Дни славянской письменности и культуры (стр. 4 )

В четвертом отделе библиотеки представлены словари и справочники универсального характера. Такие, например, как “Словарь Академии Российской” – первый в России толковый словарь национального языка в шести частях. Он издавался в Санкт-Петербурге в 1789–1794 гг. Имеющиеся в архивной библиотеке 3-я, 5-я и 6-я части этого издания бесспорно принадлежали личной библиотеке Бакуниных.

Интересен месяцеслов на 1847 г. На чистых листах, вложенных в книгу, находим многочисленные заметки о погоде, хозяйственные записи, сделанные, по-видимому, рукою Варвары Александровны. Читая их, становимся свидетелями событий важных и не очень, будничных забот большого семейства: “Сентябрь 6 числа. Танюшка с Алексеем отправились в турне в Крым...0т Торжка до Симферополя 1575 верст-до Симферополя - 382 рубля...”

“23 и 24 – Снег лежит, очень холодно – 2 градуса морозу. И теперь строить оранжерею. И много еще кустов и в огороде и в саду пересаживать. Капусту рубить и коренья. Свекла, каливка, петрушка, и цикорий под снегом...”

Записи в “Месяцеслове” зримо представляют нам устройство дома и хозяйства Бакуниных. Мы узнаем, сколько было печей в доме и в каких комнатах, кто их топил; что в 1847 г. помещик владел 70 душами, и если считать за душу по 700 руб., то доходу будет 49 тыс., что заложено из них 14 тыс., тогда чистый доход составит 35 тыс.; что в усадьбе имелись новый дом с мебелью, новый амбар, два погреба, каретный сарай, скотный двор и птичник, рига – все на каменном фундаменте. Узнаем, сколько было скота, посеяно ржи и овса.

Эти прозаические заметки делают более полной картину быта русской дворянской семьи, которую давно уже воспел в стихах ее счастливый глава. В своей неопубликованной поэме “Осуга” Александр Михайлович Бакунин писал:

Когда вечернею порою

Сберется вместе вся семья,

Пчелиному подобно рою,

То я щасливее царя.

Заключая обзор, хочется повторить за -Сокольским: “...редкость отнюдь не главное достоинство книги. Важен ее литературный и исторический интерес”.

Каждая книга из личной библиотеки Бакуниных, взятая отдельно, не безлика и не безгласна. Взятые же в совокупности, эти книги красноречиво характеризуют духовную жизнь одной из тех сотен дворянских семей, которые стали украшением русской истории, тем самым существенно дополняя наше знание о русской культуре давно ушедшей эпохи.

Е. М. БЕЛЕЦКАЯ

“УРАЛЬСКИЙ КАЗАК” В. И. ДАЛЯ: ЖАНРОВОЕ СВОЕОБРАЗИЕ

Очерк “Уральский казак” – один из самых ранних физиологических очерков, “мастерски написанный”, который читается “как повесть, имеющая всё достоинство фактической достоверности, легко и приятно знакомящая русского читателя с одним из интереснейших явлений в современной жизни его отечества”1. высоко ценил Даля, называя его “живой статистикой живого русского народонаселения” и “даровитым…художником”, создавшим в области физиологических очерков “перлы” современной ему литературы2, считал его первым талантом после Гоголя3.

Жанр физиологического очерка в литературоведении относят к более широкому понятию “натуральная школа”, которое является своеобразным “псевдонимом критического реализма”4, причем иногда ученые и судят с позиций этого направления, а “не вписывающихся” в него называют “дагерротипистами”, “малодаровитыми очеркистами-натуралистами”, в числе которых первым стоит 5.

По словам элементы классического физиологического очерка – “аналитический метод вскрытия язв общества, безыскусственная точность описания, нарочитый выбор темных, грязных, удручающих сторон жизни, демократический герой, и, может быть, самое главное – диалог – нередко полемика с гражданской совестью читателя”6.

Жанровое своеобразие физиологического очерка в 1840-е гг. заключалось в том, что он давал представление о типе русского человека либо через описание его профессии, либо через воспроизведение национальных и этнографических особенностей. Для очерка “Уральский казак” характерно последнее.

Оценивая творчество казака Луганского, отметил, что к числу достоинств этого народного писателя относится память, то есть способность верно, точно отражать действительность; “умение одним взглядом подметить характеристические черты края, народонаселения, уловить малейшие выражения разных личностей”7.

писал о Дале: “...он видит всюду дело и глядит на всякую вещь с ее дельной стороны... По мне, он значительней всех повествователей-изобретателей”8. Современный исследователь творчества Даля считает, что его очерки перегружены описаниями подробностей быта и представляют собой “дробные зарисовки разрозненных эпизодов”, не пронизанные единой мыслью9. Тот же автор относит Даля к “натуралистам”, творчество которых “стоит ниже реализма и не всегда прямо ведет к его вершинам” 10.

Следует заметить, что писатель имеет право не только решать, каков должен быть строй человеческой жизни. Он может довольствоваться, как Золя, ролью ученого, совершая “простой анализ куска действительности, такой, какова она есть” 11.

Иными словами, то, что считает недостатком очерков , вполне можно отнести к достоинствам. Ведь основные жанрово-образующие признаки очерка – документальность и достоверность в сочетании с художественностью, и нарисованная автором картина должна восприниматься читателем как “локальная, достоверная, документальная в своей основе” 12.

Для фольклориста и этнографа, как и для литературоведа, представляет значительный интерес проблема освещения научно-художественной картины мира, созданной в очерке “Уральский казак”. Для решения этой научной проблемы необходимо ответить на ряд вопросов. Что выбирает автор в качестве предмета изображения? Как соотносится фактографическая точность с художественным описанием?

По плотности текста, по его насыщенности этнографическим материалом очерк несомненно занимает одно из первых мест. Уже в первом предложении (“Пришло жаркое, знойное лето, которое длится в полуденных степях наших ровно четыре месяца: май, июнь, июль и август, – пришло и налегло душным маревом на уральскую степь, чтобы поверстаться за суровую пятимесячную зиму”) дается характеристика климата, географической зоны, времен года 13.

Далее читатель узнает о численности уральских казаков, о названии киргизской шапки (“в мохнатом лисьем малахае”), долбленной лодки (“бударка”), сетей (“ярыги”); и все это – среди эпитетов и метафор (“Уральское войско, вытянутое станицами своими лентой по течению реки Урала”; “столпились на голой, бесплодной степи, на сухом море” и т. д.). Авторских примечаний всего десять.

После трех вступительных предложений об уральском войске появляется и его типичный представитель с “говорящей фамилией” – Маркиан Проклятов (в первой редакции автор назвал его Подгорновым), лысый гурьевский казак. В правой руке он держит коротенькое весло, левою ухватился за тонко выстроганный и окованный нос бударки и готовится по сигналу рыболовного атамана столкнуть челнок на воду, выкинуть ярыгу и вытащить осетра.

Таким образом, сюжетную линию повествования составляет описание главного промысла, который целый год кормит казаков, хотя “казак наш сражался на своем веку не с одним этим зверем, с красной рыбой; он, не говоря о походах туда-сюда и о всегдашней войне с кайсаками, уходил немалое число кабанов” (с.106). Примечательно, что композиционно первая половина очерка делится на части по временам года: пришло лето, пришла осень, пришла зима, пришла весна. Это дает возможность писателю показать сезонные особенности рыболовства.

Упоминание об охоте на кабанов – повод для того, чтобы включить в повествование “одно из замечательнейших происшествий в жизни Проклятова” – встречу с шутовкою, или русалкою, которая произошла потому, что Маркиан, “вопреки закону”, отправился однажды накануне какого-то праздника на ночевье. Только сотворив крест и молитву, он сумел от нее уйти.

Включение былички в текст органично, как и сочетание пересказа с прямой речью (“Сколько припомню, – говорит старик, – она была моложава и одной рукой как будто манила к себе”). Местное название русалки “шутовка” тут же объясняется общеизвестным синонимом.

С демонологическими представлениями казаков связано и упоминание о буране – зимней метели, которую Проклятов не жалует: “Это крутит сатана, бунтует против святой власти, несет погибель людям и скоту” (с.103).

Проклятов, как и все уральские казаки, старовер, а это значит, что “борода ему дороже головы” (с.102). Дома он “не певал отроду песен, не сказывал сказки...не плясал, не скоморошничал никогда; а о трубке и говорить нечего: он дома ненавидел ее пуще водяного сверчка [рака]”. Но в походе он первый песенник, первый плясун, “и балалайка явится на третьем переходе, словно из земли вырастет, и явится трубка и табак” (с.103).

Описание поведения главного персонажа подкрепляется авторским обобщением при характеристике воспитания детей по постоянным правилам и обычаям “домашнего изуверства”, которые, соблюдаясь с неприкосновенной святостью на дому, нарушаются без всякого стеснения на службе и вообще вне войсковых пределов (с.103).

Причина этого явления лежит, на наш взгляд, в той разнице ролевых функций, которые казак выполняет дома и вне семейно-патриархального староверческого быта. Тем более, что на границе перехода из одной системы отношений в другую стоят “родительницы” (так Проклятов называет весь женский пол: старуху-мать, и тетку, и сестру, и хозяйку, и дочь), которые “отмаливают и замаливают” грех казаков.

Уральские “родительницы” знают церковную грамоту, служат сами по старопечатным книгам. Среди казаков грамотных меньше, им “грамота не нужна” потому что на них лежат “заботы о благе насущном, промыслы и служба” (с.111). Даль снова использует тот же прием двойного утверждения: как обобщение и как конкретное высказывание по поводу основного героя повествования (Проклятов грамоте “не выучился за недосугом: век на службе и в работе”).

Описывает Даль и отношение староверов к иноверцам, причем и в этом плане женщины более консервативны, чем мужчины: если Проклятов считал “нашего брата”, по выражению Даля, “мало чем хуже себя” и готов был есть с ним “из одной чашки, пить из одного ковша”, то хозяйка его была на этот счет других мыслей и старинных правил. Она посуды своей “скобленому рылу” не подала бы, так как считала, что “собаку, собачьей веры татарина и нашего брата-бритоусца можно кормить из одной общей посуды” (с.110).

Очистительный обряд “опоганенной” посуды описан как случай: “Раз как-то Проклятов поставил для дорогого гостя, которого никак не хотел обидеть, самовар и подал чашки...” Кончилось тем, что посуду носили мыть на реку, так как дома этого нельзя было делать; там ее сполоснули и прочли молитву. Более того, через очистительную молитву проходит и сам хозяин дома по возвращении из похода.

Через образ Проклятова Даль знакомит читателя со многими этнографическими подробностями жизни казаков: особенностями одежды (с.102, 112-113), еды (с.109-110), свадебного обряда (с.115). Все это сопровождается объяснениями местных слов, которые даны прямо в тексте (“на бударке своей, на крошечном долбленном челноке”, с.108) или в постраничных примечаниях.

К описанию обычаев часто присоединяется и текст-объяснение в форме притчи, легенды, предания, поверья. Подчеркивая необходимость опоясывания, Даль замечает, что “в рубахе без опояски ходят одни татары”, “по опояске этой и на том свете отличают ребят от некрещенных татарчат, и когда, в прогулке по ветроградам небесным, разрешается им собирать виноградные грозды, то у них есть куда их складывать,- за пазуху; татарчатам же, напротив, винограду собирать некуда” (с.113).

Центральный образ очерка раскрывается то в динамике – через описание рыболовства, основного промысла уральских казаков, причем с сезонными особенностями, то статически – через описание внешности, качеств (выносливости, трудолюбия, смекалки и т. д.), биографии героя, начиная с детства.

Это человек “старинного закалу”, бывалый охотник, отличный рыбак, отчаянный моряк. Описывает Даль и отношение казака к различным видам оружия – сабле, которую он меньше всего жаловал, называя ее “темляком”, винтовке на рожках, которую любил, и пике (с.107). Не обойдены вниманием и особенности казачьего быта: пастух и табунщик выгоняют свой скот на Урале “не с рожком и свирелкой, как в других местах, а с винтовкой за плечом, с копьем в руках и всегда верхом” (с.111). Поэтому немудрено, что Проклятов привык к винтовке “сызмала, с 12 годов”.

Одежда казаков, как и прическа (стрижка “под айдар”), претерпела изменения под влиянием быта нерусских соседей (хивинский стеганый полосатый халат, подпоясанный калтой – кожаным ремнем с карманом и ножом); в то же время зимний головной убор представлял собой высокую черную смушковую шапку, летний – синюю фуражку с голубым околышем и козырьком.

Филологические интересы Даля тоже нашли отражение в очерке: подробно описан говор уральских казаков, различающийся у мужчин и женщин. Обычай называть детей по старым, допетровским святцам) приведен как обращение к читателю: “Спросите любого уральского казака, как его зовут…” (с.114). Вкус к слову проявляется в использовании пословично-фразеологических оборотов, что неоднократно отмечалось исследователями 14.

Внимание ученых часто привлекает образная характеристика Урала – “золотое дно, серебряна покрышка”, однако источник этого выражения не указывается. Вместе с тем нельзя не отметить, что в 50-е гг. XIX в. появляются очерки быта уральских казаков . Автор предлагает читателю перенестись на 30 лет назад, в 20-е гг., когда “Урал слыл еще недаром золотым дном”, и приводит текст песни, “лучше, усладительнее, любимее” которой, по его мнению, нет. Это песня “про Яикушку Горыныча”, про которого идет слава добрая, речь хорошая:

Золочено у Яикушки

Его было донышко, –

Серебряна у Яикушки

Все была покрышечка,

Жемчужные у Горыныча

Его круты бережки.

Кроме того, в очерках И. Железнова мы встречаем описание освящения святой водой опоганенной посуды, слово “шутовка” (русалка), также фамилию “Деревянов” (у Даля – Дервянов): знаменит в свое время он был тем, что сумел выбраться “из относа” в санях на бурдюках, используя шкуру лошади вместо паруса (и Даль, и особенно Железнов подробно описывают, как это делается)15.

Таким образом, “Уральский казак” представляет собой “физиологический” очерк, созданный в рамках “натуральной школы”, насыщенный описанием быта уральских казаков, географического положения и климата, основных занятий, промыслов, одежды, еды, обычаев, обрядов, религиозных представлений. Это дает основание некоторым исследователям называть его этнографическим очерком, который как жанр сформируется несколько позже, в 1860-е гг.

Несмотря на обвинения в “нехудожественности”, очерк отличается живостью изложения, образностью, некоторым развитием сюжета и яркой концовкой, написанной по мотивам военно-бытовых песен о возвращении казаков из похода. Украшают очерк вставные эпизоды – пересказы быличек и других прозаических фольклорных жанров. Главное достоинство очерка – его этнографическая и художественная достоверность.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Белинский . собр. соч. В 13 т. М., 1955. Т. YI. С. 560[l1] .

2 Там же. М., 1956. Т. Х. С. 82-83.

3 Там же. М., 1955. Т. 1Х. С. 399.

4 Ревякин русской литературы 19 века: первая половина. 3-е изд. М., 1985. С. 448.

5 Кулешов русской литературы 19 в. М.: МГУ, 1997. С. 265– 266.

6 Кулешов школа в русской литературе Х1Х века. М., 1982. С. 94.

7 Тургенев . соч. В 12 т. М., 1956. Т. Х1. – С. 102.

8 Гоголь . собр. соч. В 14 т. М., 1952. Т. YIII. С. 424.

9 Кулешов школа в русской литературе Х1Х века. М., 1982. С. 184– 185.

10 Там же. С. 79.

11 Парижские письма // Вестник Европы. 1875. № 11. С. 404.

12 Словарь литературоведческих терминов / Сост. ,

. М., 1974. С. 255.

13 Ввиду труднодоступности дореволюционного издания полного собрания сочинений ссылки в тексте даются по изданию: Даль произведения / Сост. ; Предисл. ; Прим. . М., 1983.

14 Русская литература и фольклор: первая половина 19 века. Л., 1976. С. 348 и др.

15 Железнов : Очерки быта Уральских казаков // Полн. собр. соч. 2-е изд. СПб., 1888. Т. 1. С. 33, 37, 192-193.

В. А. БУШЛЯКОВА

АВТОГРАФ ПАЛЛАДИЯ РОГОВСКОГО В ФОНДАХ ТВЕРСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ОБЪЕДИНЕННОГО МУЗЕЯ

Редкие и рукописные книги, хранящиеся в фондах Тверского государственного объединенного музея (ТГОМ), составляют с коллекцией музея единое целое. Наряду с обслуживанием различных подразделений музея, его научных сотрудников, специалистов-историков, филологов и др., в задачи сотрудников отдела фондов входит хранение, собирание и изучение книги как музейного предмета.

В отделе фондов ТГОМ с 1997 г. проводится работа по научному поэкземплярному описанию старопечатных и рукописных книг, руководителем которой является доктор исторических наук заведующая Археографической лабораторией МГУ .

При составлении научного описания выявляются и изучаются все записи, имеющиеся на книгах. Эти записи содержат богатую и многообразную историческую, историко-культурную, социальную, экономическую, географическую, лингвистическую, нередко и книговедческую информацию. При этом речь идет о значительном объеме сведений, так как правилом является наличие записей на старопечатных и рукописных книгах, а отсутствие таковых – скорее исключением.

Обычай делать пометы, записи на книгах пришел к нам, вероятно, с появлением самой книги. Книги долгое время были редкостью, представляли собой большую материальную ценность и были дорогими. Это вызывало необходимость фиксировать их принадлежность к какому-либо лицу или церкви, поэтому на книгах появлялись владельческие записи.

Очень часто встречаются на книгах запродажные и купчие. Они фиксируют факт перехода книги путем купли-продажи в другие руки, несут очень любопытную информацию о ценах на книги в различные периоды времени. Нередки на книгах дарственные и записи-завещания, которые определяют судьбу книги после смерти владельца.

Вкладные записи дают нам возможность установить, кто и куда вложил книгу, определив тем самым место и среду бытования.

Независимо от времени своего происхождения или характера записи всегда привлекают внимание исследователя тем, что позволяют разрешить многие проблемы в изучении истории книги, среды и места ее бытования, позволяют узнать о людях, имевших отношение к книге, о времени и событиях давно прошедших лет.

Таким образом, записи представляют собой ценный, еще мало изученный исторический источник.

Замечательная вкладная запись сделана на одной из книг Троицкого Калязина монастыря, хранящейся в фондах ТГОМ.

Книга эта – Минея общая с праздничной (ТГОМ (КЗФ) КОФ-922) – напечатана в Москве на Печатном дворе в 1687 г. В нашей коллекции эта книга уникальна сама по себе. Не всякое, даже очень крупное, книгохранилище имеет это издание. Издавались подобные Минеи достаточно часто, но сохранившихся экземпляров в объеме более 700 листов не много. Наш экземпляр 1687 г. издания в 20, в нем 766 л. Как правило, для удобства пользования такие большие книги расплетали на две части и пользовались отдельно – Минеей общей и Минеей праздничной. Наш экземпляр практически полный, утрачен лишь один титульный лист.

Вкладная запись идет по нижнему полю листов 1-20 (второго счета). На 1-м листе – по-латыни “laus deo”, а далее – русской скорописью XYII в.: “7196 году (1688) дал сию гл<а>големую Минея wбщая с празнiки в дом Живоначалныя Тро<и>цы и чу<до>тв<о>рца Макарiя cв<я>тhйшаго патриарха из грhческой школы дияконъ Палладiй Рогуша, родом того же м<о>н<а>ст<ы>ря ”.

Палладий Рогуша или Палладий Рогов (позже – Роговский) – первый русский доктор богословия и философии, ректор Московской Славяно-греко-латинской академии. Палладий Роговский – современник Леонтия Магницкого и предшественник Михаила Васильевича Ломоносова. Его жизнь и деятельность относятся к тому периоду нашей истории, который является границей между Московской Русью и Петровской империей. Петровская эпоха в истории России – это не только реформы и преобразования в области управления, экономики, это преобразования в умах и настроениях людей. И личность Палладия Роговского – яркий пример этому.

Палладий (в миру Павел) родился в 1655 г. в Кашинском уезде в одной из вотчин Калязинского монастыря. Эти сведения приведены в Древней Российской βиβлiоoике в Челобитной Палладия Роговского на имя патриарха Адриана. Затем он перешел в Новгородские пределы и в Савво-Вишерском монастыре принял постриг и монашеский сан. “Минув колико времени”, как пишет сам Палладий в Челобитной, он пришел в Москву. Неизвестно, сколько он здесь оставался, но уже в 1682 г. его заметил и взял с собой на вновь открытую Тамбовскую кафедру епископ Леонтий, посвятив в дьяконы. Но через два года сам Леонтий был лишен сана, и Палладий вернулся в Москву. Там он бьет челом Святейшему патриарху Московскому и всея Руси Иоакиму ради учения греческого и латинского языков в Греческой школе. В 1685 г. с разрешения патриарха Палладий поступает в школу при Богоявленском монастыре, в котором одновременно он служит дьяконом.

В это время в Москве параллельно существовало три учебных заведения, именующихся Греческой школой:

1. Греческая школа Попа Тимофея на Печатном дворе (чуть позже – типографское училище).

2. Греческая школа Сильвестра Медведева, с 1682 по 1687 г. существовала в Заиконоспасском монастыре.

3. Школа в Богоявленском монастыре, открытая в 1685 г. братьями Лихудами Иоанникием и Сафронием, где и учился 1,5 года Палладий Роговский. В этой школе на греческом и латыни преподавались грамматика, пиитика, риторика, логика, физика. В 1687 г. училище Сильвестра Медведева было ликвидировано, а братья Лихуды перебираются в Заиконспасский монастырь.

80-е гг. XVII в. – это время идейных споров и борьбы “грекофилов” и “латинствующих”. Западники – “латинствующие”– горячо отстаивали необходимость изучения латыни как общеевропейского языка науки. Сторонники патриарха – “грекофилы”– требовали ограничиваться изучением греческого как языка православного богословия. Западники XVII в. выступают просветителями, а “грекофилы” оправдывают меткое, данное им в ходе полемики именование – “мудроборцы”, т. е. борцы с мудростью.

В такой обстановке, чувствуя себя неудовлетворенным и, по собственным словам, “желая современного учения”, Палладий решился бежать за границу. Палладий Роговский последовательно учится в свободных иезуитских школах Вильны, затем – в Нейсе в Силезии и, наконец, в Ольмюце в Моравии. Здесь он прослушал четырехгодичный курс и, чтобы получить диплом, принимает римско-католическую веру. “Присягнул латинству не сердцем”, как он сам утверждает в своей челобитной, “но едиными устами”. Одновременно он меняет фамилию Рогов на Роговский.

В 1692 г. Палладий прибыл в Рим, где поступил в греко-униатский коллегиум. В Риме он прожил семь лет, изучая философию и богословие. Одновременно он служит в сане дьякона в церкви при коллегиуме. По рукоположению митрополита Онуфрия Македонского получает сан священника. В Риме Палладий блистательно окончил курс и стал доктором богословия и философии.

Цель Палладия была достигнута, осталось только вернуться на Родину. Скрывая свое намерение, доктор Роговский просит папу Инокентия XII отпустить его в униатские монастыри, находящиеся в Малороссии. Отпущен он был беспрепятственно. По пути из Рима Палладий воспользовался покровительством , находившегося в это время в Венеции. В Государственном архиве Тверской области в фонде ТУАК есть дело, в котором неизвестный автор подробно излагает обстоятельства возвращения Палладия Роговского. В свите Голицына были два брата Нарышкины, они и стали посредниками в сношениях Голицына с Роговским, а затем ходатайствовали за него перед царем и патриархом. Братья Нарышкины в Венеции подружились с Палладием Роговским, который открыл им свою тайну. Когда юный Нарышкин был представлен Петром I к награде, то на вопрос, чего он хочет, последний просил прощения для Палладия.

Свое первое отречение от католической церкви Палладий Роговский сделал еще в Венеции. Он исповедался в своем невольном отступничестве перед митрополитом Филадельфийским Мелетием. Мелетий принял Палладия в лоно православной церкви и даже допустил к служению. По возвращении в Москву в 1699 г. Палладий находится в Новоспасском монастыре, где исполняет следующее условие патриарха Адриана: он пишет исповедание Веры Восточной церкви, где подробно описывает свое пребывание на западе, особенно отступничество от православия. Вероотступничество, как в России, так и на западе, каралось одинаково сурово. По правилам за измену отечественному православию полагалась казнь “без всякого милосердия”. По велению патриарха Адриана Палладий должен был изложить все заблуждения Римской церкви и произнести над ними проклятье перед собором и народом.

В конце 1699 г. Палладий Роговский оставлен в сане священника, а через год назначен ректором Славяно-греко-латинской академии. Принять Палладия в академию патриарха отчасти побудило искреннее раскаяние в отступничестве, а отчасти и печальное положение дел в Славяно-греко-латинской академии. После удаления в 1694 г. братьев Лихудов академия осталась практически без учителей.

В период управления Палладия Роговского, продолжавшегося всего три года, академия стала называться славяно-латинской, а то и просто латинской, так как Палладий Роговский вел дело образования в духе хорошо ему знакомых западных латинских школ.

Тяжело далось “совершенное учение” первому русскому доктору богословия. В 1703 г. 48 лет от роду он умер, о чем свидетельствует запись в Трапезной церкви Заиконоспасского монастыря, там же он и похоронен.

Ознакомившись с жизненным путем Палладия Роговского, невольно обращаешься к дате записи на Минее – 1688 г. Это то время, когда Палладий начинает свой путь на Запад. Невольно задумываешься о причине, побудившей дьякона Греческой школы посетить Троицкий Калязин монастырь. Для Палладия Роговского это было прощание с домом, с родной землей перед дальней дорогой в неизведанное.

Немногими плодами приобретенных Палладием знаний воспользовались его современники. Но для его потомков это будет примером самоотверженной и непреодолимой любви к науке.

Записи на книгах, хранящиеся в музеях и библиотеках, еще ждут широкой публикации, классификации и последующего осмысления.

ИСПОЛЬЗОВАННЫЕ МАТЕРИАЛЫ

1. ГАТО, ф. 103, оп. 1, д. 2982.

2. Журнал заседания Тверской Ученой Архивной Комиссии (ТУАК) №33 от 7 апреля 1891 г.

3. Древняя Российская Bиβлiоoика. М., 1791. Ч. XVIII. С. 198.

В. В.ГУРЬЯНОВА

РАЗВИТИЕ КРУПНОГО ПРОИЗВОДСТВА

В ТВЕРСКОЙ ГУБЕРНИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII в.

По материалам экономических переписей

Во второй половине XVIII в. Тверская губерния находилась в центре народнохозяйственной системы страны, что определялось особенностями ее географического положения и природно-климатическими условиями. В исторической литературе сложилось вполне объяснимое мнение о том, что в губернии бурно развивались торговля и ремесло, так как через регион проходили важнейшие торговые сухопутные и водные пути, прежде всего - Вышневолоцкий канал, обеспечивающий связь Петербурга с центральными, западными и южными областями. Ни в коем случае не отрицая влияния Волжского пути на экономическую и социальную жизнь Тверского края, отметим, что историки уделяли недостаточное внимание крупному производству, которое было в тверских городах1. В данной статье предпринята попытка на основе Экономических Примечаний х гг. и Павловских Примечаний 1790-х гг. проследить развитие крупного производства в Тверской губернии во второй половине XVIII в., что пополнит знания об экономике тверских городов.

Экономические Примечания, которые являлись официальным документом и были составлены государственными учреждениями, называли заводами и фабриками весьма разные по характеру предприятия. Под этим термином в источнике фигурируют: 1) мануфактура с разделением труда и использованием труда наемных рабочих и сезонных оброчных крестьян-отходников; 2) мастерские при купеческих и мещанских домах, в которых постоянно использовался труд двух-трех наемных рабочих; 3) мастерские, в которых на ограниченное время привлекались наемные рабочие и где было разделение труда; 4) мастерские, в которых работали исключительно члены семьи и сам владелец. Причем под фабриками понимались только предприятия, связанные с изготовлением ткани – полотна, сукна, парусины. Заводы были кирпичные, гончарные, солодовенные, кожевенные, канатные, красочные, колокольные, воскобойные, крупяные, уксусные, сальные, стекольные, мыльные, зеркальные, крахмальные, винокуренные, пивоварные, конные, водочные, горшечные. К промышленным предприятиям относились и мельницы – мучные и пыльные.

Тот факт, что в России во второй половине XVIII в. в официальных документах не выделяются крупные мануфактурные предприятия, говорит о том, что процесс становления мануфактурного производства еще не закончился. Под заводами и фабриками во второй половине XVIII в. понимались все производства, работавшие на рынок. В то же время уже были четкие отличия мелкотоварного и мануфактурного производства от ремесленных мастерских, которые работали исключительно на заказ.

Размещение предприятий, обслуживающих внутрироссийский и областной рынок, по тверским городам было различным. Размещение предприятий зависело: 1) от положения города, т. е. от его удаленности или близости к торговым путям; 2) сложившейся исторической традиции развития ремесла в конкретном городе; 3) конъюнктуры внутреннего рынка.

Безусловно, что самым крупным городом с развитым предпринимательством был губернский город Тверь. О развитии мелкотоварного производства в Твери можно судить по количеству владельцев и наемных рабочих. В 1770-х гг. в Твери насчитывалось около 560 владельцев предприятий и 400 человек, работавших по найму2.

Активная торговля через Тверь способствовала развитию промышленности, особенно предприятий, обслуживающих судоходство. В Заволжской части города уже в первой половине XVIII в. были сосредоточены в основном прядильные и полотняные производства. Большая часть из них действовала при мещанских и купеческих домах. Во второй половине XVIII в. они перерабатывали 11750 пудов пеньки3. На них работало около 16 человек4. Затверечье было районом кузнечного дела. В центральной части города по реке Лазури и по Солодовенной улице располагались кожевенные и солодовенные предприятия. Солодовенных предприятий в городе насчитывалось 15, на них в год изготавливалось 88300 кулей солода5. Постоянных работников по найму в них было 86 человек6.

Крупнейшими предпринимателями в этой отрасли были Иван Вагин (20000 кулей), Михаил Куров (20000 кулей), Семен Куров (20000 кулей), Никифор Седов (20000 кулей)7. Данные по солодовенным предприятиям весьма любопытны. Можно считать, что основная часть производства солода в городе сосредоточилась в руках трех купеческих фамилий – Вагиных, Куровых, Седовых. Экономические Примечания указывают шесть предпринимателей Куровых, вырабатывавших 42000 кулей8, т. е. практически половину всего солода. Это яркое свидетельство складывания предпринимательских фамилий с преемственностью капитала.

Кроме вышеназванных предприятий в Твери было 7 кирпичных заводов, которые вырабатывали 800000 кирпичей в год9, красочный завод Ивана Протопопова, вырабатывающий в год 150 пудов краски, на котором работали три наемных рабочих10, колокольный завод Дмитрия Богданова11. Весьма широко были представлены в Твери маслобойные заводы. На 20 маслобойных заводах вырабатывалось «льное и конопляное» масло. Очевидно, что все предприятия по изготовлению масла были невелики, так как Примечания не указывают имени владельцев и не упоминают наемных рабочих. На 10 крупяных заводах перерабатывались по 100-500 четвертей круп, а всего 2460 четвертей, которые продавали здесь же на месте12. На предприятиях по переработке круп трудились 61 человек13. Воскобойные заводы производили в год «воску на 12100 рублей, стекольные – стекол разных 500 штук, гончарные – разных изразцов 7000 штук, уксусные – 400 ведер уксуса, сальные – 2500 пудов сала»14.

Самым крупным предприятием в городе была мануфактура купца Святогорова с 15 льняными станами. Фабрика располагалась в двух корпусах: в каменном 2-этажном ткали парусину, во втором – производили льняные ткани: «фланского полотна 80 кусков по цене 1340 руб., ревендуку - 700 кусков по цене 8500 руб., дрели 40 кусков по цене 650 руб., парусины 150 кусков по 2400 руб.» Всего вырабатывалось в год по цене на 13090 руб15. На полотняной фабрике трудилось 108 наемных рабочих16. Уток, пеньковую основу и льняную пряжу Святогоровы покупали на рынке: «На фабрику и заводы материалы, как-то лен, посконь…закупали в ближайших городах и селениях»17. Те же Святогоровы построили в Твери канатный завод, на котором постоянно работали мастер и 25 рабочих-прядильщиков. Временно нанимали трепальщиков и чесальщиков (пеньки), количеством 8 человек из числа крестьян-отходников18. Парусиновая и канатная фабрики располагались в Заволжской части.

Развитие промышленности в Твери во второй половине XVIII в. лишь набирало силу. В основном заводы были при домах владельцев, т. е. их влияние на архитектурную среду города было пока минимальным. Но в городе происходили важнейшие социальные процессы, когда из состава торгово-ремесленной общины выделялись и занимали весьма прочное положение (материальное и общественно) предприниматели, такие, как Святогоровы, Вагины, Ворошиловы, Капустины.

Поразительно бурным развитие предпринимательства было в молодом городе губернии – Осташкове. Статус города осташковским слободам был дан в начале 70-х гг. и подтвержден в ходе областной реформы в 1775 г. Облик города Осташкова определялся развитием ремесел, которые во второй половине XVIII в. постепенно перерастали в крупное производство. К концу XVIII в. из многочисленных мелких кожевенных заводов выросли четыре относительно крупных предприятия Кондратия Савина, Василия и Федора Масленниковых, Ефима Савина и Василия Щетинина. Всего кожевенные заводы вырабатывали в год: красной юфти –15820 кож, белой юфти –10350 кож, мостовья – 6000 кож, воловых – 140 кож, козлиных шкур – 200019.

На всех предприятиях постоянно трудились наемные рабочие, особенно прославился завод Кондратия Савина, возникший в 40-х гг. XVIII в. В 1792 г. Кондратий Савин, на предприятии которого было 50 вольнонаемных рабочих20, освоил производство красной, а затем палевой (английской) юфти. Палевая юфть получила мировую известность, ее продавали в Англии, Австрии, Франции. Кожевенные заводы оказывали весьма существенное влияние на развитие уезда. Так, Экономические Примечания указывают: «Для этих заводов материалы получают из Осташкова из разных губерний: ивная кора, зола, известь и овес –в городе Осташкове и его уезде, сало ворванное, сандал, квасцы – из Петербурга…»21 Кроме того, значительная часть наемных рабочих набиралась из числа осташковских крестьян.

В городе было также шесть солодовенных заводов, которые вырабатывали ржаного и ячменного солода около 7500 четвертей и продавали его в основном в Осташкове и Петербурге. Всего в городе согласно Экономическим Примечаниям было 89 заводов при домах22.

Развитие промышленности в Осташкове можно объяснить прежде всего тем, что он находился в отдалении от Вышневолоцкого канала, активное участие в транзитной торговле было технически затруднено и требовало от осташковских купцов больших, чем от тверских, ржевских и торжокских купцов, вложений. Кроме того, купечество крупных тверских городов уже давно (с начала XVIII в.) осваивало транзитную торговлю и заняло там весьма прочное положение. Население Осташковского уезда и г. Осташкова в силу того, что почвы и климат здесь были очень неблагоприятными для земледелия, с конца XVII в. активно втягивались в разнообразную промысловую деятельность: рыболовство, кузнечное, кожевенное дело. Все это создавало хорошую основу для более крупной предпринимательской деятельности. Так, крупные предприниматели в кожевенном деле Савины и Масленниковы стартовые капиталы получили в середине XVIII в. от скупнических операций в кузнечном деле.