Философия науки XIX-XX веков Позитивизм и постпозитивизм (стр. 4 )

Но свести всю функцию философии к логическому анализу языка – значит упразднить значительную часть того ее реального содержания, которое складывалось на протяжении двух с половиной тысячелетий. Это равносильно запрету заниматься анализом содержания коренных мировоззренческих проблем. Критики неопозитивизма считают, что, с точки зрения его сторонников, главное занятие философа состоит в том, чтобы разрушить философию. Правда, эта тенденция, высказанная неопозитивистами первоначально в категорической форме, впоследствии была значительно смягчена. Тем не менее все логические позитивисты все-таки полагали, что философия имеет право на существование лишь как анализ языка, прежде всего, языка науки.

3.4. Неопозитивистская методология анализа науки

и ее развития

Исходная идея методологии и философии науки неопозитивизма, это «идея демаркации», проведения разграничительной линии между наукой и всеми прочими формами духовной деятельности. Это должно обеспечить науке особый суверенитет, оградить ее «независимую территорию» от любых посягательств извне. Неопозитивизм превращает науку в образец, к которому следует стремиться прочим формам интеллектуального производства.

В литературе по проблемам неопозитивистской методологии науки под демаркацией обычно имеют в виду демаркацию между наукой и метафизикой. При этом под метафизикой понимается традиционное спекулятивное философствование и построение «надэмпирических» сверхнаучных онтологических систем. Одной из своих главных задач неопозитивисты считали устранение метафизики как выражения всего того, что воспринималось эмпирически бессмысленным и, следовательно, антинаучным или в лучшем случае ненаучным.

Борьба с метафизикой была, разумеется, не самоцелью, но средством защиты и обоснования рационального знания в противовес иррационализму и демагогии, в которых они не без оснований видели серьезную угрозу культурному и историческому прогрессу.

Демаркационная линия должна была строго определить область рационального знания, которая, по представлениям неопозитивистов, полностью совпадала со сферой науки, т. е. совокупностью знаний, полученных и обоснованных подлинно научными методами. Между наукой в указанном смысле и рациональностью неопозитивисты, по существу, ставили знак равенства. Осуществление их замысла – проведение демаркационной линии – необходимо требовало установления определенных критериев рациональности или, иначе говоря, критериев научности. Так классическая проблема рационального знания в неопозитивизме приобрела особую форму «проблемы демаркации».

Однако тождество «наука = рациональность» остается пустым словесным оборотом до тех пор, пока не определено, что такое рациональность. Неопозитивисты стремились определить критерии рациональности через анализ научного знания.

Понятно, что для выполнения такой задачи, т. е. для формулирования универсальных критериев рациональности, нельзя было использовать какую-то конкретно-историческую форму научного знания. Ведь такая форма неизбежно носила бы на себе следы «искажающих» влияний своей эпохи, культурной и социально-экономической ограниченности того или иного исторического периода. Поэтому для достижения поставленной цели должна была служить особая идеализированная модель науки, лишенная, с одной стороны, «привязанности к истории» и освобожденная, таким образом, от всего временного, наносного, преходящего, а с другой – воплощающая в себе те черты и тенденции, которые считались атрибутами Большой Науки, точнее – физико-математического знания, идеал которого сложился на рубеже Х1Х-ХХ вв.

Так возникает неопозитивистский образ науки. Научным считалось только такое знание, которое состоит из эмпирических высказываний или тавтологий, имеет четко определенный объект исследования, стабильную систему понятий и законов, содержит строгий критерий истинности, свободно от субъективных и ценностных моментов, несет новую информацию, может быть выражено при помощи математических формализмов, допускает практическое применение и т. д. Одним словом, можно сказать, что неопозитивизм представлял знание как «чистое», «абсолютное», не замутненное никакими психологическими или культурно-историческими детерминантами».

Прототипом идеализированной модели науки неопозитивизма стала математика и математическая физика XX столетия. Эта модель по замыслу должна была содействовать проведению надежной «демаркационной черты» и служить цитаделью современного научного рационализма. Она включала в себя ряд существенных абстракций. Среди них в качестве наиболее важных можно выделить следующие.

А. Абсолютность, неизменность (внеисторичность) и универсальность критериев научности и, следовательно, рациональности. Средства, с помощью которых научное знание отделяется от прочих продуктов духовного производства, не меняются со временем. В любую эпоху мы узнаем ученых в соответствии с этими критериями. Например, принцип верифицируемости как один из главных критериев научной осмысленности и рациональности в равной степени приложим к высказываниям средневекового алхимика, философа-гегельянца и физика-экспериментатора нашего времени. С помощью одних и тех же по своей сути научных методов приобретается знание в современной науке и сотни лет назад. Меняется лишь техническая оснащенность науки, но остается неизменной рациональная структура ее организации и ее содержание.

Б. Эмпирический фундаментализм. Последней и несомненной основой научного знания является чувственный опыт человека. В арсенале Разума нет ничего, что не могло бы быть сведено (с помощью определенных рациональных процедур, являющихся, по существу, следствиями логической структуры принятого или построенного языка науки) к фундаментальным основаниям чувственных данных.

Эта возможность должна быть реализована в хорошо (рационально) организованном научном знании. Знание, принципиально не сводимое к чувственным данным, не может считаться научным и рациональным, поэтому логические и математические предложения представляют собой тавтологии, которые не несут никакой информации о мире и вытекают из принятых определений исходных терминов. В известном смысле можно сказать, что логика и математика дают лишь формальный аппарат для организации и анализа научного знания.

В. Принципиальная элиминируемость субъекта. Научное знание носит внеличностный характер. Оно должно быть полностью лишено каких-либо следов своего происхождения в результате деятельности определенной личности и вообще всех антропоморфных черт. Благодря своей полной независимости от субъекта научное знание приобретает автономность по отношению к той или иной исторической эпохе и вообще по отношению к человеческой истории.

В конечном счете разрыв между научным знанием и конкретно-историческим субъектом доходит у неопозитивизма до того, что субъект вполне может быть заменен машиной, снабженной «органами чувств» и способностью логически обрабатывать полученную чувственную информацию, а также хранить ее в «памяти» и пользоваться ею с помощью особых кодирующих и декодирующих устройств, обмениваться информацией с другими машинами и, вообще говоря, со «средой». Критерии рациональности и научности не зависят от того, когда и кто их применяет, научное знание не подлежит никаким иным оценкам, кроме тех, которые опираются на эти критерии.

Г. Качественная однородность научного знания. К какой бы сфере науки ни относились знания, принципы их организации и оценки всегда одинаковы. В идеале, с точки зрения неопозитивизма, вообще возможна «единая унифицированная наука», в рамках которой разместились бы все ныне разрозненные ее фрагменты. Наука эволюционирует за счет накопления (кумуляции) хорошо подтвержденных эмпирических обобщений, поэтому каждая последующая историческая эпоха обладает большим запасом таких знаний, чем все предыдущие. Опровергнутые гипотезы и индуктивные генерализации навсегда изымаются из научного обращения и помещаются в сферу псевдонауки. Они исключаются даже из истории науки и могут рассматриваться лишь как пример псевдонаучных заблуждений, препятствовавших в свое время научному прогрессу.

Помимо этих абстракций, относящихся непосредственно к образу науки и научного знания, неопозитивисты принимали еще одну фундаментальную абстракцию, относящуюся уже не к самой науке, а к «метанауке», или сфере научной методологии.

Д. Принципы нормативной эпистемологии носят всеобщий и универсальный характер. По существу, это означает, что все признаки и принципы научной рациональности применимы и к самой теории рациональности и, следовательно, существование такой теории не нарушает дихотомичности демаркационного деления. Теория рациональности сама является научной и рациональной (это другая форма известного лозунга позитивизма «Наука – сама себе философия!»).

Отсюда – гипертрофия логико-аналитических методов, упор на формальный анализ языка науки. Ни социология, ни психология отнюдь не являлись для неопозитивистов образцами научной рациональности. Все это не только означало отделение эпистемологии от истории науки, но и гарантировало эпистемологию от критики со стороны истории науки. Напротив, сама история подлежала критике, и демаркация должна была отделить в ней зерна рациональности от плевел иррационализма, метафизики, мистики и эмоций.

В основе перечисленных абстракций лежит убеждение в том, что научное знание носит внеисторический характер. История науки рассматривалась исключительно как внешняя форма существования образа науки. Отсюда следует и сосредоточение на анализе языковой структуры научных знаний как единственной сферы объективного бытия последних, разработка логических и логико-семантических теорий как орудий такого анализа.

Абстрактный исследователь, вооруженный верификационистским критерием, которым по замыслу неопозитивистов отделялись бессмысленные предложения от научно осмысленных, логическими средствами построения и анализа научных теорий – особых языковых систем, удовлетворяющих строгим структурно-композиционным правилам, методами подтверждения индуктивных обобщений и методами их редукции к эмпирическому базису – протокольным или базисным предложениям «языка наблюдения», работая исключительно со структурой данного (готового) знания, мог определить, относится ли оно к сфере науки или представляет собой псевдонаучную спекуляцию.

Дальнейшая эволюция философии и методологии науки вела к пересмотру исходных абстракций, лежащих в основе неопозитивистского образа науки и ее истории, что неизбежно вело к отказу от классических представлений о рациональности и от идеологии демаркационизма. Абстрактный, внеисторический рационализм постепенно трансформировался в релятивизм и иррационализм.

Абстрактные построения неопозитивизма подвергались критике последователями разных философских и историко-научных традиций: экзистенциализма, философии жизни, герменевтики, «понимающей социологии». Сами неопозитивисты неоднократно подвергали пересмотру и критике созданный ими образ науки. Критиковался он также философами других направлений – «критическими реалистами», «научными реалистами», А. Уайтхедом, У. Куайном и др. Значительное влияние на эволюцию неопозитивистского образа науки, оказали работы К. Поппера.

3.5. Карл Поппер: переход от неопозитивистского

к постпозитивистскому пониманию науки

Карл Раймунд Поппер () – один из самых известных философов науки ХХ века – родился в Вене, где изучал в университете сначала физику и математику, а потом философию. В 30-х годах преподавал математику и физику, участвовал в дискуссиях Венского кружка. В 1934г. вышла его основная работа по философии науки – «Логика и рост научного знания». В 1937г. Попперу как еврею пришлось эмигрировать в Новую Зеландию, где он начал преподавать в Кентерберийском университетском колледже. Здесь была написана получившая впоследствии широкую известность работа «Открытое общество и его враги». В 1946г. Поппер получил приглашение в Лондонскую школу экономики и переехал в Англии. Здесь он встретил своего оппонента Людвига Витгенштейна.

25 октября 1946г. на одном из семинаров студентов и преподавателей философии (на котором присутствовал и Б. Рассел) произошел знаменитый спор между Поппером и Витгенштейном, который едва не перерос в потасовку. По описанию английских журналистов Д. Эдмонда и Дж. Айдиноу, «в первый и последний раз три великих философа – Рассел, Витгенштейн и Поппер – собрались в одном месте и в одно время. Однако и по сей день очевидцы и исследователи расходятся во взглядах на события того вечера. Сомнений не вызывает одно: Между Поппером и Витгенштейном состоялся яростный спор о фундаментальной природе философии – действительно ли существуют философские проблемы (Поппер) или только головоломки (Витгенштейн). Этот спор тотчас же оброс легендами: Поппер и Витгенштейн отстаивали свои убеждения, вооружившись раскаленными кочергами. Как позже вспоминал сам Поппер, «поразительно скоро я получил письмо из Новой Зеландии с вопросом правда ли, что мы с Витгенштейном сцепились и бросились друг на друга с кочергами?».[14]

В философской литературе Поппера иногда связывают с неопозитивизмом, в частности, с деятельностью Венского кружка. Но он (также как и Витгенштейн) никогда не был членом этого кружка, хотя и участвовал в его дискуссиях. Отто Нейрат не зря назвал Поппера «официальным оппонентом» Венского кружка. Сам же Поппер в своих работах «Ответ моим критикам» и «Автобиография. Поиску нет конца» (1974) взял на себя ответственность за смерть неопозитивизма.

К. Поппер по-иному формулировал и разрешал проблему демаркации и связанную с ней проблему рационального обоснования науки. Придавая проблеме демаркации исключительное значение (не меньшее, чем логические позитивисты), считая ее центральной в теории познания со времен Канта, Поппер отказался от неопозитивистского принципа верификации и предложил проводить разграничительную линию между научным и ненаучным (в частности, метафизическим) знанием с помощью принципа фальсифицируемости, т. е. принципиальной опроверженности любого утверждения, относимого к науке. «Некоторую систему,– писал он,– я считаю эмпирической или научной только в том случае, если она может быть проверена опытом. Эти рассуждения приводят к мысли о том, что не верифицируемость, а фальсифицируемость должна считаться критерием демаркации. Другими словами, от научной системы я не требую, чтобы она могла быть раз и навсегда выделена в позитивном смысле; но я требую, чтобы она имела такую логическую форму, которая делает возможным ее выделение в негативном смысле: для эмпирической научной системы должна существовать возможность быть опровергнутой опытом».

По сути дела, фальсификационизм означал пересмотр исходных абстракций, лежавших в основе неопозитивистского образа науки и научной рациональности.

Если логические позитивисты сосредоточились на анализе языка науки и его моделировании с помощью различных систем искусственных языков (Дж. К. Гемпель и др.), то Поппер обращает внимание на принципиальное несовершенство таких методов, имеющих дело не с самой наукой, а с ее примитивным подобием. Вместо логического анализа готового знания Поппер выдвигает на первый план проблемы «логики научного исследования», основным предметом которой становятся фундаментальные механизмы роста науки. Границы науки, по мнению Поппера, определяются не абсолютными и неизменными свойствами научных знаний, а принципами, которыми руководствуется ученый в своей профессиональной деятельности. Так акцент демаркационистской идеологии смещается у Поппера в сторону анализа метода научной деятельности.

Принцип фальсифицируемости у Поппера играет роль основного нормативного критерия рациональности. При этом попперовский рационализм отличается от старого рационализма (исходящего из безграничной веры в силу разума) своей критичностью. Рациональной является такая деятельность ученого, которая направлена на критику (в частности, эмпирическую) существующих научных взглядов.

Верить, учил Поппер, следует лишь только в то, что выдержало критическое испытание рациональными аргументами, и лишь до тех пор, пока невозможно эти аргументы опровергнуть. Всякое знание, ложность которого еще не установлена, является лишь «предположительно научным». Но это и означает, что отличие такого знания от метафизики (как и от прочих форм и продуктов духовной деятельности) является проблематичным.

Отсюда попперовский либерализм но отношению к метафизике. Метафизика исключается из науки не потому, что она антинаучна или бессмысленна, как считали логические позитивисты (по мнению Поппера, она не менее осмысленна, чем любая научная теория), а потому, что она непроверяема, неопровержима. Кроме того, метафизические гипотезы являются важным эвристическим источником науки. Со временем они могут приобрести проверяемые компоненты и, таким образом, стать научными.

Мы видим, что попперовская линия демаркации проходит совсем не там, где ее проводили логические позитивисты, т. е. не в сфере готового знания, а в сфере его становления. Особый метод научного исследования – вот в чем специфика науки. Научная деятельность отличается от всякой другой деятельности своей направленностью на критику самих же собственных результатов. Рациональность есть критика, любит повторять Поппер, тем самым подчеркивая отличие своей доктрины «критического рационализма» от рационализма классического, исходящего из некоторых фундаментальных и, следовательно, не подлежащих сомнению и критике оснований.

«Я утверждаю,– пишет Поппер,– что непрерывный рост является существенным для рационального и эмпирического характера научного познания, что если наука перестает расти, то она теряет этот характер. Рациональной и эмпирической делает науку способ ее роста, т. е. способ, с помощью которого ученые проводят различия между существующими теориями и выбирают лучшую из них или (если нет удовлетворительной теории) выдвигают основания для отвержения всех имеющихся теорий, одновременно формулируя некоторые условия, которым должна удовлетворять приемлемая теория».

Против попперовской теории рациональности в западной литературе выдвигались и выдвигаются самые различные возражения.

Одна из важных проблем – рациональность самого критерия рациональности. Если этот критерий научен и рационален, то он должен быть когда-нибудь опровергнут и отброшен как ложный; если же это принципиально невозможно, то критерий рациональности сам не является рациональным.

Что касается замечания о том, что сам принцип фальсификации не может быть фальсифицирован и потому не является рациональным, то оно не может служить аргументом против попперовского понимания демаркации. Принцип фальсифицируемости представляет собой метанаучный критерий рационального поведения ученых, и его критическая апробация имеет совершенно иной характер, чем критика собственно научных положений.

Слабость попперовского рационализма в том, что считая рациональность специфическим предикатом деятельности ученого, он лишил эту деятельность ее изначального смысла – поиска истины и тем самым низвел ее до уровня некоторой «игры по установленным правилам». Так попперовский рационализм на деле смыкается с иррационализмом и субъективизмом.

Попперовский «рационалист», в любых условиях и обстоятельствах следующий абсолютным и неизменным канонам рациональности, да еще столь прямолинейным и упрощенным, как критерий фальсифицируемости, является не чем иным, как очередной абстракцией, идеализированным персонажем из идеальной картины научного исследования. Реальная история науки не всегда и не везде была рациональной. Иррациональность реальной истории в этом смысле означает не только «иррациональность» выдвижения новых гипотез, «смелых догадок», вообще возникновение нового знания необъяснимо с точки зрения попперовской эпистемологии.

Основной недостаток попперовской нормативной методологий в том, что она не дает возможности отличить реальные процессы в науке от реальных процессов в тех формах когнитивной деятельности, которые должны были бы исключаться теорией рациональности из сферы науки и оставаться «по ту сторону» демаркационной линии. На это обратил внимание один из учеников Поппера – У. Бартли, который в докладе на заседании Международного коллоквиума по философии науки в Лондоне (1965г.) заявил, что «попперовский принцип фальсификационизма в качестве «критерия демаркации» не выполняет своего назначения для оценки и критики научных теорий, а потому сама проблема демаркации между наукой и ненаукой, как она сформулирована Поппером, не имеет существенного смысла».

Рассуждения Бартли были чрезвычайно просты: если теория рациональности совпадает с теорией критики, то не имеет значения, в какой области осуществляется критика – в науке или вне науки, имеет ли место спор высоконравственных ученых-рационалистов или потасовка религиозных догматиков. Ясно, что, помимо самого требования критической дискуссии, необходимо еще указание на общезначимые критерии. Если в качестве таковых Поппер указывает на опытные данные, то он должен быть уверен в том, что сами эти данные не зависят от тех концепций, которые участвуют в споре, т. е. существуют «факты», с которыми уже не будут спорить разумные существа. Однако беда в том, что таких фактов нет. Ведь если принять во внимание аргументы сторонников концепции «полной теоретической нагруженности» языка наблюдения и невозможности адекватной взаимопереводимости между различными теоретическими системами, то для сторонников различных теорий факты будут разными и никого и ни в чем не смогут убедить. Отсюда следует: либо, пользуясь фальсификационистскими критериями, вообще нельзя провести демаркационную линию, либо ее можно с одинаковым успехом проводить между двумя научными теориями и между двумя религиозными учениями, что, конечно, делает такую «демаркацию» совершенно бесполезной.

Судьба демаркационного критерия Поппера и его теории рациональности оказалась похожей на судьбу аналогичных критериев неопозитивистов не случайно. Если внимательно приглядеться к образу науки в попперовской концепции, то окажется, что в его основе лежат многие из абстракций, составляющих базу аналогичного образа у неопозитивистов. Дело в том, что попперовский образ науки столь же неисторичен, как неисторичен он был в неопозитивизме.

В наши дни философия Поппера спрягается не только с идеями фальсификационизма и критического рационализма, но и с социально-философской концепцией открытого общества. Первоначальный набросок последней был дан в работе «Открытое общество и его враги» (1944), а расширение и уточнение содержалось в книге «Нищета историцизма» (1957).

Социальные организации Поппер делит на два типа: открытые, т. е. либеральные и демократические, и закрытые. В качестве примеров закрытого общества он указывал и на первобытный трайбализм (от англ. tribe – племя) – племенной сепаратизм, и на античные тирании, и на фашистскую и коммунистическую диктатуры.

Основным способом развития открытого общества является «социальная инженерия», осуществляемая через подвижки в технологии управления обществом. Что касается перспектив развития обществ, то они, у Поппера, напрямую увязывались с научными открытиями. Поскольку точное предсказание времени осуществления научных открытий невозможно, то ход истории оказывается непредсказуемым.

Концепция открытого общества несла в себе не только антитоталитаристскую направленность, она базировалась на индетерминизме и имела антимарксистский характер. К. Маркс был отнесен Поппером к идеологам закрытого общества. Марксистская теория общественного развития в той части ее, которая была доступна опытной проверке, являлась, с точки зрения Поппера, ложной. Ложными были, к примеру, марксовы предсказания грядущей всемирной социальной революции, законы концентрации капитала и обнищания рабочего класса. Последующее развитие теории Маркса, объяснения, почему содержащиеся в ней предсказания не сбываются, превращали марксизм из науки (какой он был на ранней стадии своего развития) в псевдонауку и примитивную мифологию.

Тремя пороками марксизма, согласно Попперу, были: эссенциализм, состоявший в претензиях на постижение сущности вещей, холизм как учение о том, что в каждой части отражаются свойства целого, и профетеизм, состоящий в доказывании возможности предсказания будущего (профетизм как пристрастие к пророчествам Поппер именовал также историцизмом).

Антимарксисткая направленность социально-философских идей Поппера привлекала к ним многих приверженцев либеральных и консервативных ценностей.

Заметный вклад в соединение попперовской идеи критического рационализма с общественной идеологией внес немецкий философ Ганс Альберт, получивший известность благодаря своей работе «Трактат о критическом разуме» (1968).

Попперовская линия преодоления слабых сторон неопозитивистского понимания науки получила развитие в работах американских и британских философов , Т. Куна, П. Фейерабенда, С. Тулмина и других. Из взгляды составили постпозитивистское направление в философии науки.

4. ПОСТПОЗИТИВИСТСКАЯ ФИЛОСОФИЯ НАУКИ

4.1. Имре Лакатос: логико-нормативная модель роста знания

Имре Лакатос (1922–1974) – венгерско-британский философ и методолог науки, ученик Поппера. Родом из Венгрии, участник антифашисткого сопротивления. В 1956 эмигрировал в Австрию, затем переехал в Англию, где и прошла вся его философско-методологическая деятельность. Преподавал в Кембридже, с 1960 – в Лондонской Школе экономики. Основные работы: «Доказательства и опровержения» (1964), «Фальсификация и методология научно-исследовательских программ» (1970), «История науки и ее рациональные реконструкции» (1972).

Деятельность и взгляды Лакатоса необходимо понимать в контексте интеллектуальной ситуации, сложившейся в методологии науки. Возникает новое направление, которое обозначают термином «постпозитивизм». Новая ситуация характеризовалась сменой основных проблемных узлов, подходов и концепций. Проблема логического обоснования научного знания радикально трансформируется и в конечном счете «снимается» благодаря выдвижению на передний план фальсификационистской точки зрения, проблематики исторической динамики и механизмов развития науки.

Лакатос включается в эту ситуацию на этапе, когда «критический рационализм» Поппера уже вытеснил неопозитивистов с ведущих позиций и в свою очередь сам выступил объектом про-блематизации и критики. Критика, обозначившая слабые и уязвимые места в позиции попперианцев, потребовала не только пересмотра ряда исходных положений, но и выдвижения качественно новых идей в развитие подхода. Именно Лакатос принадлежит здесь наиболее значительная роль. Дискуссии между сторонниками Поппера, наиболее ярким представителем которых и был Лакатос, и их оппонентами (Кун, Фейерабенд) стали центральным моментом в методологии науки на рубеже 1960–1970-х.

Свою научную деятельность Лакатос начал как методолог математики. Широкую известность получила его книга «Доказательства и опровержения», в которой Лакатос предложил собственную модель формирования и развития понятий в «содержательной» математике XVII–XVIII вв. Он создает метод «рациональной реконструкции». Рациональная реконструкция у Лакатоса изначально отлична от реальной истории и создается специально в целях рационального объяснения развития научного знания. «Доказательства и опровержения» остаются одним из наиболее ярких образцов подобной работы. «Доказательства и опровержения» были написаны целиком в русле попперовской концепции. Сама идея рациональных реконструкций призвана была примирить методологический фальсификационизм Поппера с требованиями исторического объяснения и соответствия реальной истории.

Выход «Структуры научных революций» Куна и вызванные этой работой дискуссии заставили Лакатоса пересмотреть и уточнить ряд положений фальсификационизма. Новая позиция была обозначена Лакатосом как «утонченный фальсификационизм». Новым здесь было то, что необходимость опровержения и отбрасывания теории на основании одних лишь отрицательных результатов эмпирических проверок отрицалась. Простое соотнесение теории и опыта признавалось недостаточным. Достаточным основанием становится наличие лучшей теории, способной не только объяснить полученные контрпримеры, но и предсказать новые факты. В отсутствие лучшей перспективы теория не должна отбрасываться. Таким образом для принятия обоснованного методологического решения необходимо сопоставление различных конкурирующих теорий, оценка их эвристического потенциала и перспектив развития.

Ведущей становится идея, согласно которой движущим механизмом развития научного знания выступает конкуренция различных концептуальных точек зрения и их постоянный сдвиг под влиянием аномальных опытных фактов. Понятие «прогрессивного сдвига» фиксирует такую трансформацию теории – путем ее переинтерпретации или добавления вспомогательных гипотез – которая не только устраняет «аномалии», но и увеличивает эмпирическое содержание, часть которого находит опытное подкрепление.

Если Поппер делал основной акцент на негативных процедурах опровержения и выбраковки ложных теорий, то Лакатос смещает акцент скорее на позитивные процедуры ассимиляции новых идей в рамках исходных гипотез, позволяющие наращивать объяснительный и прогностический потенциал теорий. Однако одного лишь уточнения позиций и смещения акцентов было недостаточно. Необходимо было выдвинуть концепцию соизмеримую с куновской концепцией «парадигм», но, в отличие от последней, позволяющую сохранить рациональную точку зрения на процесс развития науки. И Лакатос делает следующий шаг, вводя понятие «научно-исследовательской программы» и формулируя подход, названный им «методологией научно-исследовательских программ». По существу он отказывается от «научной теории» как базовой эпистемологической конструкции, констатируя ее дефициентность как относительно критериев «научности» (проблема «демаркации»), так и относительно проблемы развития знания.

Основной единицей анализа становятся не отдельные теории, а ряды генетически связанных теорий, рациональное единство которых определено онтологическими и методологическими принципами, управляющими их развертыванием. Исследовательские программы складываются из таких принципов и правил. Структурно-морфологически в «программе» выделяется «твердое ядро», содержащее основные метафизические постулаты (онтологический каркас программы), и динамичный «защитный пояс» теорий и вспомогательных конструкций. «Отрицательную эвристику» программы образуют, по Лакатосу, правила-запреты, указывающие на то, каких путей исследования следует избегать. «Положительную эвристику» – правила, определяющие выбор проблем, последовательность и пути их разрешения. Отрицательная эвристика запрещает направлять на утверждения, входящие в «ядро» программы. Этим обеспечивается устойчивость программы относительно множественных аномалий и контрпримеров. Подобная стратегия – действовать вопреки фактам и не обращать внимания на критику, оказывается особенно продуктивной на начальных этапах формирования программы, когда «защитный пояс» еще не выстроен.

Защитный пояс развертывается в ходе реализации имманентных целей программы, диктуемых положительной эвристикой и в дальнейшем компенсирует аномалии и критику, направленную против «ядра». Прогресс программы определяется прежде всего ее способностью предвосхищать новые факты. Рост «защитного пояса» в этом случае образует «прогрессивный сдвиг». Если рост «защитного пояса» не приносит добавочного эмпирического содержания, а происходит только за счет компенсации аномалий, то можно говорить о регрессе программы.

Если различные программы могут быть сопоставлены по своим объяснительным возможностям и прогностическому потенциалу, то можно говорить о конкуренции программ. Исследовательская программа объясняющая большее число аномалий, чем ее соперница, имеющая большее добавочное эмпирическое содержание, получившее к тому же хотя бы частичное подкрепление, вытесняет свою конкурентку. Последняя в этом случае элиминируется вместе со своим «ядром».

В отличие от куновских «парадигм», концепция «научно-исследовательских программ» Лакатоса объясняет процесс развития научного знания исключительно с точки зрения внутренних интеллектуальных критериев, не прибегая к внешним социальным или психологическим аргументам. Это придает ей выраженный нормативный характер, но конечно делает дефициентной в отношении многих исторических фактов. Тем не менее Лакатос привел целый ряд удачных примеров из истории науки, допускающих рациональную реконструкцию в терминах «программ».

Полная картина исторического развития науки естественно далека от рациональности, она складывается под воздействием как «внутренних», так и «внешних» факторов. Однако рациональная реконструкция оказывает обратное влияние на нас самих, она дает возможность занять нормативную и критическую позицию по отношению к истории науки, влияя тем самым на ее настоящее и будущее.

Проблемы, возникающие в процессе исследования формирования научных исследовательских программ можно рассмотреть на примере генезиса двух теорий – специальной теории относительности А. Эйнштейна и квантовой теории Н. Бора.

В настоящее время среди историков науки общепринято считать, что основное содержание специальной теории относительности полностью содержится в оригинальных работах Эйнштейна, причем ее экспериментальные основания первоначально не отличаются от соответствующих оснований подправленнойг. Лоренцом теории эфира. Поэтому с исторической точки зрения научная исследовательская программа Эйнштейна возникает и формируется в течение весьма короткого промежутка времени, и ее «жесткое ядро» может быть зафиксировано с самого начала без особого труда. Напротив, история становления квантовой теории представляется значительно более сложным и длительным процессом. Ее возникновение на первых порах вообще было связано не с каким-либо исследованием в области строения атомов и атомных структур, а скорее с попытками дать полное описание излучения абсолютно черного тела.

Лишь впоследствии, после открытия явления радиоактивности А. Беккерелем в 1896г., носившего в значительной мере случайный характер, и работ супругов Мари и Пьера Кюри, Э. Резерфорда, Ф. Содди, Ж. Перрена и других в области исследования свойств атомов, Бор в ряде статей, опубликованных с 1913 по 1915г., изложил в общих чертах научную исследовательскую программу, которая может рассматриваться как первая квантовая теория строения атомов. До выдвижения этой теории, в особенности это касается периода изучения явления радиоактивного распада, как справедливо отмечает американский историк науки Д. Тригг, «исследователи шли ощупью, проверяя все, что, как казалось, могло дать новую информацию. В опубликованных работах заметно ощущается этот подход... Дело в том, что исследователи в данном случае понятия не имели о том, что они ищут, и даже не подозревали, какой могут получить результат».

Именно поэтому кажется достаточно ясным, что первоначальный этап развития квантовой теории не может быть представлен как линейный и в значительной мере предопределенный процесс, обусловленный положительной эвристикой чьей-либо исследовательской программы.

Разумеется, нет никаких оснований считать, что Лакатос не осознавал тех проблем, которые возникают при попытках отобразить все многообразие реальных процессов становления и развития научно-теоретического знания с помощью жестких логико-методологических идеализаций. Только так можно интерпретировать его стремление увеличить объяснительные возможности своей теории за счет введения новых допущений. Так, в частности, он был вынужден предположить, что «некоторые из наиболее важных исследовательских программ в истории науки были «привиты» к более старым программам, которым они явно противоречили. Например, астрономия Коперника была «привита» к аристотелевской физике, программа Бора – к программе Максвелла».