Жизнь для вечности (стр. 4 )

Немного надо было времени, и Коля осознал, что наука не может быть самоцелью, понял ее суетность, и в его глазах рассеялись красивые миражи, в которые верит громадное большинство человечества. Поняв сердцем, что Бог есть действительно наш Отец и не стоит в нашей жизни где-то вдали от нас, он сразу находит закономерности Его отношения к нам. Он пишет "наказание следует немедленно – и в той области, в которой мы согрешили", и приводит ряд примеров из своего опыта и наблюдений жизни окружающих. Понять сердцем этот закон удавалось лишь немногим христианам. И лишь духовно зрелым бывает под силу отказываться в своих делах от человеческой предприимчивости, от суетливости в заботах о себе, от своей инициативы и всецело вверять свою судьбу и свои дела – большие и малые - Промыслу Самого Бога.

Поняв эту истину, Коля начинает смело проводить ее в жизнь. Он пишет: "Когда спрашивают, кто кончил 10 классов, я молчу... если решение обо мне придет от Бога, то спросят: "Кто учился в высшей школе?"

Коля до глубины сердца понял преимущество и мудрость христианского смирения и заповеди – самому занимать лишь последнее место. И Господь на деле показал ему, какое это дает преимущество (случаи, когда Коля не просил у курсантов овощей, но получал их более всех). Пусть христианин держится как можно скромнее, Господь Сам ставит свою "свечу на подсвечнике", чтобы "светила всем в доме" (Мф. 5, 15).

25 октября Коля принял военную присягу на верность Родине. Этот день он отметил в своем календарике-дневнике как один из самых знаменательных дней своей жизни. Впоследствии, в Москве, Колюша рассказал нам, что принятие присяги произвело на него очень сильное впечатление. Слова присяги были для него не только словами – это были обеты его души перед лицом Бога, Родины, совести и Всего, что было для него святого.

Какой авторитет и уважение приобрел Коля среди товарищей, видно и из следующего письма: "Сегодня у нас произошел очень печальный случай. В целях осушки во дворе казармы мы рыли канаву (меня сняли с этой работы и послали в помощь редакции стенгазеты, я описываю все со слов очевидцев). Один паренек (спит против меня на нарах) выкопал металлический футлярчик, очевидно, минный запал, и решил сделать из него зажигалку – "Катюшу", стал ножом выковыривать толуол. Ему говорили: "Брось", – предупреждали его. Он не слушался и, к своему счастью, успел выковырять почти весь толуол, когда запал взорвался у него в руке, он дошел до капсюля. Ему оторвало по два пальца на руках, сорвало кожу с других пальцев, местах в десяти поранило лицо, глаза чудом остались невредимы. Пусть Сережа сделает отсюда вывод. В окрестностях Москвы много такой дряни, ребята завозят ее и в Москву.

В связи с этим происшествием появилась необходимость выбрать товарищеский суд. Выбрали пятерку, в том числе и меня. Из 69 человек против меня голосовали только 4 человека, против других 10-15. Я теперь убедился в том, какое доверие ко мне со стороны курсантов. Меня знает вся рота, все ко мне обращаются с просьбами объяснить непонятное, дать листочек бумаги, карандаш на время, ручку и чернила". В юности часто не умеют понимать значение семьи, не ценят заботливость родителей, их нежность и ласку. Не понимается значение любви как самого могучего фактора жизни, как света души, того, на чем единственно держится жизнь и чем скрашивается вся ее горечь и тяжесть. Если достаточно глубокого понимания этого ранее не было у Колюши, то теперь оно появилось в полной силе. Вот письмо, которое Коля пишет сестре, – идущее у него от самого сердца.

Письмо № 35 от 9 ноября 1942 года.

"Моя милая, дорогая сестра.

Я вчера прочел твое искреннее, простое письмо, оно так пришлось мне по сердцу, что я прочел его несколько раз без малейшего желания раскритиковать его или придраться к чему-либо. Твои переучивания мне были так близки и понятны, так сходны с моими собственными, что и у меня на глаза навернулись слезы.

Бывают такие минуты, когда хочется почувствовать себя в другом мире, вспомнить свою семью, убедиться в том, что где-то с нетерпением ждут твоих писем, беспокоятся о тебе, переживают вместе с тобой все твои невзгоды. Тогда я достаю пачку писем и перечитываю их все, от первого, от 25 сентября, до сегодняшнего. И в простых словах, которые обычно представляют для меня семейную хронику, я чувствую вашу любовь, вашу заботливость, ваши молитвы, я чувствую, что я для кого-то дорог, меня с нетерпением ждут.

Тогда мне ужасно хочется попасть в Москву, но это невозможно. Я сажусь и пишу письмо, иногда два, а то и три. Я вижу мою семейку, сидящую вокруг стола (почему-то при свете керосиновой лампы): маму, распечатывающую фиолетовый конвертик или белый треугольник; папу с задумчивым и печальным лицом, облокотившегося на стол; тебя, моя сестричка, мой Тяпик, стоящую коленками на стуле; Сережу, бросившего рисовать миниатюрные танки и слушающего письмо; бабушку, прислонившуюся к двери и стоящую в темноте; я сам нахожусь где-то рядом и слышу ваши голоса. Это похоже на сон, да и во сне я часто вижу то же.

Когда я вспоминаю свою семью, нашу квартиру и прежнюю жизнь, я жалею о потерянном времени и лишних знаниях, которые придется забыть.

Когда я вернусь домой, я буду совсем другим: дельным, серьезным, очень, очень ценящим любовь и заботливость своей матери и своей сестры.

До свиданья. Коля".

В первых числах ноября Коля писал нам:

"Здравствуйте, мои дорогие. Поздравляю вас с наступлением зимы. Вчера мы, как и всегда, через 3 минуты после "подъема" в одних рубашках были на дворе. За ночь сильно похолодало, был мороз градусов 15. Мы 15 минут занимались физической зарядкой, потом, как сумасшедшие, помчались в помещение. Через полчаса мы уже были одеты и с винтовками пошли на строевые занятия. Мы все время были в движении, бегали, терли руки, и кроме рук ничего не мерзло, но руки мерзли ужасно, главным образом, от холодного прикосновения ложа винтовки и стального затыльника приклада. И как я ни старался натянуть рукав шинели на пальцы, я их сильно поморозил, и у меня до самой ночи сильно ломило в суставах при движении пальцев. Утром было 2 часа занятий в поле, остальные в классе, кроме двух последних тактики. Но тут уже лейтенант сжалился над нами, да и сам замерз, лежа в окопе, и отпустил нас на час раньше; то-то все были рады.

Говорят, нам скоро дадут шапки-ушанки и вернут носки и варежки. Ночью я распорол подушку и тюфяк и вытащил шарф, носки и варежки-"лисички" – все, что осталось после реквизиции*. Сегодня утром я надел носки под портянки, хорошо, что ботинки я взял на номер больше, теперь они мне будут как раз. Руки сегодня не мерзли совсем – большое-пребольшое спасибо мамочке за "лисички". (Перчатки на лисьем меху. – Н. П.)

В середине ноября Коля получил извещение, что один из его товарищей – был ранен и у него отнята левая рука. Это известие очень огорчило Колю, он сильно переживал несчастье своего товарища. Он пишет своему двоюродному брату: "Никак не могу забыть об этом, очень сильно переживаю, это первый случай среди наших знакомых. Каждое воспоминание о Борисе повергает меня в печаль. Я даже не могу посылать ему писем: что я могу ему написать? Так его жаль, я страдаю за его судьбу. В цвете лет – и без руки. Какой ужас. Пойдешь к С. – передай мое соболезнование".

В своем первом письме Коля старается его ободрить и пишет ему: "Буду писать тебе чаще, постараюсь не оправдать пословицы, что "друзья существуют до первого несчастья". Боря, не беспокойся за свою судьбу, таких, как ты, Родина не забудет".

Тесны врата и узок путь ведущие в жизнь.

Мф.7, 14

ДЕНЬ  КУРСАНТА

В конце 1942 г. Коля написал хронику своего первого периода жизни в Ярославском военном училище, озаглавив ее "День курсанта". Написана она была и послана Колюшей. Копию "Дня курсанта" Коля прислал и семье, с просьбой сохранить ее до его возвращения.

Письмо от 1 декабря 1942 г.

"Здравствуй, Лида.

В тот день, когда я призывался, я увиделся с Алей, она должна была передать тебе привет. Аля просила меня написать тебе письмо. Я удивился: уполномочена ли она просить за тебя? Ответа ее я не помню, вернее, я его не слышал – так был занят мыслью о будущем письме. Аля взяла с меня обещание, и вот я его выполняю.

Может быть, я пишу еще из желания получить ответ. Зачем он мне – не стоит говорить. Все писатели во главе с Еленой Коконенко пишут о том, что такое для красноармейца письмо, и особенно письмо девушки. А что вернее всего, мне попросту хочется высказать свои впечатления, накопленные за два с половиной месяца в армии.

Домой я пишу почти каждый день – это называется хроникой. Если в хронику и вплетается что-либо эмоциональное, то оно из-за краткости лишено вдохновения. А сейчас мне хочется высказать все сразу, чтобы, увлекшись воспоминаниями, соединить воедино все пережитое в Ярославском пулеметно-минометном училище за полтора месяца. Это не так трудно сделать: здешняя жизнь так однообразна, что для этого достаточно описать один ее день.

Он начинается с протяжной команды "подъем", от которой одеяла летят куда-то в сторону, все вскакивают, как ужаленные, с быстротой и ловкостью матросов спускаются с нар, чтобы успеть за четыре минуты одеться и выбежать в гимнастерках во двор, на пятнадцатиминутную зарядку на морозе. Кто опоздает, будет "заряжаться" не 15 минут, а 30, и потому все, толкаясь и застегиваясь на ходу, пулей вылетают с крыльца. А при возвращении – давка в дверях, озябнув, все спешат зайти в казарму. Сонливость, разогнанная сумасшедшим подъемом, пропала совсем. Туалет, утренний осмотр, команда: "Рота, приготовиться к занятиям"...

Первые два часа – строевая подготовка; забрав оружие, идем на стадион. Винтовка на плече, поддерживаемая левой рукой; выбрав момент, когда лейтенант не видит, правой рукой поддерживаешь приклад, даешь отдохнуть утомленной левой. Так каждый день, и ты привыкаешь, забываешь о том, что в согнутой руке – четыре с половиною килограмма, которые ты должен носить во имя будущей победы над фашизмом.

На стадионе мы отрабатываем строевой шаг, повороты в движении строем, подход к командиру. Иногда вместо строевой бывает более веселое занятие – физическая подготовка: "скачок вперед", "скачок назад" – "мартышкин труд", по выражению старшины. Со смехом и с упорством курсанты изучают способы колоть штыком и бить людей прикладом.

Возвращаясь в казарму, думаешь о бестолково и бесцельно проведенном времени, потраченном на усовершенствование в деле истребления людей. Так каждый день, и эта мысль учит меня ценить время. Правда, я немного научился ценить его, когда зимой 1941-42 г. работал истопником и электромонтером. Придя с работы, я старался употреблять оставшиеся несколько часов для работы над собой. Я прочел много книг, из-за предубеждения отвергаемых раньше, я полюбил хороший роман. Я научился играть на рояле и полюбил музыку, незнанием которой раньше бравировал. Я окончил переводческие курсы и использовал свое знание немецкого языка, которое я раньше не ценил. Но если бы я увидел себя марширующим сегодня на стадионе, я бы использовал время втрое лучше.

9 часов. "Рота, выходи строиться на завтрак!" Роту, выстроенную в колонну по 4, ведет старшина. "Рота, стой". Старшина скрывается в здании: надо доложить о прибытии роты, которая, ежась от холода, стоит в стойке "Смирно" перед крыльцом. Наконец команда: "Справа по два, шагом марш", – и через минуту все стоят вдоль столов. "Снять головные уборы", "Садись", "Приступить к еде".

Я делю хлеб и масло. Не всякий сумеет точно и честно разделить между сидящими за столом несколько обкромсанных буханок и кусок масла. Мне эта работа доверяется, как математику и честному человеку. Сахар и суп делят другие, потому что уже через 15 минут: "Рота, кончай кушать", "Встать", "Выходи строиться".

Курильщики задерживаются в дверях покурить, а некурящие, ожидая их, мерзнут на улице в строю. Старшину ругают за нераспорядительность, а курящих за несочувствие товарищам. Те укоряют – надо же учитывать людские слабости. "Шагом марш". "Рота – стой".

Старшина снова бежит докладывать о прибытии роты, мерзнущей на улице в ожидании команды "Разойдись". Следующие два часа по расписанию – изучение материальной части оружия, огневую подготовку проводят командиры взводов. Но наш лейтенант перекладывает эту работу на мои плечи. Что стоит для меня, изучавшему в институте теорию машин и механизмов, понять принцип работы пулемета? 10 минут. А тем, кто окончил 7 классов, нужны часы, и я разжевываю им работу замка пулемета при стрельбе. Вот куда уходят еще два часа, вот куда я применяю мое знание механики.

Так каждый день. Я думаю о том, на что мне понадобится после войны мое знание всех этих орудий истребления людей. Я учился в Энергетическом институте, изучал марксизм, ленинизм, высшую математику и английский язык... Но если бы я увидел тогда себя объясняющим курсантам убойное действие пули, я бы занялся изучением более гуманных наук, я бы пошел в Медицинский институт. Когда кончится война, я так и сделаю, если не найду к тому времени более подходящего поприща для служения человечеству.

В следующие два часа бывает какой-нибудь из теоретических предметов: политическая подготовка, инженерное дело, санитарное дело, связь, топография, баллистика. Все программы рассчитаны на семилетнее образование, и мне часто приходится скучать.

На уроке топографии деревенские ребята, только что впервые увидевшие компас, с раскрытым ртом слушают о Большой Медведице. Наконец до них доходит, что весь мир вертится вокруг Полярной звезды. В перерыве я опровергаю это положение, а на следующем занятии ребята начинают спорить с преподавателем, ссылаясь на мой авторитет. Конечно, все кончается как нельзя лучше: я знакомлюсь с преподавателем, он спрашивает меня о моем образовании, и я обеспечил себе "отлично" на все 6 месяцев. Недавно воронежские ребята поспорили, войдет ли гривенник в электрический патрон. Сказано – сделано. Яркая вспышка, брызги расплавленного металла, все от испуга разбегаются, оставив гривенник в патроне. Два дня казарма была без света: монтер не мог найти повреждения, пробки "вылетали", как только их ставили на место.

И вот эти ребята, побоявшиеся после короткого замыкания подойти к патрону, изучают полевой телефон УНАФ на уроке связи. Никто не может понять назначение трансформатора и микрофона, дело идет так туго, что сам преподаватель получает прозвище Унаэф.

Политподготовка похожа на изучение катехизиса.

"Что сказал т. Сталин о дисциплине?" – "Армия без дисциплины превращается в сброд".

"Что сказал Суворов о боевой учебе?" – "Тяжело в ученье – легко в бою".

"С каких пор военная присяга дается индивидуально?" – "С 1939 года". Доходит очередь и до меня, и мне задается вопрос: "На чем зиждется дисциплина в капиталистических армиях?" Ответ должен быть простой: "На страхе и на обмане", – а я начинаю распространяться о классовых противоречиях, цитирую Бисмарка: "Солдат должен бояться своего командира больше, чем пушек неприятеля", – и Вильгельма II: "Если бы солдаты знали истинные цели войны, они никогда не пошли бы воевать", – и я зарекомендовал себя как образованный человек. На санитарном деле я скучаю еще больше, зато баллистику я слушаю с любопытством: чтобы довести до своих слушателей какие-то крохи знаний, преподаватель прибегает к примитивному объяснению отдачи, выстрела, взрыва, а когда дело доходит до такого сложного явления, как деривация, он начинает говорить буквально глупости. Тем не менее никто ничего не понял, а на вопрос: "Ясно?" – все хором ответили: "Ясно", – в надежде, что П-в (т. е. я) все объяснит. Мои объяснения даже кажутся ребятам более простыми и понятными. Все "проясняется": и масштабы, и действия отравляющих веществ, и работа пороховых газов.

Возвратившись из классов в казарму, все обступают дневального, который раздает почту; в несколько секунд пачки писем расходятся по рукам, и не получившие писем осаждают дневального вопросами: "А мне?" – "А мне не было письма?" Сколько разговоров, сколько радости, сколько завистливых взглядов. Этот небольшой исписанный листик бумаги, сложенный треугольником, – драгоценная весточка из другого мира, от которого мы все оторваны войной и о возвращении в который мечтает каждый. Все, все: получившие хорошие известия и скучающие по дому, не получившие писем совсем, получившие плохие известия о бедствиях эвакуированных семей, о ранении товарищей – все сознают, что причиной всех бед и зол является фашизм. И чем дальше, тем больше в сердце накапливается обиды и злобы, тем больше нетерпения проявляет каждый, тем ближе и страшнее час расплаты.

Больше всех завидуют мне: я получаю ежедневно несколько писем. Позавчера ребята вручили мне сразу 6 писем, одно было от Лиды. Через 10 минут они с усмешкою спросили: "Ну, что тебе пишет твоя любезная?" А мне было не до шуток, я сказал им, что мой первый школьный товарищ, в боях под Сталинградом лишился левой руки. После непродолжительного молчания кто-то сказал: "Ничего, ты отомстишь".

Новая пауза была нарушена командой: "Одеться". Последние и самые трудные часы занятий – тактика, в поле в 6 км от города. Мы забираем все оружие, в том числе и пулемет, который разбирается на две части, по 32 кг каждая; все несут их по очереди, по полтора, два километра. Когда я раньше носил такие грузы, я приравнивал это к героизму, а ведь сейчас я несу эти два пуда без отдыха и в строю, и это не кажется ничем особенным.

Придя на место, мы принимаем боевые порядки: окапываемся, ползаем по-пластунски, кричим "ура", стреляем холостыми патронами. Если сегодня оборона – мы возвращаемся в казармы замерзшими после продолжительного лежания в окопах; если сегодня наступление – мы возвращаемся мокрыми, после подползания и стремительной атаки. Домой мы идем веселые, поем марши и песни, потому что...

В 5 часов – обед. Роту ведет лейтенант К-в. Он хороший, не заставит всех зря мерзнуть на улице. И правда, не останавливая роту, он подает команду "Самолет", и все разбегаются.

Но вот веселое ожидание обеда сменяется вполне нормальным чувством между голодом и сытостью, настроение у всех падает. Даже шутливая команда лейтенанта у входа в казарму: "Справа по два, слева кучей", – не может развеселить тех, кому предстоит чистка оружия. Хорошо, у кого винтовка, а за другими закреплен пулемет, с ним возни вдесятеро больше.

После чистки оружия 2 часа самоподготовки – это почти те же обязательные занятия. В организованном порядке взвод занимается тем, в чем он считает себя слабым. Руководить занятиями должен командир взвода. Но я гораздо лучше разбираюсь во всех военных науках, чем наш лейтенант, и он поручает эту работу мне. Два часа я беседую с курсантами о масштабах, о воинской дисциплине, о правилах маскировки, о порядке сборки и разборки пулемета.

Иногда, пользуясь отсутствием начальников, я беседую с курсантами о Суворове и Кутузове, о планетах, о звездах, об особенностях иностранных языков, о Ростане и Ибсене, о всем, что их интересует. Когда политрук спросил ребят, кого бы они хотели выбрать ему в помощники проводить систематический опрос курсантов по политподготовке, все единогласно выбрали меня. Им понравилась моя система преподавания и опроса, товарищеская и простая, без крика и дисциплинарных взысканий за сонливость. На днях курсанты выбирали товарищеский суд, они не упустили возможности самим выбрать себе хоть одно должностное лицо, и меня единогласно утвердили председателем суда.

Вчера, когда я у карты объяснял ребятам положение в Африке, командир взвода лейтенант... спросил меня: "Ты это дело (он показал на карту полушарий) хорошо знаешь? Завтра объясни мне кое-что, а то иногда курсанты спрашивают, а я и не знаю, неудобно получается".

Стоило мне написать одну заметку в стенгазету, и мне пришлось фактически редактировать ее. Мне поручили оформление ленкомнаты к празднику, меня назначили агитатором во взводе, несмотря на то что я не комсомолец.

Так, против моего желания, мое образование делает мне карьеру. И вот я вчера был назначен командиром отделения, вместо паренька неумного, но крикливого. Это налагает на меня массу обязанностей и ответственность за 7 человек и в то же время освобождает от мойки полов, чистки оружия и др.

"Рота, выходи строиться на ужин". Роту ведет лейтенант Н.., не только строгий, но и злоупотребляющий своей властью. Беда, если кто запоздает в строй, – будет стоять на морозе еще с четверть часа. Во дворе скользко, снег давно утоптан тысячами ног, идти трудно, а лейтенант гоняет роту строевым от казармы к столовой и обратно, "пока не пройдет как следует строевым шагом и с настоящей песней, чтобы стекла дрожали". "Смирно" и "не шевелись" прибавляет он для строгости. "Шагом марш". Мимо строем идет другая рота, оба начальника одновременно подают команду "Смирно". Кто-то, поскользнувшись, падает. "И не шевелись", – говорят упавшему курсанту. Только так могут они высказать свое недовольство лейтенантом, отнимающим у них время.

Самый драгоценный час – личное время курсантов. Правда, это свободное время часто используется для общественной работы, политинформации и прочего, но в большинстве случаев все используют его для писания писем. Я тоже забираю мои бумаги и иду в ленинскую комнату. Я достаю 2 фотокарточки – моей семьи и твою, а потом, насмотревшись на них и дав волю воспоминаниям, начинаю писать. Я пишу по отдельности и по очереди папе, маме, брату и сестре. Папе я пишу о том, о чем нет смысла писать всем остальным; маме – о всем понемногу и о воспоминаниях о прошлом; сестре – о том же, о чем сейчас тебе; брату, по его собственной просьбе, описываю все смешные истории, какие у нас приключаются. Сначала письмо не получается, я бываю недоволен своим стилем и плавным, осуществляемым внутри предложения переходом от одного события к другому, и абсолютным произволом в выборе и расстановке знаков препинания, и громоздкими обобщениями, использующими мелкие факты, и пр. А потом я перестаю обращать внимание на стиль, пишу быстро, едва поспевая за бегом мысли. Я вижу маму, с радостью достающую из почтового ящика белый треугольничек, мою семью, собравшуюся вокруг стола, сестру, вслух читающую мое письмо. Я совершенно увлекаюсь, забывая о невыученной главе из устава гарнизонной службы и о неоформленной доске соцсоревнования...

Кто не пишет писем, собираются в кружок и поют песни хором или слушают сольное пение под аккомпанемент гитары или гармонии. Поют о "девушке, по имени Людмила, отдыха не знавшей сестре"; о печальной участи преступников, не могущих исправиться; о любви, разрушенной войной; о любимой девушке, вернувшей на правильный путь бандита-уголовника. Эти романсы – и старые, и новые – совсем не похожи на те песни, которые мы поем в строю, которые рекламируются кино и радио. И лишь как исключение на мотив "Сулико" исполняется "Катюша". Часто поют "Из-за острова на стрежень", "Ямщика" и другие народные песни с медлительным и торжественным мотивом, которые напоминают мне Баха, Бетховена и церковные песнопения. Иногда в ленинской комнате собирается целый оркестр двух рот: две гармонии, гитара, балалайка, мандолина и губная гармоника. Устраивается настоящий концерт. Конферансье – сержант, армянин, рассказывающий анекдоты, истинно армянские, совсем не похожие на те, которые зовем армянскими мы, москвичи.

Иногда все собираются слушать рассказы фронтовиков о прошлом годе войны, о зимнем наступлении, о русском героизме, о пепелище освобожденных деревень. Эти рассказы сильно поднимают наш боевой дух, вселяют в нас уверенность, что уж этой-то зимой наша Красная армия выгонит немцев и нам, молодым выпускникам-лейтенантам, достанется задача окончательно "добить взбесившегося зверя".

Иногда мы идем в клуб-читальню. Там я играю на рояле вальсы из "Ромео и Джульетты", "Фауста", "Под крышами Парижа" и "Дунайские волны" – то, что больше всего нравится ребятам. Часто меня просят сыграть "Синий платочек", но я его не знаю. В читальне я перечитываю книги, когда-то (вернее, зимой) пришедшиеся мне по душе: Поля де Крюи, Ибсена, Метерлинка, Шиллера, О. Генри, Достоевского. Но я почти никогда не успеваю вчитаться, как уже надо идти в казарму.

В 10 часов – "отбой". Ложась спать, все делятся впечатлениями сегодняшнего дня, вспоминают о довоенной жизни, иногда кто-нибудь скажет: "Ребята, а ведь завтра 16 октября", – и тогда только окрик лейтенанта заставляет замолчать ребят, наперебой вспоминающих прошлое.

У меня еще зимой появилась привычка: перед сном обдумывать прошедший день, делать выводы из всех событий – это материалы для писем отцу, которому я пишу о том, как я стараюсь максимально использовать время и о возможности для своего развития. Изредка я радую себя мыслью, что день прошел не даром, что я хоть немного прибавил к своим знаниям, хоть несколько полезных, действительно нужных сведений, или хоть вспомнил что-нибудь из заветов великих людей, или научил чему-либо хорошему своих товарищей.

А сегодня, ложась спать, я буду думать о письме, которое обдумывал целую неделю и которое написал в один день. И несколько самых святых воспоминаний о моем прошлом заставят меня опять достать твою карточку и, глядя на нее, попросить у тебя прощения за это письмо и пожелать тебе всего хорошего.

Коля".

В своем ответе Коле Лида написала, что нашла жизнь курсантов "кошмарной". Это вызвало следующее протестующее письмо Коли, проникнутое обычным для него оптимизмом, заложенным в основу его миросозерцания.

"Здравствуй, Лида. Очень обрадовался твоему ответу, тем более что долго его ждал.

Что ты нашла особенного в моем письме, я пишу десятки таких же домой и двоюродному брату, правда, они короче. Получая ответные письма, по которым все находят мои письма интересными и волнующими, я удивляюсь, о чем же я писал, и жалею, что не веду дневника и не имею возможности обновлять в памяти когда-то свежие впечатления и следить за развитием своих взглядов. Начиная с седьмого класса я собирался заводить дневник – каждый день рожденья, каждый новый год, каждый новый учебный год, в день объявления войны, в день призыва и просто без всяких поводов. Теперь же из моих писем дома накапливается дневник, который я буду с увлечением читать после войны, удивляясь своему восторгу перед тем, что казалось мне необыкновенным и к чему я теперь так привык.

Я описал тебе "День курсанта", теперь мне следует описать "День сержанта". Это я сделаю в следующем письме, когда выберу время, постараюсь описать его повеселее, чтобы ты не нашла и его "кошмарным". В самом деле, где ты видишь "кошмар" в нашей жизни? В том, что наша воля заменяется командой начальников? Надо только уметь реагировать на них и рассматривать их не как прихоть командира, а как волю Судьбы. Или в бестолковом использовании рабочего времени и отсутствии свободного? Это только учит ценить время. Чем больше времени я сейчас теряю, тем больше научусь ценить его, тем лучше и быстрее я впоследствии наверстаю упущенное. То же самое я могу сказать и о своих знаниях, предаваемых забвению. Забыв всё, я постараюсь вспомнить лишь нужное. Забыв музыку и рояль (здешний рояль увезли, радио не работает), я их больше не вспомню. Зачем усердствовать в том, к чему нет способностей, – надо идти по линии наименьшего сопротивления.

Или ты видишь "кошмар" в физических условиях жизни? В питании? Мы питаемся достаточно, а если после тяжелой работы или похода ужасно хочется есть, а ты не можешь нигде и никак достать ни крошки, пока не подойдет время обеда и ты получишь свой паёк... - такая мысль только воспитывает и закаляет человека. В закалке? Скоро весна, а мы уже закалились. А переносить холод и усталость нам помогает воспоминание о миллионах людей на фронте, которым негде преклонить голову и отогреться и которые тем не менее с честью выполняют свой долг. В недосыпании? Вместо краткого ответа – небольшой рассказ.

14-го января нас проверяли по пулемету. Результат был явно нежелательный, и приговор лейтенанта – командира взвода, которого мы, 25 человек, так здорово подвели, был таков: 3 дня подряд всему взводу до двух часов ночи заниматься пулеметом. Я боялся мысли, что мы три дня будем спать по четыре часа, а нам за провинность добавили еще один день. И вот все 4 дня прошли, мы спали по 3,5 и 4 часа и... ничего особенного, мне даже нечего сказать. Конечно, днем и вечером ужасно хотелось спать, глаза у всех были красные и воспаленные.

Но вот мы два дня спали по 7 часов, и все это без следов и последствий перешло в область веселых воспоминаний о том, как мы ночью сидели в казарме одни вокруг пулемета, ежились от холода, клевали носами, несмотря на 3° тепла, и, чтобы разогнать сон и осилить "задержки в стрельбе", бегали вокруг казармы без шинелей, шапок и рукавиц. Да и тогда нас иногда, во время "перекура" (не подумай, что я стал курить), вдруг охватывала безумная веселость, и я сам, проводивший занятия, рассказывал ребятам безобидные анекдоты, и среди мирного похрапывания двухсот человек раздавался взрыв хохота... Опомнившись, все зажимали себе рты, проснувшиеся засыпали, и в казарме снова водворялась тишина, среди которой монотонно звучал мой голос, объясняющий и спрашивающий, и голос отвечающего курсанта. Изредка эта тишина прерывалась моим окриком по адресу задремавшего".

Эта сцена и Колин протест против термина "кошмар" ярко характеризует то положение, что бодрость и жизнерадостность зависят не от внешних условий жизни, а от внутреннего отношения к ней человека, от наличия в нем здорового миросозерцания. Можно приходить в уныние при легкой изнеженной жизни и можно быть бодрым и жизнерадостным при крайнем изнурении в суровой и тяжелой обстановке и для души, и для тела.

Начальник ли, начальствуй с усердием.

Рим. 12, 8

СЕРЖАНТСТВО

С середины ноября положение Коли с внешней стороны несколько облегчилось. Из дома он получил несколько посылок с теплыми вещами и продуктами. Кроме того, его назначили командиром отделения и дали звание сержанта: это избавляло его от нарядов, уборки, мытья полов и чистки и носки оружия и т. п. Посылка и назначение так обрадовали Колю, что он пишет: "Два дня был счастлив, как никогда", – и заканчивает письмо словами "большое, большое красноармейское спасибо". Коля с полной серьезностью отнесся к своему назначению отделенным командиром. Вот что пишет он по этому поводу:

"Ребята очень рады, что "отделенный" теперь я; сами мне говорят, что я лучше к ним отношусь (чем другие) и забочусь о них. Приводят такой пример:

– Товарищ командир отделения, у меня для чистки оружия нет ни пакли, ни масла, ни тряпок.

– Языком вылижи, а чтобы винтовка чистая была, – говорили им командиры.

А я иду или занимать в долг все это в другом взводе, или выпрошу у старшины, или дам из запаса, который у меня всегда предусмотрительно имеется. Вообще это очень неприятно, когда молодым ребятам дают власть в руки и они таких же, как они сами, заставляют мыть полы вне очереди, всячески над ними издеваются и не позволяют им по-дружески с собой разговаривать". Сообщая о своем назначении командиром отделения Коля добавляет: "Конечно, мое звание и положение обязывает меня учиться лучше всех и "тянуть" отстающих, которых у нас достаточно". В связи со своим назначением Коля описывает такой случай.

"Вчера у нас отчисляли тех, кого командиры считали неспособными стать лейтенантами. В число четырех попал и Н. Его считали копухой, лопухом и слабоватым. Перед этим он чистил пулемет; по всегдашней привычке держать детали в карманах забыл о "боевой личинке" да так с ней и уехал. Пулемет не работает, и командира его отделения должны отдать под суд: почему не осмотрел орудия после чистки?

А позавчера другой такой же забитый неудачник обратился ко мне с просьбой – попросить лейтенанта перевести его в мое отделение. Он мне прямо так и сказал, что я один хорошо и с сочувствием к нему отношусь – понимаю его неспособность к учению (вроде В. Б.). Он обещал мне быть прилежным и дисциплинированным, не "позорить" мое отделение так, как "позорил" другие, по мнению лейтенанта. Я даже не мог себе представить, чтобы человек мог так унизительно умолять меня. Мне самому было не по себе, когда я отказал ему: не хотелось с ним возиться. Все-таки он упросил самого лейтенанта и с радостным восторгом доложил мне о его распоряжении. Теперь его отчислили, а мой поступок остался у меня на совести".

Здесь интересно отметить, как тянулись к Коле подобные "неудачники", и ясное сознание Коли о неправильности своего поступка, отягчившего его совесть.

В одном из писем этого времени Коля пишет: "Больше всего времени уходит на то, чтобы в виде помощи отстающим и работы командира отделения (7-8 человек) вдалбливать в головы азы военного дела. Изредка мне удается сбегать в клуб и поиграть на рояле. Недавно я выяснил, что начинаю забывать то, что выучил незадолго перед призывом. А к тому времени, когда я вернусь в Москву, я, должно быть, забуду как называются ноты".

В конце ноября у Коли усиливается фурункулез. В одном из писем он пишет: "Ужасно хочется луку – пошлите его побольше. Нельзя ли как-нибудь, хоть в бутылке, послать пивных дрожжей и бинтов с ватой – у меня на шее большой фурункул. А главное – попросите врача Пантелеймонова (Так зашифровывал в письмах Колюша св. Великомученика Пантелеимона, которого очень почитал. – Н. П.), он мне поможет. Хочется получить и теплое белье, и теплые варежки под "лисички" (перчатки, сшитые мамой из лисьего меха). А главное – еще раз лук, я его ужасно полюбил". Упоминая в следующем письме об обострении болезни, он пишет: "Вся надежда на врача Пантелеймонова". Следует отметить, что в более поздних письмах Коля перестал писать про фурункулез, хотя он страдал им почти год, до осени следующего года. Заметив в наших письмах беспокойство, он стал скрывать от нас свою болезнь, и мы узнали о ее длительности и силе лишь по приезде его в мае в Москву.

Радуясь посылкам, Коля вместе с тем беспокоится, не отнимает ли он много от семьи, запрашивает в письмах о делах семьи: "Как вы живете, как положение с деньгами и нет ли долгов?" – и делает в одном письме такой вывод по поводу очередной посылки: "Мама слишком перезаботилась обо мне – очень тронут таким вниманием. Как будто огорчен съестным. Сахарный паек и масло я здесь ведь получаю больше, чем вы; хлеб тоже. Выходит, я у вас отнимаю". В другом письме Коля пишет: "Дорогая мамочка, очень тронут твоей заботливостью, которая сказывается в каждом твоем письме. Не беспокойся, пожалуйста, обо мне, все будет в порядке, то чего мне не хватает, все неважное, можно обойтись и без этого".

В конце года Наташа получила письмо, у которого сверху стояла надпись: "Папе и маме не читать". Коля писал в нем: "Обращаюсь к тебе с вопросом, на который мои родители не могут дать откровенного ответа. Как ваши дела, особенно денежные? Ты пишешь, что после покупки шубы вы "завязли в долгах", а папа пишет, что "все в порядке" и посылает мне 100 руб., которые мне совсем не нужны. У меня сейчас около 600 руб., и я собираюсь послать их вам. Наверное, пошлю, не дождавшись ответа".