Жизнь для вечности (стр. 6 )

В другом письме к ней же Коля пишет:

"Твое письмо прочел с большим вниманием; почувствовал, о чем ты думала, когда писала. Оно для меня было очень интересным. Наташенька, ты не смущайся проявлением своего возраста – все это естественно человеку. Я раньше удивлялся, почему ты мало обращаешь внимания на себя, не хочешь нравиться. Так вот, все это пришло с запозданием, только в 17 лет, зато и быстрей пройдет. Знаешь, на людей обращают больше внимания тогда, когда они совсем этого не хотят, а их качества сами бросаются в глаза и говорят за себя. И только скромность ведет к истинной сердечной симпатии. Быть веселой не мешает. Некоторые люди умеют создавать радость вокруг себя молчанием и несколькими фразами, но таких единицы. А нам остается искусственная радость – веселость.

Наташа, ты не думай, что все, что мы учим, пропадет зря. Не столь важны знания, сколько тренировка ума при их изучении. От всех тех знаний, что мы "усваиваем", в конце концов останутся лишь несколько практических навыков да способность к быстрому пониманию всего происходящего. И потом, я вижу, что не стоит заглядывать далеко вперед, лучше отдавать все внимание настоящему моменту. Пиши мне такие же письма, буду очень благодарен. Прости, моя дорогая, но время кончается".

В начале весны Коля пишет следующее письмо:

"Ответ на твое последнее письмо писал несколько дней: то нет времени, то света, то места в ленкомнате. Понемногу написал страниц 10. Писал с сознанием, что за последние месяцы как-то отупел, забыл все, чем когда-то набивал свою голову, потерял способность правильно излагать свои мысли, говорить литературным языком. И вот, когда я прочел эти десять страниц, я нашел там много нелепостей, непонятных выражений... и, кроме того, подумал: разве тебе все это интересно читать? И, разорвав письмо, начал писать заново.

В самом деле, наша жизнь вовсе не требует упражнений ума. Бывают случаи, когда кое-кто попросит меня рассказать о дифференциальном исчислении; когда мне под руку попадется учебник физики и химии, тогда я с любопытством наблюдаю, как в моей памяти восстанавливаются касательные к кривым; эллиптические формулы, опыты знаменитых ученых и пр. – все то, что оказалось ненужным и было забыто.

Впрочем, я не жалею о том, что забыл: это помогает мне разобраться, что нужно знать и что не нужно. Время – самый справедливый судья, который учит нас отличать хорошее от плохого, полезное от вредного. Время покажет, чего заслуживает Шолохов, Шостакович и Лысенко, которых приравнивают ко Льву Толстому, Моцарту и Мичурину. Очень многое из того, что я раньше считал первостепенно важным, я сейчас считаю никчемным. Я даже благодарю Судьбу за то, что Она научила меня многому такому, чему я в "гражданке" никогда бы не научился, и помогла мне разобраться во многих жизненных вопросах. Я не завидую тем, кто остался и продолжает учиться. Бросив Энергетический институт, я туда больше не вернусь; я рад тому, что не стал энергетиком. А какую выбрать специальность на будущее – я успею подумать.

Недавно вызывает меня в канцелярию новый лейтенант. Прихожу и докладываю: "Явился", – и пр. Сначала я не мог даже понять, что он мне говорит.

– "Ich habe gehцrt das sie gut deutch sprechen? Ist es wahr?" ("Я слышал, что вы хорошо говорите по-немецки. Правда ли это?")

– "Ganz wahr".("Совершенно верно".) "Wer hat's ihnen gesagt?" ("Кто Вам это сказал?")

Мы разговорились. Все сбежались слушать, как Фриц с Гансом болтают. Конечно, никто не понял, о чем мы говорили: о том, как быстро забывается все выученное в школе и в институте (он был взят с 1-го курса Индустриального института), куда мы пойдем после войны, если только не придется всю жизнь носить шинель. Я разговаривал с ним очень неуверенно, чувствуя недостаток в запасе слов; сказалось и то, что в институте я изучал английский, а немецкий был заброшен в течение целого года. Теперь надо бы им заняться: может быть, скоро пойдем на фронт, там он мне пригодится. А наши отчисленные ребята уже пишут из-под Брянска. Здесь (в новой роте) командиры более грамотные и культурные. Мне сейчас надо усиленно заниматься, чтобы зарекомендовать себя перед ними, ведь скоро выпуск. Вчера исполнилось ровно 5 месяцев, как мы учимся. Чему мы научились? На что потратили 5 месяцев? Лучше не рассуждать".

Так при всей своей выдержке и оптимизме Коля к этому времени не мог иногда удержаться в письмах от грустных ноток. В первых числах апреля Коля пишет своему двоюродному брату:

"Погода отвратительная, а мы стали повторять тактику. Целый день у нас насквозь мокрые ноги, в ботинках хлюпает, как в болоте. Вечером, раздевшись, кладем портянки под себя, под простыню, больше их негде сушить. Все равно они утром сырые. Вечно мокрые ноги – самое неприятное, хуже плохого начальства.

Кстати, о начальстве. Я уже в третий раз попадаю к новому командиру. Сначала это были мальчишки, на 1-2 года старше меня, а теперь я попал к пожилому человеку с высшим образованием. Он человек совсем невоенный, но именно поэтому "Человек" в полном смысле слова, а не обрубок какой-то. Военная жизнь калечит людей, делает их какими-то однобокими. Чтобы не быть целиком увлеченным ею, надо вносить в жизнь что-то личное, читать и т. д. А это совершенно невозможно в наших условиях. Вот я и жду выпуска как избавления. Хорошо бы попасть в запасной полк, или штаб, или еще куда-нибудь. А еще лучше в Москву, т. е. кем угодно, лишь бы увидеть свою семью. Так хочется услышать живое слово, поговорить по душам. Ведь у меня и здешних-то полутоварищей отняли, отправили всех на фронт. Совсем не с кем поговорить. А начнешь писать письмо ощущаешь какую-то душевную пустоту, вернее, голод, за недостатком душевной пищи. Эта голодовка подсознательно всеми ощущается, и поэтому мы бываем очень рады, когда идем в наряд, в город патрулями, все по очереди смотрят в день три фильма в трех здешних кинотеатрах. Хоть это и "эрзац" на американский лад, но все-таки тема для разговоров. Ты меня извини за такое бестолковое и наспех написанное письмо. Чтобы развить какую-нибудь мысль, надо положить столько же энергии, сколько для того, чтобы переварить вторую часть "Фауста". До того мы отвыкли от рассуждения. Все наши споры вертятся вокруг уставов и наставлений". В этом письме очень интересно наблюдение Коли как опустошается душа, когда она не питается регулярно свежими идеями, новыми мыслями, когда нет у нее "духовной" пищи. Вот почему Господь говорил, что "не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом Божиим" (Мф. 4, 4). В середине апреля Коля писал мне: "Я жалею, что буду младшим лейтенантом, а не лейтенантом только потому, что это значит получать меньшую зарплату, и я вряд ли смогу посылать вам денег, а что еще хуже вы мне будете посылать. О том, чтобы остаться при училище, я и не думаю не потому только, что здесь плохо кормят комсостав, а потому, что новая обстановка научает меня многому из того, чему я еще не научился. Да все равно училище укомплектовано, и из двух выпущенных рот здесь остался один человек.

Я сейчас говорю: "Почему я раньше не ценил своего положения?" – современным я не доволен. Я уверен, что после буду жалеть о том, что не использовал многих возможностей в Ярославском училище, ибо попаду, вне сомнения, в худшие условия – к этому ведет логика моих взглядов. Сегодня я должен сделать то, что от меня зависит: получше подготовиться к экзаменам, а что будет дальше, зависит от Бога. Папочка, ты прав в том отношении, что осенью у меня было более светлое состояние души и я легче переживал все невзгоды. Сейчас у меня от всего остается гнетущее впечатление и на душе тяжело. В 13-й роте было хорошо с молодыми ребятами-провинциалами, у них еще были детские черты. А сейчас половина оставшихся взрослые лет под тридцать. А это значит бесконечная ругань, анекдоты, ночью ходят к своим бабам, днем рассказывают о ночных похождениях. Им ничего не скажешь. Мое образование ставится только в упрек (как и то, что я москвич), правда, отчасти виноват я сам. Думаю, что мое положение облегчится, надо только как следует провести эту последнюю седьмую неделю (Великого поста).

Письмо придет, должно быть, к Празднику. Поздравляю вас. За все ваши заботы обо мне большое спасибо.

До свиданья, мой дорогой Папочка. Твой сын Коля.

Р. S. Папочка, еще раз хочу поблагодарить тебя за твои письма (как и Наташу). Ты не можешь представить себе, как они меня поддерживают. Ведь другой внешней поддержки нет никакой. Очень, очень благодарен".

Характеризуя ту среду, в которой он теперь находился, Колюша пишет в другом письме:

"Еще здесь развито "рукоделие", т. е. я понимаю тут все от карманов до запертых тумбочек и пайка в столовой".

Об окружающей среде Коля пишет и своему товарищу : "Чему удивляться, когда имя Штрауса (а о ком же еще говорить?) приводит людей только в недоумение. Для них частушки – "деревенщина", романсы – "интеллигенщина". Чего же они хотят? "Хлеба и зрелищ", как говорили древние римляне. А это требование удовлетворяется у нас по принципу: "Сытое брюхо к ученью глухо", – и развлекаться разрешают лишь по официальным праздникам, остальные воскресенья мы сидим в казармах или работаем". Так к концу Великого поста сгустилась около Коли окружавшая его мрачная атмосфера. Его чистая душа изнывала в этой среде нравственной грязи и греха. Он не любил обычно расстраивать нас чем-либо, предпочитая все перетерпеть самому. Но здесь он уже не может замалчивать более: "От всего гнетущее впечатление, на душе тяжело". Вместе с тем он отдает себе полный отчет в том, что в перспективе еще худшие условия, – "к этому ведет логика моих взглядов".

Так, со ступеньки на ступеньку, вел Господь Колю, все повышая тяжесть пути, страданиями очищая его душу. "Советую тебе купить у Меня золото, огнем очищенное, чтобы тебе обогатиться" (Откр. 3,18). Так очищалось золото его души.

Приближалось время выпуска. Коля пишет: "Нам осталось учиться всего две недели... Хорошо бы в запасной полк. А самое лучшее в Москву. Как угодно, лишь бы быть поближе к дому. Все в руках у Бога, на Него только и надежда. Хотел бы я получить отпуск в то время, когда надо вскапывать огород. Я бы копал круглые сутки, лишь бы вы зимой были сыты... Сейчас не так холодно, как было зимой, но у нас ноги мерзнут, ботинки и портянки не высыхают уже две недели. Ночью сушу портянки под простыней, но это плохо помогает".

В одном из писем этого периода Коля описывает следующий случай во время занятий в поле с минометом.

"Сейчас совсем тепло, снег почти стаял; мы теперь страдаем от воды и грязи, а не от холода. А ведь как мы закалились! Научились спать на морозе в снегу. Помню, последний раз мы ходили на стрельбище в начале марта. Было градусов 5-10, но сильная вьюга. Место совершенно открытое – чистое поле, ни одного кустика, укрыться от ветра было нельзя.

Я выкопал в сугробе что-то вроде могилы, обложил вокруг кирпичиками из плотного снега; туда провели полевой телефон для корректирования стрельбы из миномета... Заснул с трубкой у щеки,* разбудили меня, когда начали стрелять. Первая мина улетела неизвестно куда: не рассчитали силы ветра. Выстрелили второй раз, и, к своему ужасу, все увидели, как мина медленно поднялась вверх и стала падать. Несколько голосов крикнуло: "Ложись". Все повалились в снег; мина разорвалась в ста метрах. Третью мину миномет не выстрелил.

Отвели всех на 300 метров, и трое опытных фронтовиков стали извлекать мину из ствола. Все прошло успешно, хотя это очень опасная операция. Мина, наколовшаяся на капсюль, вылетает из ствола и рвется среди расчета. Что же произошло? В миномет попал снег; после первого выстрела он растаял, вода не дала сгореть до конца пороху второй мины, а третья мина застряла". К этому времени у нас появилась возможность кое-что переслать Коле с одной знакомой. А. А., уехавшей из Москвы в Ярославль. Известие об этом очень обрадовало Колю. Но, по Промыслу Божию, А. А. долго не могла увидеть Колю; его перевели в другую роту, а в старой ей не могли сказать в какую.

В его письмах в это время встречаются такие строки: "По существу, мне ничего не нужно. Военная жизнь такая, что можно жить без копейки денег и с тем имуществом, что на тебе. Когда я сюда приехал, у меня совсем почти что не было вещей..." Однако свое письмо с этими философскими рассуждениями Коля заканчивает словами: "Буду в полном восторге, если получу передачу. Лучше бы на празднике, да можно и так. Здесь порядки такие, что к Елоховым (т. е. в церковь. – Н. П.) не вырвешься".

В другом письме он пишет: "А. А. все еще не заходила. Может быть, она умышленно хочет зайти к Празднику? Это очень мудро с ее стороны".

В следующей открытке Коля пишет: "Позавчера случайно узнал, что А. А. заходила несколько раз и искала меня в 13-й роте. Вчера я раз десять бегал к воротам, но она, наверное, больше не придет. Жаль, я собирался отдать ей теплое белье. По-моему, вы знали, что я теперь в 15-й роте".

Наступила Пасха. Коля, как мог, старался ее отметить в своем быту. Он пишет (в первый день Пасхи, 25-го апреля): "Сегодня разорился на 150 рублей: купил хлеба, булку, блин и яйцо... А. А. больше не заходила, видимо, она уехала. Я каждый день 2-3 раза выхожу за ворота..."

Но Господь, после испытания Колиного терпения, обрадовал его на второй день Пасхи. Коля пишет в письме от 27 апреля:

"Здравствуйте, мои дорогие!

Вчерашний день был для меня таким интересным, таким прекрасным.

Меня разбудили в 5 часов утра: "К тебе мать приехала". В 5 часов 20 минут я был уже в проходной будке. Там меня ждала принесла мне почти целую буханку (ломтик надо было дать дежурному), два куска ватрушки и крашеное яичко. До 6 часов мы немного побеседовали и договорились встретиться после 2 часов, в 6 часов я вернулся в казарму. В 7 часов завтракали, в 7 часов 30 минут начали сдавать огневую подготовку, в 8 часов я снова был свободен. После обеда я ушел из казармы до ужина в "самоволку". Мы пошли с А. А. к ее ярославским знакомым. Там они организовали чай. Старался есть поменьше, очень усердно угощали. Побеседовал по душам; я впервые говорил откровенно за 7 месяцев и о том, что для меня было интересным. После чая погуляли по ярославским улицам, продолжали нашу беседу. Говорили о том же, о чем я писал вам в своих письмах; все-таки я был очень рад возможности "отвести душу", почувствовать себя не в казарменной обстановке.

Прощаясь, я очень, очень благодарил А. А. за ее внимание ко мне, что она с трудом меня нашла и пр. Пришел в казарму – наши уже поужинали. Чтобы не поднимать шумихи вокруг оставшейся порции (неизвестно чьей) и не выдавать меня, ребята принесли мне ужин в казарму...

Еще раз хочу выразить свое удовлетворение вчерашним днем и беседою с вам благодарен, что вы это организовали. Прощайте, крепко вас всех целую.

Коля".

В нетленной красоте кроткого и молчаливого духа...

1 Пет. 3, 4

ОФИЦЕРСТВО

В половине мая Коля окончил военное училище и был направлен в запасную часть в Москву – исполнилась его мечта, он снова мог быть с нами. За время своего пребывания в этой части (в течение около двух недель) он бывал у нас примерно через день и иногда ночевал.

Совсем другим приехал Колюша из Ярославля. Он уехал туда веселым и жизнерадостным, а вернулся серьезным, сосредоточенным, задумчивым и молчаливым. Кажется, ни одного лишнего слова не выходило из его уст. Изменились и его походка, и внешние манеры держаться. Во всей его натуре замечалась какая-то сдержанность и степенность. Было странно, что такая резкая перемена во внутреннем и внешнем облике могла произойти в течение нескольких месяцев. Заметно было, что внутри у него продолжал идти глубокий душевный процесс с переменой миропонимания.

Он был худ, болел чесоткой, а его ноги и руки – в гнойниках и нарывах (фурункулез), которые он старался скрыть и не любил показывать. К своим болезням он относился с полным спокойствием. Как-то пришел он домой, прихрамывая, медленно, с трудом передвигая ноги. Шел он без шапки, которая была у него украдена. Грустен был его вид, и больно сжалось мое сердце, глядя на него. Он заметил мою тревогу. "Полно, папочка, не расстраивайся. Все, что ни случается с нами, все от Бога", – старался успокоить меня Коля. Мы достали ему другую военную шапку, старались лечить его нарывы и чесотку.

Через несколько дней по приезде он захворал желудком с повышением температуры. Это спасло его от быстрой отправки на фронт: все его товарищи были отправлены туда через 4-5 дней по приезде в Москву. Здесь также не обошлось без тех счастливых "случайностей", которые обычно сопутствовали Коле в жизни. Он чувствовал себя плохо, когда было объявлено об отправке на фронт партии офицеров, и в том числе и его. Его болезнь могли принять как попытку уклониться от отправки, и поэтому он решил не объявлять о ней, а ехать больным. Перед самой отправкой в казарму, где был Коля, зашел начальник-майор. "Что это здесь лейтенанты в постели валяются?" – спросил он, увидав лежащего Колю. Тому пришлось сознаться, что он чувствует себя плохо. "Идите в медчасть", – распорядился майор. Когда же из медчасти майору сообщили о температуре и состоянии Коли, то он распорядился вычеркнуть его из списка отправляемых. Коля прохворал около 5 дней, а потом жил в Москве еще с неделю.

Чесотка при лечении у него прошла, но фурункулы были у него еще долго. Хотя в это время Коля был полубольным и движения его были медленны (от фурункулеза), он захотел поехать к нам на огород и вскопал нам несколько гряд.

В таком состоянии он в первых числах июня был отправлен в резерв Западного фронта. Стали ждать от него писем. Но какова же была наша радость, когда через четыре дня он вновь был в семье: время на фронте было тихое, и за переполнением частей фронта командным составом его направили в запасную офицерскую часть в Подольск под Москву. Это дало ему возможность в течение около двух с половиной месяцев видеться с нами.

Домой он старался вырваться при малейшей к тому возможности, чтобы отдохнуть у нас душой. Ему были далеки господствующие интересы офицерского батальона: он не искал развлечений, не ходил по театрам, не пил вина, а нескромные рассказы о женщинах претили его чистой душе. Коле удавалось бывать у нас через 1-3 дня и иногда ночевать. В Наташином дневнике имеется следующая запись из этого отрезка времени.

"Этим летом Колюша часто приезжал из Подольска. Там он вставал рано, а ложился у нас Коля поздно... Мы его часто уговаривали днем поспать.

Однажды (совсем незадолго до отъезда) он спал днем и одеяло съехало с его ног. Они, босые, высунулись до колен; по ним ползали мухи (а мухи в это время уже кусают). Я боялась его разбудить и долго смотрела, не смея покрыть. Он лежал на спине, руки закинул за красиво остриженную голову, грудь тихо вздымалась, лицо темное, загорелое. Наконец я покрыла его ноги... И тотчас же, как из глубины его сердца, я услышала трогательный голос: "Спасибо"...

В этом слове было столько чувства благодарности, что это передать невозможно. Я невольно вздрогнула".

За лето Коля стал заметно поправляться, нарывы стали подживать. Мы старались его подкормить, но последнее не всегда было просто делать. В это время семья питалась довольно скудно: все получали ограниченные хлебные пайки. Боясь обездолить других, Коля часто отказывался от предложенной еды: иногда пообедав днем в своей части, не хотел вечером садиться ужинать. В этих случаях уговоры не помогали. Приняв определенное решение, Коля не касался еды, хотя было очевидно, что он не был сыт. Между прочим, по приезде из военной школы он перестал пить чай, а просил воды. "Не надо мне краски", - шутил он, когда ему по ошибке наливали чаю.

Еще ранее (будучи в 9 классе) Коля как-то узнал, что полезнее есть яйца сырыми. С тех пор он стал есть их без приготовления, хотя они были менее вкусны. На первом месте он всегда ставил пользу и целесообразность.

С течением времени он заметно стал бодрее. Как-то раз Наташа заметила в нем даже вспышку былой жизнерадостности, когда он в шутку подпрыгнул за чем-то. "Ну вот, и прыгать начал", – сказала радостно Наташа. "Поживешь дома, опять с вами маленьким сделаешься", – смущенно и как бы оправдываясь отвечал Коля. Это была его последняя вспышка жизнерадостности перед его окончательным отъездом на фронт.

Как в это время он любил семью и как ценил каждый час, который мог провести с нами! Его нежная душа отогревалось в семье от того душевного холода, в котором она цепенела в течение семи месяцев жизни в казармах.

"Сядь около меня, поговорим", звал он то меня, то кого-либо другого из семьи. Но больше всего приходилось говорить ему с Наташей. Я и мама были часто или на работе, или на огороде. Наташа записала в своем дневнике один из таких вечеров, когда беседа была особенно задушевная, а Коля был совершенно откровенен.

"День был летний, теплый. Мы сидели вдвоем с Колюшей в столовой: он на диване, а я на стуле за столом с горой нештопаных чулок. Мы сидели часов с двух, и до самого вечера никто нам не мешал, все уехали на огород. Особенно памятны мне те минуты, когда начало темнеть; сумерки постепенно наполняли комнату, а свет мы не зажигали. В приоткрытое окно вливался свежий и теплый ветерок. Колюша сидел совершенно спокойно, со сложенными на коленях руками. Когда он говорил, он наклонял иногда голову, будто ему было стыдно смотреть на меня; вернее, неловко ни с того ни с сего открывать молодой сестричке свое сердце. Такого вечера больше не повторится... Он говорил медленно и часто останавливался; мы с минуту молчали. Я вначале этого молчания боялась, но потом поняла, что так надо; Колюша переживал только что сказанное, проверял свое сердце и говорил только самые верные чувства.

Братец рассказал мне про свою первую любовь.

Он учился с Лидой в 10 классе всю зиму и заметил, что относится к ней как-то по-другому, чем ко всем остальным девочкам. И Лида заметила. Она не стала обращаться к нему с просьбами помочь решить задачу, объяснить чертеж, как это делали другие. Так бывало временами, когда они "ссорились" (в кавычках), по Колюшиным словам. Коля объяснял задачу всему почти классу, а Лида не слушала, потом просила объяснить ей задачу кого-нибудь, кто слушал Колю. Такие ссоры возникали из-за самых пустых случаев. Коля ее провожал домой и попросил разрешения взять ее под руку (о милый, робкий мальчик). Она убежала, и произошла "ссора".

Об этом Коля рассказывал, как бы делая вступление. Но особенно глубоко переживал Колюша свои чувства, когда рассказывал про выпускной вечер. "Я танцевал с ней, потом она говорила: "Пойди потанцуй вот с той девочкой, чтобы не обратили на нас внимания". Я шел, танцевал и снова возвращался к Лиде. Потом ребята стали играть в карты, должно быть, напились, а мы с Лидой ушли в сад и изредка возвращались опять в зал, чтобы знали, что мы не ушли.

Это была особенная ночь. Темно-синее небо было все в звездах; тепло; из открытых окон школы лился яркий свет и звуки вальсов. Высокие деревья тихо шелестели листьями. Я не помню, о чем мы говорили, не знаю я. Мне только было так хорошо, хотелось, чтобы ночь не кончалась. Так душе приятно было, спокойно и радостно. Не хотелось, чтобы время шло, а чтобы вот так было всегда. Так было до рассвета. И следующая ночь была такая же. Если бы мне тогда сказали "влюбился", я бы ни за что не поверил бы, возмутился бы. Это было совсем не так, как в книгах пишут. Это было тогда другое, прекрасное. В третью ночь она вдруг сказала: "Знаешь, Коля, ведь мы друг друга любим". "Конечно", – ответил я сейчас же. Мне стало все ясно. Потом я к вам в деревню уехал. Ведь ты помнишь, как меня ждали и звали. Затем началась война, она уехала. Теперь я ее видел, но это уже теперь совсем другое, не то... То, что я на вечере чувствовал, было только один раз. Этого уже больше не будет, это не повторится". Колюша говорил с тихой грустью, но спокойно, покорно...

Колюша этим летом видел ее раза три и махнул рукой на это знакомство. Он не хотел рассказывать, осуждать, но я думаю, что в этой девушке многое изменилось за эти два года... Коля уезжал на фронт совсем свободный: его с землей уже не связывали никакие чувства".

Нужно думать, что в своих наблюдениях и в последнем выводе Наташа была права. Колюшино земное чувство затихло перед лицом грядущего. Оно не могло уже мешать приготовиться его душе к последним великим переживаниям.

Как-то раз Коля попросил у нас разрешения привести к нам из офицерского батальона кого-либо из товарищей, чтобы покормить его и дать побыть в семейном кругу. Мы согласились, и в следующий раз Коля приехал к нам с лейтенантом Он был родом из Сибири, почти одних лет с Колей, но уже побывал на войне и был ранен в спину осколками гранаты.

Володя держался очень скромно и, видимо, был очень рад отдохнуть у нас душой от военных условий жизни. На наши вопросы он подробно рассказал о себе. Его рассказ произвел на меня глубокое впечатление. Из него я понял, почему побеждает русская армия и какие силы таятся в русском народе. Вот обстоятельства, при которых Володя был ранен.

"Расположения наших и немецких окопов разделяла река. Дело было зимой. Я командовал разведчиками и получил приказание идти ночью и обследовать немецкое расположение. Нам удалось близко подкрасться к немецким окопам. Но что-то обеспокоило немцев, и они выпустили ракету. Увидев нас, они стали бросать в нас гранаты. Мои красноармейцы были убиты, а мне осколки попали в спину. Я упал и был в полусознании. "Только бы не попасть в плен", – было у меня в мыслях, и я приготовил себе ручную гранату. Не помню, сколько времени я пролежал, как слышу, кто-то ползет. Я схватил у гранаты предохранитель, чтобы вырвать его и подорвать и себя, и немцев, как только они приблизятся*. Но тут я услышал шепот: "Жив? Жив?" "Жив", – отвечал я, поняв, что наши пришли меня выручать. Но немцы заметили подползшего ко мне разведчика, открыли стрельбу, и он был убит.

Я опять впал в беспамятство и очнулся снова, когда около меня кто-то возился. Как в бреду я помню, что кто-то поворачивал и что-то делал со мной. Потом опять меня оставили. Вдруг что-то дернуло меня и потащило по снегу.

Второй мой разведчик, подползавший ко мне, завернул меня в шинель, обвязал веревкой и уполз с ее концом обратно в наши окопы. Теперь оттуда меня тащили через реку на веревке. Я снова потерял сознание. Очнулся я только тогда, когда был уже в госпитале".

Из спины у Володи вынули 5 осколков гранаты. Он так много потерял крови и был так слаб, что операцию ему пришлось делать без наркоза. Чтобы не кричать, Володя так стискивал зубы, что сломал себе один из них. Будучи в офицерском батальоне, Володя просил Колю: "Буди меня, когда я ночью скрежещу зубами; со мной это бывает, когда мне снится моя операция и, во время которой я от боли скрежетал зубами".

Свой рассказ о ранении Володя сообщал нам, как что-то самое обыкновенное. Для него было так ясно и само собой понятно, что нельзя было отдаться живым в плен, а надо было подорвать гранатою и себя, и немцев. Ему казалось простым и то, что если убили одного разведчика, выручавшего товарища, то должен за ним прийти второй и т. д.

Много есть недостатков у русского народа: он еще мало культурен, беспорядочен, нечистоплотен и т. п., но в глубинах его души таятся такие душевные качества, которые в годы великих народных испытаний делают его народом героев, народом, перед которым преклоняются другие нации. Воспитанный веками в православии, он скопил себе сокровища духа и готов жертвовать всем и мужественно сражаться и умирать, когда этого требует долг перед Родиной.

И все это он делает скромно, в полном послушании начальникам, безропотно повиноваться которым его приучила Церковь (Рим. 13, 1). И хотя авторитет Церкви уже не живет в народе, но на ее заветах была воспитана душа русского народа, которая одинаково показала себя как во времена Александра Невского, Дмитрия Донского, Минина и Пожарского, Суворова и Кутузова, так и теперь, в Великую Отечественную войну.

Володя был у нас два раза. Он был отправлен на фронт несколькими днями позднее Коли. Перед отъездом он ночевал у нас и мы с ним сердечно простились. Он попал на Южный фронт, писал нам оттуда письма, "сидя в воронке от снарядов". Но скоро письма прекратились... На наши запросы его товарищи нам ответили, что Володя умер от ран... Милый, скромный, так много страдавший и исполненный героизма мальчик. Он стал близок и дорог сердцу. И хотя он был воспитан вне веры и не знал Бога, но я верю, что Господь встретил его за гробом как Своего раба и мученика за верность своей Родине.

И молитва о нем легка, а память светла, и я не могу не вспоминать на молитве и о нем, когда молюсь за Колюшу. "Вечная память" воину Владимиру, скромному герою нашей Родины.

Как-то мама послала Колю к отцу его товарища, бывшему ранее комиссаром дивизии, для выяснения возможности попасть в его часть. В разговоре с ним Коля сознался, что у него нет чувства ненависти к немцам. Это вызвало очень резкие упреки комиссара, который говорил, что надо так ненавидеть немцев, что быть готовым, когда надо, "перегрызть им горло". Грустный пришел Коля после этого разговора, не спросив о возможности поступления в часть комиссара: он увидел, что им было вместе не по дороге... Следует упомянуть, что, несмотря на свои упреки Коле, этот комиссар имел к нему искреннее расположение. Когда впоследствии он узнал про смерть Коли, он сказал от чистого сердца: "Лучше было бы мне самому старику лечь в могилу, вместо Николая". Хотя Коля и не испытывал непосредственного чувства ненависти к немцам, у него не было двух мнений о своем долге и о том, как он должен вести себя на фронте. Как-то в его присутствии зашел разговор о преимуществах, которые дает хорошее знание немецкого языка тем, кто попадает в плен. Как бы отвечая на невысказанные собеседниками мысли, Коля сказал на это с полной серьезностью и категоричностью: "Я никогда не буду служить немцам. Я принял присягу на верность русскому народу..."

Я как-то рассказал Коле, что Константин Великий выдавал своим солдатам денежную награду за каждого пленного вражеского воина. Этим он хотел уменьшить кровопролитие. Этот способ уменьшить жестокости войны вызвал в Колюше большое сочувствие. Во время пребывания Коли в запасном офицерском батальоне ему как-то пришлось быть в наряде дневальным в штабе.

Начальник-майор приказал ему подмести пол.

"Есть, товарищ майор! – весело и бодро отвечал Коля, – только разрешите сначала снять погоны", – и он начал отвязывать погоны. "Зачем это?" – спросил в недоумении майор.

"Как же я буду мести с офицерскими погонами?" – серьезно отвечал Коля.

"Отставить! Мести не надо", – сказал майор, понявший свою нетактичность.

В этом маленьком инциденте так характерны для Коли его остроумие и находчивость и вместе с тем глубокое сознание того достоинства, которое должно быть присуще офицеру. То же чувство руководило Колей и при следующем случае при проезде из Москвы в Подольск.

Была ночь. Вагон не освещался, пассажиры не могли открыть дверь вагона на одной из станций. Поезд пошел, а не успевшие сойти пассажиры стали искать в темноте тормоз, чтобы остановить поезд. Кондукторша не позволяла это делать, так как поезд ушел от станции уже далеко. Но пассажиры бросились на нее с кулаками, и она ушла. Тогда Коля встал у тормозного крана и не позволял остановить поезд в пути. Бушующая толпа хотела силой отбросить Колю от тормоза. Тогда он крикнул: "Назад! Вы имеете дело с офицером!" Эти слова подействовали. Никто не посмел его тронуть. Пришедший главный кондуктор поблагодарил его за предотвращение непредвиденной остановки в пути. Так, не боясь толпы, Коля счел необходимым выполнить свой долг, послушный внутреннему голосу. Но, рассказывая этот случай, он сознался, что испытывал страх перед бушующей толпой. Наташа вспоминает разговор с Колей в трамвае, который также характеризует, какое понимание вкладывал Колюша в достоинство офицерских погон.

"Мы вошли в вагон трамвая, – рассказывает она, – когда в нем были еще свободные места. Я села, а Коля остался стоять. "Почему ты не садишься?" – спросила я его. "Офицерам нельзя сидеть там, где не хватает мест". – "Но сейчас еще есть места", – возразила я. Колюша, как бы нехотя, согласился и сел. Но он встал тотчас же, когда последнее свободное место было занято, уступая свое первому вошедшему в вагон пассажиру".

Бывая в Москве, Коля очень ценил вечера, когда мы были все вместе, 17-го августа он приехал вечером ко дню моего рождения. Где-то задержалась мама, и это его очень огорчило. "Мамочка, почему тебя не было вечером на нашем семейном празднике?" – кротко укорил он пришедшую поздно маму. Поздравляя меня в этот вечер, он принес мне в подарок свой паек сахара за несколько последних дней.

Приезжая к нам, Коля не брал уже в руки светской литературы, но, когда у него были свободные часы, читал духовные книги и мои очерки. Прочитав их, он делал мне ряд замечаний. Я очень ценил их: он был, по существу, их первым редактором. Иногда он делал мне добавления и вкладывал их на отдельных листочках. Уже после его отъезда я нашел такую вставочку: "Папочка, я прочел главу "Утро и день христианина" и вспомнил слова Франклина: "Рано ложиться и рано вставать – залог счастья, богатства и здоровья".

Он обладал способностью помнить все полезное из прочитанного и старался это использовать на практике в жизни. С особым благоговением он читал в это время Евангелие. Сейчас же по приезде в Москву и перед окончательным отъездом на фронт он исповедался и причастился.

Как-то мама, хотевшая несколько развлечь его, предложила ему: "Не поедешь ли ты в театр, Коля?" – "Что ты, мама", – отвечал он. И в его голосе было слышно недоумение: посещение театра в его положении, перед отправкой на фронт, казалось ему чем-то совершенно абсурдным.

Когда только была у него возможность, он ходил в Церковь. За несколько дней до отправки на фронт он пришел оттуда только около трех часов дня. "Там хоронили священника, – объяснил он маме свое опоздание, – было так хорошо, что не хотелось возвращаться оттуда". – "Не хотелось домой, Колюша?" – спросила удивленная мама. "Нет... на землю..." Присутствие на этом отпевании было его последним посещением Церкви. Что он чувствовал и переживал тогда при этом отпевании, знает только его душа...

Настало время больших боев под Орлом и Белгородом. Начались регулярные отправки на фронт офицеров и из части, где был Коля. Он стал снова очень серьезным и задумчивым. Он прощался, как навсегда, с некоторыми из знакомых, многим написал письма и сходил к своей крестной, хотя ранее почти не видался с нею. Затем он стал отдавать свои вещи. Подарил брату свой велосипед. "Мне он более будет не нужен", – грустно сказал он маме. Этот велосипед он с большими трудностями приобрел перед самой войной; когда он был мальчиком, велосипед был его мечтой. Подарил он брату и свою офицерскую шинель, оставив себе простую, солдатскую. Он как бы отрывался душой от земли. Он совершенно ясно отдавал себе отчет в тех опасностях, которые ему грозили в ближайшем будущем. Душа его заметно томилась. Как-то он сказал маме: "Ты знаешь, если я буду убит, то меня, как офицера, должны похоронить в отдельной могиле".