– эти стихи можно назвать в определённом смысле кредо Константина Дмитриевича Бальмонта, очень великого, очень блистательного русского поэта. Но поэт этот – крайне сложный, крайне интересный и крайне двусмысленный. Двусмысленный – пожалуй, правильное слово, потому что возьмём даже вышепроцитированные две строфы: кого называет поэт «мудрыми» и кого он называет «мечтателями»? Конечно, смысл этих слов лет за сто последних изменился немного. И мы сейчас говорим слово «мудрый», «мудрость», более почтительно, чем слово «позитивист», «рационалист». Хотя Бальмонт очевидным образом имел в виду именно этих последних. Что касается «мечтателей», это слово всегда было загадкой русского языка, в принципе, оно происходит от слова «меч». Мечтатель – человек, который активно завоёвывает свою мечту, в отличие от грёзовидца. Грёзовидец… Слово «грёза», в принципе, более изысканное, более мягкое, в отличие от «мечтателя». Там вот, мечтатель – это человек с очень активным воображением, очень активной фантазией. Именно к таковым людям обращается поэт. Что это, собственно говоря, за поэт? Это удивительная загадка русской поэзии Серебряного века. Дело в том, что ни один из известных нам знаменитых поэтов: ни Вячеслав Иванов, ни Андрей Белый, ни Александр Блок – никто не пользовался столь скандальной славой, как Бальмонт. Это – скандал в буквальном смысле слова. Его обвиняли во многих грехах: один из главных грехов Константина Дмитриевича Бальмонта состоял в том, что он очень много написал. Обвинение, мягко говоря, странное. Это всё равно, что обвинять портного в том, что он очень много шил костюмов и вообще человека обвинять в том, что он очень долго живёт на свете. В этом смысле обвинение не состоятельное. То, что Бальмонт много написал и прозы, и стихов, и переводов – говорит только о том, что поэзия это его образ жизни, это форма, в которой он жил. Так же мы можем сказать, что человек слишком много дышит, например, потому что дыхание тоже форма жизни – и поэзия заменяла для Бальмонта и дыхание, и жизнь, и всё, что угодно. И в этом смысле мы сначала сказали, что на наш взгляд, это очень трудный поэт.
Мы берём Бальмонта с его вершины, с его очень трудного стихотворения, которое называется «Злая ночь»:
Ты вся – в кошмарностях, в разорванных мечтаньях,
В стихийных шорохах, в лохмотьях, в бормотаньях.
Шпионов любишь ты, и шепчет с Ночью раб,
Твои доносчики – шуршанья змей и жаб…
Я хочу, чтобы Вы обратили внимание на удивительное обращение с грамматикой. Бальмонт очень любит писать стихи на грани грамматического фола, если можно так выразиться, удивительна изысканная небрежность: ночь, «злая ночь»…
Ты вся – в кошмарностях, в разорванных мечтаньях…
Как Вам нравится слово «кошмарность»?
В стихийных шорохах, в лохмотьях, в бормотаньях.
Шпионов любишь ты, и шепчет с Ночью раб,
Твои доносчики – шуршанья змей и жаб…
Как Вам нравятся «доносчики» – то есть «шуршанья змей и жаб»? То есть не сами змеи и жабы, но их «шуршанья»? Продолжаем:
Ты речь окольную с больной душой заводишь,
И по трясине с ней, и по тоске с ней бродишь…
Обратите внимание, «и по трясине», «и по тоске»: тоска как трясина, как болото, как мрачная равнина…
Распространяешь чад, зловещий сон и тишь,
Луну ущербную и ту гасить спешишь.
Проклятие душе, коли тебе поверит,
Всё расстоянье Ночь рукою чёрной мерит.
Рукою мёртвою мешает всё, мутит,
Пугает, мучает, удавно шелестит.
Характерный бальмонтизм… Он не говорит, что можно это метафорическое сравнение продолжить: «рукою чёрною мешает», – и дальше сказать, что ночь просто удав – нет, она не удав, она «удавно шелестит»…
Всю грязь душевную взмесив, как слизь в болоте,
В Раскаянье ведёт, велит хлестать Заботе…
Забавно, что Раскаяние, Ночь и Забота – с больших букв…
Прикинется, что друг, заманит в разговор,
И скажешь те слова, в которых – смерть, позор.
Незабываемо-ужасные признанья,
Что ждали искры лишь, толчка, упоминанья,
Чтобы проснуться вдруг, и, раны теребя,
Когтистой кошкою нависнут на тебя.
Ты хочешь сбросить гнёт, не чувствовать, не видеть,
Но для существ иных всё в том, чтоб ненавидеть,
Качаться страхами, силками изловить,
Детоубийствовать, не отпускать, давить.
Что было точкою – гора, не опрокинешь,
И лапы чудища лежат, и их не сдвинешь.
Глаза глядят в глаза, рот близок, жаден… Прочь!
О, ненавистная, мучительная Ночь!
Восклицательный знак, который Бальмонт обожает. Я имею в виду восклицательные знаки. Но надо ли говорить об искренности в этом стихотворении? Оно очень сильное, очень искреннее, написано необычайно самобытно. И мысли, которые здесь высказал Бальмонт… но в поэзии мысли, эмоции – это примерно одно и то же, примерно, одно же, как сказал когда-то Новалис, «мысль – это просто бледная, вымученная эмоция», и в этом смысле Бальмонт очень силён.
Но мы ошибёмся, если скажем, что Константин Дмитриевич Бальмонт – это поэт, который ненавидит ночь и это поэт дня; ни в коем случае, у Бальмонта очень много стихов о ночи, и здесь мы натыкаемся на главный, пожалуй, принцип поэтики Бальмонта – на его принципиальную неискренность. Люди, которые хотят в жизни целеустремлённости, прямой линии и прочее – таким людям не надо читать Бальмонта. Можно про него сказать много негативных слов: что он – просто лгун, что он человек, который никогда не верит ни во что, и что он не имеет своей собственной позиции в жизни. Безусловно, любой поэт, кроме так называемых гражданских поэтов, отличается и неискренностью, и непринципиальностью. Поэтому можно сказать, что принцип мысли и поэтики Бальмонта – диада, двойственность. Иногда он и сам употребляет слово «двойственность», поскольку любит это слово. Он не признаёт оппозиции типа «любовь» – «ненависть», «ночь» и «день», «уверенность» и «сомнения», ибо «ночь» и «день», «уверенность» и «сомнения» – понятия сами по себе весьма сложные, в принципе, для поэта они не имеют оппозиции, то есть мы можем сказать, что любовь – ни в коем случае не оппозиция, не противоположность ненависти. И поэзия Бальмонта блистательно это доказывает.
Вернёмся к мудрецам, о которых Бальмонт так себе выражался и которых просил не клянуть его… У него есть блистательное, удивительное по глубине стихотворение – «Хаос»:
Вновь хаос к нам пришёл и воцарился в мире…
– как хорошо это нам сейчас, через сто лет, слушать.
Вновь хаос к нам пришёл и воцарился в мире,
Сорвался разум мировой,
И миллионы лет в Эфире,
Окутанном тяжёлой мглой,
Должны мы подчиняться гнёту
Какой-то Власти неземной…
Согласитесь, как современно звучит?
Непобедимую дремоту
Вбирать, как чару Силы злой,
И видеть всюду мрак могильный,
И видеть, как за слоем слой,
Покров чуть видимый, но пыльный,
На разум падает бессильный,
И сетью липнет над душой.
Согласитесь, очень современное стихотворение. Особенно хорошо звучит:
Непобедимую дремоту
Вбирать, как чару Силы злой…
Если подумать об ужасающей скуке современной жизни, об этих сомнительных и синтетических наслаждениях, коими живут ныне белые люди, то, конечно, это удивительно правильно. И, тем самым, мы выводим следующее: Бальмонт – очень мудрый и очень глубокомысленный поэт. Мы употребляем слово «мудрый» в его санскритском значении, но поскольку мы говорим о Бальмонте и читаем Бальмонта, нам нет смысла разбирать конкретное слово «мудрость», откуда и что оно, но здесь любопытно другое, здесь любопытна его непобедимая двойственность, непобедимая диада этого поэта. Согласимся, это бывает, очень часто случается это там; возьмём стихотворение «Отречение», очень бодрые строки в этом стихотворении есть, оптимистические:
Источник новых мыслей не погас.
Источник новых чувств горит всечасно,
И тот, кто любит, любит в первый раз.
Цветы цветут. Их чаша дышит страстно,
Желанные цветные лепестки,
И роскошь их оттенков полновластна…
Удивительные две терцины. Бальмонт не смущается ни банальностью, ни полным отсутствием интересных метафор. Ну, что мы скажем на такую фразу, например:
Цветы цветут…
Согласимся, что для крупного поэта это довольно мелко сказано…
…их чаши дышат страстно,
Желанны их цветные лепестки…
Но дальше удивительная поэтическая строка:
И роскошь их оттенков полновластна…
Это очень красиво, очень точно сказано о цветах. Но стихотворение кончается так:
И так как жизнь не понял ни один,
И так как смысла я её не знаю, –
Всю смену дней, всю красочность картин
Всю роскошь солнц и лун – я проклинаю!
Любопытный конец стихотворения. Правда, существует бальмонтовское проклятие и бальмонтовская ненависть, не похожие ни на общечеловеческое проклятие, ни на какое-нибудь частное проклятие. Бальмонтовские ненависть и проклятие – это особые понятия, но в принципе, наверно, можно сказать, что он – скорее, мизантроп. И вот – известное стихотворение на эту тему:
Я ненавижу человечество,
Я от него бегу спеша.
Моё единое отечество –
Моя пустынная душа.
С людьми скучаю до чрезмерности,
Одно и то же вижу в них,
Желаю случая, неверности,
Влюблён в движение и стих.
О, как люблю, люблю случайности,
Внезапно взятый поцелуй,
И весь восторг – до сладкой крайности,
И стих, в котором пенье струй.
Таким образом, обнаруживается позитив Константина Дмитриевича Бальмонта, он любит неверность, он любит случай, он любит сладкие крайности и пенье струй… Всё это – прекрасно, и всё это должен любить любой поэт, именно должен, потому что поэзия делается из мгновений – поэзия не делается из прошлого и будущего. Но любопытно здесь вот что:
Я ненавижу человечество,
Я от него бегу спеша…
Здесь возникает вопрос… Дело в том, что это самое человечество отвечало Бальмонту взаимностью: его очень мало любили – очень много ненавидели, а сейчас этот поэт, несмотря на то, что его много издают, довольно забыт. И случай с Бальмонтом – я имею в виду великое значение слова «Случай» – очень напоминает, в принципе, случай с Гёльдерлином.
Зачем, собственно, Бальмонт? И зачем – поэзия вообще? У Гёльдерлина – немецкого поэта первой половины ХIХ века – есть удивительная строка:
Wozu ist Dichter in der dűrftigen Zeit?
То есть:
А зачем поэт в убогое время?
Гёльдерлин так отвечает на этот вопрос: зачем поэты? – они как жрецы Диониса блуждают в туманной ночи. Это прекрасный ответ, безусловно, но он уже говорит о том, что человечеству поэты не нужны, совершенно не нужны, и вряд ли это было для Бальмонта таким уж открытием… Вряд ли, потому что, я думаю, он читал Гёльдерлина и очень хорошо его знал. Но действительно он ставил вопрос: зачем поэты? – и история после Бальмонта сказывала: абсолютно незачем. Поэзия, надо сказать, сейчас умерла в точности так же, как и другие виды искусства: музыка, живопись и прочая, прочая… Но не будем говорить на эти тяжёлые темы. При любом отношении современности к поэзии всегда есть люди, которые любят её, которые ценят её, которые, в конце концов, живут с ней. И поэтому можно говорить только об относительной смерти поэзии. Об этом ведь очень много писали, очень много говорили, в основном – весьма негативно, весьма небрежно, видимо, не понимая величия этого поэта или, как бывает, они не могли простить Бальмонту его величия.
Одно из лучших высказываний о Бальмонте принадлежит Гумилёву в его «Письмах о русской поэзии». Это высказывание таково: «Вечная тревожная загадка для нас – Бальмонт. Вот пишет он книгу, потом – вторую, потом – третью, в которых нет ни одного вразумительного образа, ни одной подлинно поэтической страницы – и только в дикой вакханалии несутся все эти стозвонности, самосожжённости и прочие бальмонтизмы… Критики берутся за перья, чтобы объявить конец Бальмонта. Они любят наносить удар милосердия, cuda gras... И вдруг он печатает стихотворение, и не просто прекрасное, а изумительное, которое неделями звучит в ушах: и в театре, и на извозчике, и вечером перед сном… Тогда может казаться прекрасной и «самосожжённость» и «атан первично красный», и только твоя собственная нечуткость мешает тебе понять это. Странно, странно читать Бальмонта. Кажется, странно свыкаться с мыслью, что и очень крупный поэт может писать очень плохие стихи».
Это очень хорошая последняя фраза, но здесь вопрос вот в чём: что такое хорошо и что такое плохо? Вечный вопрос. Почему считать многие стихи Бальмонта очень плохими? И вот почему: Бальмонт пишет быстро, небрежно, написал он очень много… Но дело в том, что здесь мы сталкиваемся с той же самой проблемой: есть поэты, профессиональные поэты, которые занимаются в жизни массой других дел, потом приходит к ним вдохновение, они пишут стихи по заказу: собственной ли души либо по заказу издателя – но, тем не менее, это по заказу. Бальмонт был не такой. Я уже говорил: он просто жил поэзией. И совершенно понятно, что он постоянно записывал всё, что приходило ему в голову… И не надо считать, что поэт, как китайский резчик по дереву или по кости, который вырезает там одну статуэтку года два или три – просто разные поэты. Один пишет очень долго, очень медленно, постоянно выводя строку за строкой, меняет, чёркает всё – другой пишет очень быстро. Нельзя сказать: какой метод из них лучше. Это зависит, скорее всего, от человека. Мы уже слышали от Бальмонта, что он «влюблён в движение и в стих», и дальше:
О, как люблю, люблю случайности…
В этом плане мы хотели бы остановиться на его очень трудном стихотворении, которое, тем не менее, на наш взгляд, обладает необычайной силой и талантом. Я имею в виду стихотворение «К случайной». Так и называется – «К случайной». Может, он имеет в виду прохожего, которого он встретил на улице. Это напоминает знаменитый «Сонет» Бодлера. Может, он имеет в виду что-то другое. Сейчас мы узнаем, что он имеет в виду. Стихотворение называется «К случайной». Очевидно, случайная прохожая. Но сейчас мы посмотрим, как развернул Бальмонт эту тему:
Опрокинулось Небо однажды и блестящею кровью своей
Сочеталось как в прочном союзе с переменною Влагой морей.
И на миг вероломная Влага с этой кровью небесною слита,
И в минутном слияньи двух светов появилася в мир Афродита.
Ты не знаешь старинных преданий? Возмущаясь,
дивишься ты вновь
Что я двойственен так, вероломен, что люблю я мечту,
не любовь?
Я ищу Афродиту. Случайной да не будет ни странно, ни внове,
Почему так люблю я измену и цветы с лепестками из крови.
Таким образом, один из мифов Древней Греции Бальмонт, играя, повернул таким образом; наверное, он совершенно прав: очень жестокий и очень красивый миф о рождении Афродиты он дал очень изысканно, очень спокойно. Но безусловно, ясно совершенно, что он мог поделиться своей трактовкой мифа только с женщиной, у которой он сидел в гостях или просто на улице. В этом – сила Бальмонта. Он любит мгновения. И в эти мгновения превращается удивительное зеркало, в котором отражается история мира, отражается история земли, отражается его собственная история.
Но, как и следовало ожидать, на смену этому удивительному стихотворению приходят сотни других, менее удивительных. Но нас всё-таки интересуют не слабости Бальмонта, если таковые вообще есть, а именно его сила, его блеск, его мощь. И в этом смысле очень хорошо, очень хорошо почитать стихотворение, которое называется «Выбор». Стихотворение поражает бешеной энергией, бешеной силой. Итак – «Выбор»:
Будь свободным, будь как птица, пой, тебе дана судьба.
Ты не можешь быть как люди, ты не примешь лик раба.
Ежедневный, ежечасный, тупо-скромный страшный лик,
Это быть в пустыне тёмной, быть казнённым каждый миг.
Ты не сможешь, ты не сможешь, - о, мой брат, пойми меня, -
Как бы мог ты стать неярким, ты, рождённый от Огня.
Это – страшное проклятье, это ужас: быть как все,
Ты свободный, луч, горящий в водопаде и в росе.
Ты порою мал и робок, но неравенство твоё –
Жизнь стихии разрешённой, сохрани в себе её.
Ты сейчас был мал и робок, но судьба тебе дана.
Вот ты вспыхнул, вот ты Солнце. Вся лазурь твоя, до дна.
Поскольку это – одно из программных стихотворений, попробуем немного порассуждать о нём. Тут всё понятно, контекст понятен: будь свободным, будь как птица – хорошо, но кто может быть свободным и кто может быть как птица? И здесь поэт рассуждает так: «тебе дана судьба»; два раза в стихотворении дана эта фраза: «тебе дана судьба» – в первой строке, и в предпоследней:
Ты сейчас был мал и робок, но судьба тебе дана…
Значит, быть свободным – это обладать судьбой. В контексте Бальмонта, в мыслях Бальмонта мы можем следующую прочесть истину, что далеко не каждому человеку дана судьба, что судьба – далеко не обиходное слово, далеко не проговоренное нечто, судьба – есть то великое, что отличает нормального человека, живого человека от человека мёртвого. Что же получается, что такое судьба в контексте этого стихотворения? Поэт пишет так, обращаясь к своему герою:
Ты порою мал и робок, но неравенство твоё –
Жизнь стихии разрешённой, сохрани в себе её…
Это значит, что живой и свободный человек может быть и мал и робок, он может быть даже и не красив, может быть, даже отличается и не очень хорошей моралью, но он может себе это разрешить – почему? – потому что он живёт в стихии… Бальмонт не уточняет, какая стихия имеется в виду, но мы понимаем по контексту: солнце, птицы – что это стихия воздуха, что это стихия огненной пневмы, это стихия пространства и, разумеется, это – опасная жизнь, и каждый, кто хочет жить в такого рода «стихии разрешённой», бывает порою и мал и робок, но, тем не менее – чем интересен такой герой? – тем, что при своей малости и робости ему дана судьба: судьба дана как солнце, как воздух и как птица. И в этом смысле, на наш взгляд, это стихотворение удивительно программное. И мы не можем говорить о Константине Дмитриевиче Бальмонте, минуя стихотворение такого рода.
Но в принципе ему, конечно, плохо на земле. Очень плохо ему. И мы можем легко понять это, даже сейчас понять, что и нам-то здесь не очень-то хорошо. А поэту, то есть человеку с необычайно обострёнными чувствами, ещё хуже, чем нам. И когда мы читаем следующее стихотворение:
От чего мне так душно? От чего мне так скучно?
Я совсем остываю в мечте.
Дни мои равномерны, жизнь моя однозвучна –
Я застыл на последней черте.
Только шаг остаётся; только миг быстрокрылый,
И уйду я от бледных людей.
Для чего же я медлю? Над раскрытой могилой
Не спешу в неизвестность скорей?
Я не прежний весёлый, быстрый бог вдохновенный,
Я не гений певучей мечты.
Я угрюмый заложник, я тоскующий пленный,
Я стою у последней черты.
Только миг быстрокрылый, и душа, альбатросом,
Унесётся к неведомой мгле.
Я устал приближаться от вопросов к вопросам,
Я жалею, что жил на Земле.
Вот, очень хорошо, многие из нас подпишутся под этими мыслями. Но дело в том, что поэт – это не просто человек, поэт – это нечто… нечто более серьёзное. Поэт обладает крыльями альбатроса, даже когда здесь герой стихотворения стоит у последней черты и при «раскрытой могиле», он не хочет просто свалиться в эту могилу, он не хочет просто туда скатиться – он напоминает себе, что его душа, словно альбатрос, «унесётся к неведомой мгле». И, конечно, читая эти строки, нельзя не вспомнить великое стихотворение Бодлера. И понятно, что Бальмонт, скорее всего, именно это имел в виду, будучи человеком необычайно, видимо, образованным. Вспомним на секунду этот дивный образ Бодлера: Альбатроса поймали матросы, и на палубе он волочит свои огромные крылья, и над ним издеваются, над ним смеются; и конец стихотворения, что альбатрос может жить только в беспредельном пространстве. И поэтому у Бальмонта даже пред последней чертой его душа есть альбатрос, душа ощущает могучие крылья; и неведомая мгла, в которую он собирается унестись, его совершенно не страшит. Что его, скорее всего, страшит?
Я устал приближаться от вопросов к вопросам,
Я жалею, что жил на Земле.
Поскольку Бальмонт – один из великих русских поэтов, которые очень любят рассуждать о стихиях, писать о стихиях, говорить о стихиях, космических стихиях, если в данном случае он не любит стихию земли, то вполне логично он, скорее всего, любит стихию воды, он, собственно, так и на этот вопрос отвечает в замечательном свеём стихотворении, написанном в совершенно другом духе. Стихотворение называется – «Меж подводных стеблей»:
Хорошо меж подводных стеблей.
Бледный свет. Тишина. Глубина.
Мы заметим лишь тень кораблей.
И до нас не доходит волна.
Неподвижные стебли глядят,
Неподвижные стебли растут.
Как спокоен зелёный их взгляд,
Как они безмятежно цветут.
Безглагольно глубокое дно.
Без шуршанья морская трава.
Мы любили, когда-то, давно,
Мы забыли земные слова.
Самоцветные камни. Песок.
Молчаливые призраки рыб.
Мир страстей и страданий далёк.
Хорошо, что я в море погиб.
Конечно, смешно разбирать поэтику этого очень крупного поэта. Он совершенно безукоризнен, абсолютно во всём, несмотря на всю свою спорность. В русской поэзии вообще трёхстопный анапест – один из самых медлительных, сладостных, мечтательных… в русской поэзии трёхстопный анапест – один из самых любимых размеров. И в этом одном единственном стихотворении Бальмонт сумел показать его силу, его страсть, его блистательность.
Но мы очень долго говорили о стихах Бальмонта, а что же собственно касается его жизни – мне тут сказать нечего, я его жизни не знаю, и не люблю читать бесконечных воспоминаний и прочего об этом великом поэте. Любопытны, пожалуй, только два эпизода, на мой взгляд, из его жизни.
Бальмонт в 1890 году был в Париже и однажды увидел Оскара Уальда в одиноком кафе. Он сначала не понял, что вошёл Оскар Уальд. Это был не тот блистательный великий английский драматург и поэт, это был несчастный человек, с довольно согбенными плечами, мрачный, в чёрном костюме, отнюдь не денди. Он вошёл в кафе, - вспоминает Константин Дмитриевич Бальмонт, - вошёл, заказал рюмку вермута. Бальмонт следил за ним. Оскар Уальд посидел с полчаса, встал и вышел, не выпив рюмку вермута, ничего никому не сказал, никак не проявил себя как живой человек. Это любопытно, что также собственно кончил и сам Константин Дмитриевич… Вспоминают, что 1941 году, когда он жил в оккупированном Париже, его видели, как он, такой же согбенный, вошёл в кафе, заказал себе рюмку вермута, посидел несколько минут, встал и вышел. Возможно, возможно, он вспомнил свой эпизод полувековой давности.
Вопрос Сергея Герасимова:
– Спасибо, Евгений Веволодович, за эту интереснейшую беседу. Мы довольно много говорили на тему Серебряного века и о многих поэтах этой уникальной эпохи в русской культуре, и сейчас, когда мы рассказывали о творчестве Бальмонта, Вы упомянули Гёльдерлина и этот его знаменитый вопрос «зачем поэт?», и мне хотелось бы, что в конце нашей беседы мы, может быть, несколько отвлекшись от творческого наследия нашего сегодняшнего героя, этого великого русского поэта и благодаря ему отчасти, мы сказали несколько слов о самом феномене поэзии. На земле есть, если огрублять, две таких теории, объясняющих человеческое бытие. Одни считают, что был золотой век и дальше идёт нисхождение до какой-то точки, когда всё оплотняется, материализуется, профанизируется, и потом вновь вспышка и – возрождение. Цикличный такой взгляд на бытие. Есть люди, считающие, что имеет место прогресс, от худшего – к лучшему, и так – до бесконечности, и так далее… Вот, интересно, что поэзия и дар поэта – он как бы вне этих двух представлений о бытии. Нельзя сказать, что поэзия может развиваться и становиться хуже или лучше – это просто некий дар, который проливается на землю и проявляется через человеческое существо, вовне; и понятно, что можно сжечь, изуродовать картину великого живописца, сжечь тот же стихотворный сборник Бальмонта и так далее, но сам дар, который есть у Бальмонта, есть у живописца, есть у архитектора великого, его невозможно уничтожить. Так вот, как бы вы могли объяснить сам феномен этого дара, этого пространства, которое люди человеческим языком называют «искусство», где нету никакой похожести на человеческую жизнь, прогрессирующую или, наоборот, нисходящую к профанному такому бытию? Вот что это такое?
– Это – хороший вопрос. Я могу сказать, что любое искусство вообще, а поэзия в частности, есть удар молнии, и в этом смысле поэзия отрицает всякую структуру, всякую математику. Как, возможно, вы помните, Мефистофель у Гёте сказал:
Мертва, мой друг, теория любая
И вечно жизни золотое древо…
Структуру, систему, теорему, геометрическую фигуру можно начертать только на земле, на этой неподвижной стихии, фиксированной стихии, но поэзия имеет дело, как мы сейчас убеждались на примере Бальмонта, с несколько иными стихиями, которые невозможно вычислить, как невозможно вычислить полёт бабочки даже самому хорошему математику. А как вычислить удар молнии – сказать трудно, совершенно невозможно. Поэтому, я думаю, что всякого рода теории, которых так не любил Мефистофель, всякого рода теории не имеют к жизни ни малейшего отношения. Они имеют близкое отношение к удару молнии, к испепелению, так сказать, но они никак не имеют отношения к нам и к жизни человеческой в принципе.
Почему? Потому что всё, что люди, мудрецы, столь не любимые Бальмонтом, всё, что они придумали касательно циклов, касательно конца света, касательно веков: золотого, серебряного и так далее – всё это есть теории, всё это структура нашего мозга, сетью накидывает на абсолютно живое, нечто, благодаря которому мы живём, тому нечто, что полностью отрицает существование ничто. И когда Гёльдерлин сказал, что «зачем поэт в убогое время?», он же не сказал «зачем поэт вообще? зачем поэзия?» – он сказал, что время убогое. Но точно так же, как природа имеет четыре времени года; причём, даже лучше сказать, что слово «год» здесь излишне – она просто двигается по четырём ступеням этой вечной лестницы. Точно так же мы можем сказать, что все эти очень убогие теории касательно циклов, касательно Кали-юга, касательно космической ночи и дней, не имеют отношения к поэзии, потому что поэзия и Бальмонт лучшие того примеры есть: ослепительное подтверждение жизни и только жизни.
ПРИМЕЧАНИЯ
Введение.
НОЧНОЙ БАЛЬМОНТ:
ПОЭТИЧЕСКАЯ МЕТАФИЗИКА НОКТЮРНА,
ИЛИ КУЛЬТУРА ПОВСЕНОЧНОСТИ
В ЭКСТРЕМАЛЬНОЙ АНТРОПОЛОГИИ КОНЦА НОВОГО ВРЕМЕНИ
1. Вико Дж. Основания новой науки об общей природе наций. Л., 1940. С. 131 – 132; 519.
2. Мое философское миросозерцание // Философские науки. 1990. № 6. С. 87.
Глава I.
ИМЯСЛАВСКАЯ ТЕМА В НАСЛЕДИИ К. Д. БАЛЬМОНТА
(К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ)
1. Волга // Бальмонт песни: Соч. (избр. стихи и проза). Ярославль, 1990.
2. Мы уже косвенно указывали на этот характерный феномен, интерпретируя «иранскую» доминанту бальмонтовского мира с опорой на историософские идеи ; см.: , Антисофийное изображение глобальной антропологической катастрофы в поэтических мирах и // Солнечная пряжа: Научно-популярный и литературно-художественный альманах. Вып. 2. Иваново; Шуя, 2008. С. 139 — 145.
3. Философия имени // Булгаков и образ: Соч.: В 2 т. Т. 2: Философия имени. Икона и иконопочитание. Приложения. СПб., М., 1999.
4. Собр. соч.: В 7 т. М., 2010. Далее в тексте первой главы ссылки на данное издание приводятся в круглых скобках с указанием названия произведения, номера тома римской цифрой и страницы – арабской.
5. См. об этом материал «Экзистенциология ”Зимней дороги“ : метафизика платонического архетипа и апофатика евангельской деконструкции» в кн.: Апокалипсис присутствия: барочное сооружение или настольная книга по филологической герменевтике. Иваново; Шуя, 2004. С. 140 — 145.
6. Одному из соавторов этой книги довелось однажды высказать горькое сомнение в жизнепреобразующей продуктивности самого этого исходного утопического побуждения к взаимодействию идеальных интенций бальмонтовского соляризма и шуйской почвы (см.: Прочные нити судьбы. Бальмонт и Шуя: сто лет спустя… // Солнечная пряжа: Научно-популярный и литературно-художественный альманах. Вып. 3. Иваново; Шуя, 2009. С. 5), но здесь хотелось бы взять прямо противоположную ноту, ибо «время – разбрасывать камни, и время – собирать камни» (Экклез., 3 : 5).
Глава II.
СОЛНЦЕ В ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОЙ И ВОСТОЧНОХРИСТИАНСКОЙ ТРАДИЦИЯХ
(К СОЛЯРИСТИКЕ БАЛЬМОНТА)
1. В тексте второй главы в круглых скобках указаны страницы по следующему изданию: Будем как Солнце: Книга Символов // Бальмонт . соч.: В 7 т. Т. 1: Полн. собр. стихов 1909 – 1914: Кн. 1 – 3. М.: Книжный Клуб Книговек, 2010.
Глава III.
АНТИСОФИЙНОЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ
ГЛОБАЛЬНОЙ АНТРОПОЛДОГИЧЕСКОЙ КАТАСТРОФЫ
В ПОЭТИЧЕСКОМ МИРЕ К. Д. БАЛЬМОНТА
1. В тексте третьей главы здесь и далее ссылки на поэтический текст Бальмонта с указанием в косых скобках страницы приводятся по такому изданию: Стозвучные песни: Соч. (избранные стихи и проза). Ярославль, 1990.
2. Ср. главу «О стране культуры» из символической поэмы Ф. Ницше «Так говорил Заратустра: Книга для всех и ни для кого»: Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 2.
3. Записки о Всемирной Истории // Хомяков . собр. соч.: В 8 т. М., 1900. Т. 5. С. 534.
Глава IV.
ЗЫБЬ СУЩЕСТВОВАНИЯ
В ПОЭТИЧЕСКОМ МИРЕ К. Д. БАЛЬМОНТА
1. Собр. соч.: В 7 т. М.: Книжный Клуб Книговек, 2010. В четвёртой главе тексты поэта цитируются с указанием в скобках тома и страницы по этому изданию.
2. Поэты // Собр. соч.: В 8 т. Т. 3: Стихотворения и поэмы 1907 – 1921. М.; Л.: ГИХЛ, 1960. С. 127.
3. Девятнадцатый век: Отражение его основных мыслей и настроений в словесном художественном творчестве на Западе. Пб., 1921. С. 11 – 12, 16.
4. Философия лирики // Пессимизм? М.: «Крафт+», 2003. С. 121 – 122.
5. Солнце в западноевропейской и восточнохристианской традициях (к соляристике К. Бальмонта) // Константин Бальмонт в контексте мировой и региональной культуры: Сборник научных трудов по материалам Международной научно-практической конференции. Иваново: Издатель , 2010. С. 91 – 93.
Глава V.
УЮТНО ЛИ У КРЕСТА?:
«ЛИТУРГИЯ В ЛИТУРГИИ» К. Д. БАЛЬМОНТА И
«СВЯТОЙ ГРААЛЬ» ОТЦА СЕРГИЯ БУЛГАКОВА
(К ТЕМЕ КОСМИЧНОСТИ ЛИТУРГИИ)
1. фон. Пасхальная тайна: богословие трёх дней. М.: Библейско-Богословский Институт св. апостола Андрея, 2006. С. 45.
2. Собр. соч.: В 7 т. М.: Книжный Клуб Книговек, 2010. Т. III. С. 91.
3. Святой Грааль (Опыт догматической экзегезы Ио. XIX, 34) // Булгаков и образ: Соч.: В 2 т. Т. 2: Философия имени. Икона и иконопочитание. Приложения. СПб.: ; М.: «ИСКУССТВО», 1999. С. 325 – 326.
4. Там же. С. 327.
5. Там же. С. 327 – 328.
6. Там же. С. 329.
7. Там же. С. 333.
8. Там же. С. 334.
9. Там же. С. 335.
10. Там же. С. 337.
11. Там же. С. 339.
12. Там же. С. 340.
13. Молодость // Хомяков и драмы. Л., 1969. С. 71.
14. Указ. соч. С. 341.
15. Две встречи (1898 – 1924) (Из записной книжки) // Булгаков и образ: Соч.: В 2 т. Т. 2: Философия имени. Икона и иконопочитание. Приложения. СПб.: ; М.: «ИСКУССТВО», 1999. С. 380.
16. Собр. соч.: В 7 т. М.: Книжный Клуб Книговек, 2010. Т. 1. С. 28.
Приложение.
НОЧНОЙ БАЛЬМОНТ ЕВГЕНИЯ ГОЛОВИНА
1. Философия лирики // Пессимизм? М.: «Крафт+», 2003. С. 121 – 122.
2. Мифомания как строгая наука // Головин . СПб.: «Амфора», 2010. С. 8.
Краткие сведения об авторах:
ОКЕАНСКИЙ Вячеслав Петрович –
доктор филологических наук, профессор,
научный руководитель Центра кризисологических исследований,
заведующий кафедрой культурологии и литературы
Шуйского филиала Ивановского государственного университета,
заведующий кафедрой гуманитарных и общих дисциплин
Ивановского филиала Института управления (Архангельск),
заслуженный деятель науки и образования, член-корреспондент РАЕ, действительный член Академии философии хозяйства
Московского государственного университета имени
ОКЕАНСКАЯ Жанна Леонидовна –
доктор культурологии, профессор кафедры культурологии и литературы
Шуйского филиала Ивановского государственного университета,
доцент кафедры гуманитарных дисциплин
Ивановского института ГПС МЧС России
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 |
