение того колоссального давления, под которым были сформулированы акты РПЦ 1922 г. об отношении к Русской Православной Церкви за рубежом [ 42 ].

Оба допроса патриарха — в трибунале и в ГПУ — состоялись в один день, 05г. Текст первого публиковался [ 43 ], текст второго находится в следственном деле патриарха Тихона, сформировавшемся в ГПУ и лишь постепенно, с ограничениями входящем в нормальный научный оборот. Один из публикуемых в настоящем издании документов из фонда ПБ АПРФ может в определенной мере оказаться полезным в данной источниковой ситуации. Это “Следственная сводка № 1 6-го отделения СО ГПУ по делу Патриарха Тихона” (09-10г. — № 25-5). Она составлена новым начальником этого отделения, одним из самых фанатичных гонителей церкви . В недавнем прошлом он был писарем с четырехклассным образованием, ныне — чекистским вершителем судеб Церкви и ее иерархов. В сводке, составленной им для Сталина, Троцкого и начальников ГПУ, он резюмирует первые два допроса патриарха — 05.05 и 09г. (в “Актах Святейшего Патриарха Тихона...” допрос 05.05 не учтен, а допрос 09г. считается первым в серии допросов патриарха в гг.). Согласно этой сводке, 05.05 в ГПУ от патриарха прежде всего добивались осуждения политических решений Карловацкого собора зарубежного православного духовенства и пытались через патриарха распространить насильственное изъятие церковных ценностей по декрету 16(23) февраля на русские православные церкви за рубежом. Тихон подтвердил свое осуждение карловацких решений. Второе требование, конечно, было совершенно химеричным; трудно сказать, надеялся ли Тучков всерьез здесь на какой-то реальный материальный успех или же только на вполне понятные пропагандистские выгоды. Патриарх отвечал на это требование достаточно уклончиво. Еще менее удалась попытка Тучкова добиться от патриарха формального осуждения действий тех священников внутри страны, которые выступали против насильственного изъятия ценностей. На допросе 09.05 ГПУ также довольно безуспешно пыталось вынудить патриарха признать “черносотенной”, “контрреволюционной” деятельность при Деникине Высшего Церковного Управления Юга России, а его руководителя митрополита Антония Храповицкого — “врагом народа”. Допросы на этом прервались до августа 1922 г., но интенсивная подготовка процесса продолжалась.