Философия науки XIX-XX веков Позитивизм и постпозитивизм (стр. 6 )

Противоречия в развитии науки, негативные последствия научно-технического прогресса побудили Фейерабенда к призыву отделить науку от государства подобно тому, как это было сделано с религией: избавить общество от духовного диктата науки. Согласно Фейерабенду, «наука оказывается гораздо ближе к мифу, чем это готова признать научная философия. Это одна из многих форм мышления, выработанных человеком, и не обязательно лучшая из всех. Она шумна, криклива, нескромна, однако ее врожденное превосходство по отношению к другим формам очевидно только для тех, кто заранее приготовился решать в пользу некоторой идеологии, или для тех, кто принимает ее, не задумываясь даже о ее возможностях и границах. Поскольку же принятие или отказ от принятия какой-либо идеологии должны быть личным делом индивида, то отделение государства от церкви должно быть дополнено отделением государства от науки – этого нового, самого агрессивного, и самого догматического религиозного института».

Вступая в конфликт с академической философией науки, Фейерабенд выразил новые тенденции в развитии этого исследовательского направления, открыл новые перспективы в решении его внутренних проблем, расширяя предмет и методологический инструментарий современной эпистемологии. Для Фейерабенда характерно обсуждение методологических вопросов в широком социокультурном контексте. В решении конкретных проблем философии науки Фейерабенда воплощает современные тенденции философствования: установку на гносеологический, методологический и мировоззренческий плюрализм, широкую трактовку рациональности, синтез позитивистских и социально-антропологических ориентаций, стремление к культурологическим, герменевтическим и антропологическим методикам анализа знания. Концепция Фейерабенда вносит экологические и гуманистические мотивы в эпистемологию, с нее берет начало новейшее направление в социокультурном анализе знания – антропология знания (Е. Мендельсон, в.Элкана), исходящая из соизмеримости знания и человеческих способностей и потребностей.

Таким образом, большинство западных методологов истолковывают научное знание субъективистски – как переработку чувственных переживаний субъекта. Поэтому западные методологи, как правило, избегают говорить об истине как цели научного познания. Но если научное познание лишается одной общей цели – стремления к истине, объединяющего всех ученых, то наука распадается на отдельные научные сообщества, между которыми нет никакой связи, и эти сообщества ведут между собой конкурентную борьбу. Рационализм, не опирающийся на понятие истины, не способен понять реального развития науки и неизбежно склоняется к релятивизму и агностицизму.

Различные образы науки, создаваемые представителями западной методологии, и выдвигаемые ими стандарты и нормы научной рациональности представляют собой гипертрофирование, раздувание отдельных черт и черточек реального процесса познания, их абсолютизацию.

И, наконец, третьим недостатком западных методологов является то, что они, как правило, не видят той материальной основы, на которой только и может развиваться наука,– общественной практики. Нельзя понять науку, если не учитывать ее связи с практикой, с материальным производством. Оторванная от практики наука действительно предстает либо как «игра» по неизвестно откуда взятым правилам, либо как спонтанное самопроявление человеческого духа.

4.4. Стивен Тулмин: эволюционно-биологическая модель науки

Стивен Тулмин (), американский философ, представитель антипозитивистского направления в философии науки. Хотя с философскими публикациями С. Тулмин выступил еще в середине 40-х годов, первым его серьезным дебютом явилась монография 1953г. «Философия науки». Эта небольшая книжка обратила на себя внимание прежде всего содержательной критикой логического позитивизма по вопросам логики и философии науки. Объектами критики стали индуктивистские убеждения в существовании водораздела между эмпирическими и необходимыми высказываниями в науке, абсолютизация логических методов анализа языка науки, неопозитивистские представления об аналитическом и синтетическом и т. д. Но главным, пожалуй, выводом было утверждение молодого аналитика о том, что логико-позитивистская философия приводит к крайне упрощенной и искаженной картине действительного процесса научной деятельности.

В то время, критика логического позитивизма проводилась с различных позиций: У. Куайном, выступившим против «догм эмпиризма», К. Поппером и его школой с позиции фальсификационизма и антииндуктивизма, М. Полани, протестовавшим против «деперсонализации» научных явлений, и т. д. С. Тулмин критикует логический позитивизм, опираясь на идеи позднего Л. Витгенштейна, в надежде на то, что «слияние интересов анализа обыденного языка и философии науки повлечет за собой возникновение свежих, оригинальных идей». Спустя четверть века он так вспоминает об этом периоде: «Я пытался развивать витгенштейновсний анализ «языковых игр» и метод репрезентации применительно к эволюции естествознания; я хотел показать, сколько было в моих силах, что «языковые игры» имеют место и в науке и что формальный подход логиков индуктивистов, распространенный в Англии со времени Дж. С. Милля, допускает серьезные ошибки в изображении работы ученого».

В чем состоят, по мнению Тулмина, эти ошибки? Известно, что «ортодоксально-позитивистский» подход к методологии науки приводил к отождествлению рациональности научного знания с формальными алгоритмами, связывающими эмпирический базис (язык наблюдения) с теоретическими конструкциями (язык теории). Философия науки замыкалась в сфере именно так понятой рациональности, оставляя в стороне вопросы психологии и социологии науки, проблему возникновения нового знания. Наиболее ярко это выражено в известном высказыванииг. Рейхенбаха: «Философа науки не очень интересуют те процессы в мышлении, которые приводят к научным открытиям: он стремится к логическому анализу завершенной теории, включая и те связи, которые устанавливают ее реальность. Иными словами, его интересует не самый ход открытия, а то, что оправдывает его».

Отдавая предпочтение «контексту оправдания», логические позитивисты отождествляли логические законы и принципы с законами научного аргументирования. В поздних своих работах Л. Витгенштейн подверг это отождествление критике. Он отверг идею единой идеальной логики языка, просвечивающей через туман обычного рассуждения и отражающей структурные основы мира. Ее место заняли теперь у Витгенштейна различные системы правил многочисленных «языков-игр».

Распространяя эти идеи на «научные языковые игры», Тулмин рассматривает теории и законы как некоторые «правила научного рассуждения», которые создаются «контролируемым воображением» и служат главным образом для того, чтобы «объяснять» явления. Рассуждение, «доказывающее» соответствие явления некоторому «закону»,– это и есть «логика науки». «Главный недостаток логики до сих пор состоял в том, что доказательство в каждой отдельной области знания стремились подчинить некоторым универсальным стандартам», тогда как следует предположить, что «сами эти стандарты зависят от конкретных областей их применения... Следует привыкнуть к сравнительной логике, как к сравнительной анатомии».

Но от других аналитиков Тулмин отличается особенным акцентом на необходимость исторического подхода к процессу изменения способов рассуждения и доказательств. Это и есть центральный момент его попытки соединить идеи Витгенштейна с философией науки. Если наука – игра по правилам, то мало знать сами эти правила, нужно еще понять, почему и как они меняются и не в этом ли изменении состоит весь смысл игры?

Начиная с книги «Применение рассуждения» (1958г.), Тулмин настойчиво пропагандирует идею о том, что эпистемология должна соединить логику и методологию науки с историей науки, причем последняя должна рассматриваться как процесс эволюции не только теоретического знания, но и способов его рациональной организации. «Рациональность науки не может зависеть исключительно от формальной значимости выводов внутри научных теорий в данный момент времени... Мы сможем найти источник объяснительной силы науки, только если поймем процесс концептуального изменения: в частности, как в ходе этого процесса приобретают авторитет новые понятия, новые теории, новые методы мышления и рассуждения.

Отождествление логического и рационального, сосредоточение внимания на тех сторонах научной деятельности, которые поддаются формализации, и сознательный отказ от рационального понимания изменения в науке, – все эти связанные между собой недостатки приводят логических позитивистов к разрыву между философией и историей науки.

Персонажами истории науки, с точки зрения позитивизма, являются «хорошие» ученые-эмпирики, которые задают природе вопросы, ставят «решающие эксперименты», приходят к «верифицируемым» ответам – и все это вопреки «плохим» влияниям метафизиков, иррациональным воздействиям со стороны теологии, психологическим и материальным толчкам со стороны социальной среды и т. д.

Дело не меняется, если одну, скажем, индуктивистскую и верификационистскую, схему заменить другой, скажем, фальсификационизмом или его «утонченными» модификациями в духе. И. Лакатоса. Все равно, философско-методологическая реконструкция далека от реальной истории.

Оторванная от реального контекста науки и занятая исключительно изучением ее логической структуры, философия науки оказывается игрой по придумыванию более или менее правдоподобных схем. Но дело не только в «пустоте» подобной философии науки (И. Лакатос). Оказывается, что именно из-за своего неэволюционного характера она не справляется даже с задачей структурного анализа научных систем.

«Наведение мостов» между философией и историей науки началось, как считает Тулмин, с середины 60-х годов. Размывание барьеров между историей, социологией, психологией и философией науки приводит к пониманию необходимости комплексного, междисциплинарного подхода к научным феноменам. Связать воедино, восстановить утраченное позитивистами родство «контекстов открытия» и «контекстов оправдания» – вот задача, которая теперь больше всего занимает и философов, и историков.

Энтузиасты новых направлений выдвигают на первый план те или иные факторы, влияющие на движение науки от социально-экономических (экстерналисты) до психологических объяснений работы и результатов ученых.

Огромное разнообразие исторических обстоятельств, интеллектуальных традиций, психологических тонкостей, политических, мифологических, религиозных, художественных связей и мотивов – все это трудно обозримое море «факторов» буквально хлынуло в философию, историю и методологию науки. Абволютизация позитивистских критериев рациональности приводила к тому, что вместо реальной науки философы предпочитали иметь дело с ее столь же рафинированным, сколь и безжизненным, образом. Обратной стороной медали явился релятивизованный образ науки, где «все дозволено» (П. Фейерабенд).

Итак, «поворот к истории» и необходим, и опасен: философия науки, ориентирующаяся на некритически воспринимаемую историю, рискует погрузиться в безысходность иррационализма и релятивизма. Поэтому в истории нужно отыскать прежде всего ответ на вопрос, что такое рациональность? Само понятие рациональности должно быть выведено из истории науки, а не априорно предшествовать ей – нужен исторический образ рациональности.

Эта идея получает наиболее четкое выражение в курсе лекций по философии науки, который был прочитан Тулмином в Индианском университете и положен в основу книги «Предвидение и понимание». В этой работе, появившейся почти одновременно со «Структурой научных революций» Т. Куна, он формулирует свой взгляд на эпистемологию как теорию, основной целью которой является изучение истории формирования и функционирования «идеалов естественного порядка» – исторически обусловленных «стандартов рациональности, составляющих основу научных теорий».

Понятие «идеала естественного порядка» перекликается с куновской «парадигмой». Кун и Тулмин критикуют индуктивистские и кумулятивистские положения позитивизма с общей платформы: всякое научное исследование предполагает наличие теоретических предпосылок; «фактуальностъ» зависит от теории и меняется с изменением «рабочей рамы», теоретической концептуальной схемы. Но при более близком рассмотрении становятся ясными серьезные различия в их взглядах.

Что такое «идеал естественного порядка»? Работа ученого, говорит Тулмин, начинается с убеждения в том, что существуют некоторые стабильные законы, механизмы, шаблоны, с помощью которых могут быть объяснены все события, явления, процессы. Благодаря этому убеждению ученый считает «понятными» те события, явления, которые оправдывают его предварительные ожидания. Последние же «направляются определенными рациональными идеями или концепциями о регулярном порядке природы» – это и есть «идеалы естественного порядка». Примерами могут служить аристотелевское «уравнение» движения («расстояние, которое проходит тело в данный отрезок времени, изменяется обратно пропорционально силе сопротивления движению»), законы Галилея, Ньютона и т. п. То, что не укладывается в «матрицу понимания», считается «аномалией», «непонятным». Устранение аномалий – «улучшение понимания» – это важнейший стимул научной эволюции.

Таким образом, рациональность научного знания – это его соответствие принятым стандартам понимания. Отсюда немедленно следует, что нет и не может быть единых или единственных стандартов рациональности – они меняются вместе с изменением «идеалов естественного порядка». Исследуя развитие научных идей, мы всегда должны отыскивать те идеалы и парадигмы, полагаясь на которые, человек делает природу понятной. Две опасности подстерегают на пути «рациональной реконструкции» истории науки – «абсолютизм» и «релятивизм».

Релятивистская методология неспособна объяснить изменение или «рост» знания; «интеллектуальное многообразие», несомненное для исторически мыслящего методолога, грозит превратиться в источник скептицизма. Именно в этом отношении неудовлетворительна схематика эволюции науки Куна. Абсолютизируя различие между «нормальной» и «революционной» фазами научной истории и настаивая на полном «непонимании» между научными сообществами, принимающими различные парадигмы, Кун приходит к «окарикатуренному» изображению действительной истории. Тулмин резко протестует против отрицания преемственности в науке.

В основе противоположности «абсолютизма» и «релятивизма», по мнению Тулмина, лежит общий для этих крайних позиций культ «систематики», т. е. рассмотрение содержания естественных наук как согласованной логической системы. Различие между ними лишь в том, что «абсолютисты» выделяют какую-либо одну идеализированную абстрактную систему, к которой должно быть сведено содержание научного знания, в то время как «релятивисты» допускают последовательность сменяющих друг друга систем, но отрицают возможность их сопоставления. В обоих случаях ответ на главный вопрос – как происходит эволюция научного знания – получается ложным: ни кумуляция, ни дискретность не адекватны реальной истории.

Поэтому, считает Тулмин, нужно отказаться от взгляда на науку как согласованную «пропозициональную систему» и заменить его понятием «концептуальной популяции». При этом содержание естественнонаучных теорий рассматривается как некоторый «агрегат понятий», внутри которого – самое большее – имеются «локализованные пакеты логической систематичности». Понятия внутри популяции в отличие от предложений внутри системы высказываний обладают большей автономией и могут относительно независимо от других понятий входить в данную популяцию или выходить из нее.

Два важных момента отличают этот подход: во-первых, понятия не истинны и не ложны, а имеют (или не имеют) смысл – это ослабляет напряженность вопроса о логических значениях истинности научных высказываний внутри теорий; во-вторых, главный акцент переносится на вопрос, «при каких условиях, с какой степенью точности данная теория может потребляться... при описании соответствующих событий, процессов и феноменов». Это «изменение от ориентировки на форму к ориентировке на применение» Тулмин считает существеннейшей чертой своего подхода к науке и ее истории.

Популяционный подход обладает тем преимуществом, что позволяет, считает Тулмин, «сорвать покров мистики с концептуального изменения». Используя аналогию с биологической эволюцией, он пытается строить теорию изменения научного знания как теорию эволюции «концептуальных популяций». С этой целью используется теория Дарвина как наиболее разработанный образец объяснения эволюции через процессы «инновации» и «селекции».

Основные черты эволюции науки, позволяющие увидеть в ней аналог схемы биологической эволюции, суть следующие: 1) содержание концептуальных популяций (аналог биологических популяций) подвержено изменению, что влечет изменение методов и целей научной деятельности; вместе с тем они всегда могут быть идентифицированы; 2) постоянное возникновение интеллектуальных новшеств регулируется постоянным процессом критического отбора (аналог биологической мутации и селекции); 3) этот двойственный процесс приводит к заметному изменению лишь при определенных условиях (аналог экологических ситуаций, в которых происходит выживание либо вымирание видов в борьбе за существование); 4) выживают те концептуальные варианты, которые лучше других адаптировались к требованиям интеллектуального окружения.

Таким образом, считает Тулмин, куновский вопрос «как происходят революции в науке?» следует заменить двумя вопросами: «Какие факторы определяют количество и природу теоретических вариантов, выдвигаемых в данной дисциплине в данный период времени?» (аналог проблемы происхождения мутантных форм в биологии) и «Какие факторы определяют признание, закрепление того или иного интеллектуального варианта, призванного стать исходным пунктом для следующего круга вариаций?» (аналог биологической проблемы отбора).

Отвечая на эти вопросы, Тулмин надеется, во-первых, объяснить в терминах одной теории как прерывность, так и непрерывность изменений в науке, которые должны быть поняты как альтернативные результаты действия одних и тех же факторов; во-вторых, он хочет соединить логику науки с ее социологией и психологией, т. е. преодолеть альтернативу экстернализма и интернализма.

Итак, ключ к эволюционным механизмам науки содержится в анализе взаимодействия «концептуальных популяций» со всей совокупностью «внутренних» и «внешних» факторов. Здесь отчетливо проявляется феноменалистический уровень концепции Тулмина. Подобно Куну и другим западноевропейским и американским философам науки, он далек от того, чтобы за внешними проявлениями филиации и конкуренции идей, за взаимодействиями науки с социальными институтами и т. д. видеть процесс поиска научной истины, закономерный и исторически обусловленный переход от одних ступеней отражения действительности к другим, более высоким. Вместо этого речь идет об условиях «адаптации» научных идей к их «среде обитания». Таким образом, Тулмин, как и Кун, фактически снимает вопрос об истинности знания. С точки зрения Тулмина возникновение новых идей – это «ответ» данной «концептуальной популяции» на изменившиеся требования «среды». Характер этого процесса может быть самым различным: от терминологических и процедурных новшеств до ассимиляции понятий из других областей науки и даже из вненаучных источников. Возникающие концептуальные варианты обязаны доказать свои преимущества, благодаря которым они способны пройти через фильтр отбора. При этом здесь нет абсолютных критериев превосходства, т. е. нет унифицированных критериев отбора инноваций: приобретение одних достоинств у них часто сопровождается утратой других (например, объясняющие преимущества боровской модели атома достигались утратой когерентности и даже непротиворечивости). Решающее условие для выживания инновации – это значительность ее вклада в установление соответствия между объяснением данного феномена и «принятым идеалом естественного порядка».

Когда же наступают периоды «стратегической неопределенности», т. е. выдвигаются различные парадигмы объяснения и понимания, то выбор парадигмы подвержен воздействию различных «факторов», прежде всего «субъективного» плана: авторитет ученых или «референтных групп», ценностные ориентации и т. д. Наряду с ними в игру вступают факторы «объективные», например влияние научной политики государства или инвестирующих корпораций, которое, в свою очередь, подвержено влиянию экономических и политических факторов. Особое место занимают факторы «интеллектуального плана», от которых зависит, насколько предложенные «идеалы» и «стратегии» расширяют и улучшают сферу «понимания, т. е. тот максимум явлений, которые удается объяснить и понять с их помощью.

Поскольку у Тулмина, как и у большинства современных западных методологов науки, выпала проблема истины и все подчинено прагматическому принципу использования, у него, естественно, нет и единых критериев отбора научных идей и идеалов понимания. История науки, считает он, должна заниматься исследованием каждого конкретного случая концептуальной и стратегической переориентации ученых. Отсюда вытекает необходимость соединения истории идей и истории людей, производящих эти идеи. История науки как бы распадается на два параллельных (но исторически нераздельных!) процесса: эволюцию идей (история научных дисциплин) и эволюцию научных сообществ (история профессиональной деятельности ученых). Это членение Тулмин пытается использовать для преодоления альтернативы «интернализм – экстернализм», которую не без основания считает ложной. В свойственной ему манере компромисса он объявляет обе истории комплементарными: каждая из них взаимо-дополняет другую, по-разному испытывая и преломляя в себе воздействие всего спектра «факторов» – от концептуальных соображений до социокультурных стимулов (или тормозов) изменения знания.

Однако эти идеи остались нереализованными. Ему не удалось объединить «внешнюю» и «внутреннюю» истории науки в единой теории; вместо этого механизмы эволюции науки сводятся к «игре факторов», не имеющей объективной логики. Пытаясь преодолеть антиномию «абсолютизма» и «релятивизма», он приходит к эклектическому сочетанию обеих крайностей: абсолютизируется биологическая аналогия как схема описания научных процессов и релятивизируется образ науки, распадающийся на историю выживания и вымирания концептуальных популяций, адаптирующихся к тем или иным исторически данным «экологическим требованиям».

Выводы. При всем различии позиций Т. Куна, И. Лакатоса, П. Фейерабенда и др. можно, однако, выделить некое общее, присущее им всем понимание научного знания. Такой инвариант будем условно называть историко-методологической моделью науки, основные принципы которой сводятся к следующему:

1. Теоретическое понимание науки возможно лишь при условии построения динамической структуры научного знания.

2. Научное знание является целостным по своей природе; его нельзя разбить на независимые друг от друга уровень наблюдения и уровень теории; любое утверждение наблюдения обусловлено соответствующей теорией – является «теоретически нагруженным».

3. Философские (онтологические, метафизические) концепции тесно взаимосвязаны с собственно научным (конкретно-научным) знанием: философия не только оказывает стимулирующее воздействие (позитивное или негативное) на науку, но философские утверждения органически входят в «тело» науки.

4. Динамика научного знания не представляет собой строго кумулятивного процесса; научные теории независимы друг от друга, и, как правило, они несопоставимы и несоизмеримы (этот пункт провозглашается Т. Куном и П. Фейерабендом, но отвергается И. Лакатосом).

5. Целью изменения научного знания является не достижение объективной истины, а реализация одной (или нескольких) из следующих задач: получение лучшего понимания определенных феноменов, решение большего числа научных проблем, построение более простых и компактных теорий и т. д.

6. В качестве метода разработки историко-методологической модели науки выступает совокупность различных подходов к анализу науки: историко-научного, методологического, науковедческого, психологического, социологического, логического и т, д., причем логическому описанию научного знания отводится сугубо подчиненное место, а в некоторых случаях вообще отрицается его какое-либо значение для понимания науки.

Даже по этому крайне общему и абстрактному изложению существенных особенностей историко-методологической модели науки хорошо видно, что эта модель действительно «схватывает» некоторые существенные стороны научного знания. К числу положительных сторон этой модели относятся идеи историзма, целостности знания, признание взаимосвязи философского и научного познания, отказ от наивно-кумулятивистского представления о развитии науки. Переход от антиисторизма логического эмпиризма к историзму Куна, Лакатоса, Фейерабенда и других – событие, несомненно, прогрессивное, реальный смысл которого состоит, в частности, в том, что сторонники историко-методологической модели научного знания не просто провозгласили историзм своим лозунгом, но и предприняли попытки реально осуществить этот принцип. При этом, хотя в ходе реализации этих попыток удалось глубже понять некоторые стороны науки и ее исторического развития, философские установки лидеров постпозитивизма – прежде всего феноменализм, конвенционализм и методологический релятивизм – воздвигли перед ними непреодолимые преграды.

4.5. Майкл Полани: концепция личностного знания

Майкл Полани () – британский ученый и философ, выходец из Венгрии. С 1923г. Работал в Берлине в Институте физической химии. После прихода к власти в Германии нацистов эмигрировал в Великобританию, где с 1933г. работал в качестве профессора Манчестерского университета. В 1940г. вышла в свет его работа «Неуважение свободы». Эту тематику он развивает в работах «Основные академические свободы» (1947) и «Логика свободы» (1951). В 40-х годах Полани выступал с критикой основных принципов логического позитивизма. Его собственная концепция лежит в русле идеи релятивности норм научно-познавательной деятельности, которая пришла на смену прежней нормативно-рациональной проблематике в философии науки.

С 50-х годов М. Полани разрабатывал свою концепцию личностного знания, которая вызвала резкую критику со стороны К. Поппера, обвинившего автора в иррационализме. Тем не менее работа М. Полани «Личностное знание. На пути к посткритической философии» (1958) стало значительным событием в истории постпозитивисткой философии науки. М. Полани провозгласил, что он стремится конструктивно преодолеть идею о возможности деперсонифицированного представления научного знания. Необходимо, по мнению Полани, преодоление этого ложного идеала, неправомерно отождествляемого с объективностью. «Идеал безличной, беспристрастной истины подлежит пересмотру, – пишет он, – с учетом глубоко личностного характера того акта, посредством которого провозглашается истина». [15]

Поясняя словосочетание «личностное знание», вынесенное в заголовок его книги, Полани замечает: «Может показаться, что эти два слова противоречат друг другу, ведь подлинное знание считается безличным, всеобщим, объективным. Для меня знание – это активное постижение познаваемых вещей, действие, требующее особого искусства». По мнению Полани, термин «личностное знание» хорошо описывает этот своеобразный сплав личного и объективного.

Поскольку науку делают люди, то получаемые в процессе научной деятельности знания, как и сам этот процесс, не могут быть деперсонифицированы. Именно это и хочет подчеркнуть М. Полани. В личностном знании запечатлены и познаваемая действительность, и сама познающая личность с её заинтересованным (а не безразличным) отношением к знанию, с её личным подходом к его трактовке и использованию. При этом личностное знание – это не только явное знание, выраженное в понятиях, суждениях, теориях, но и неявное знание, неартикулируемое в языке и воплощенное в каких-то телесных навыках, схемах восприятия, практическом мастерстве.

Концепция неявного знания Полани – одна из плодотворных попыток осмысления целостности обыденно-практического знания (включающего опыт зрительного восприятия, телесно-двигательных навыков и инструментальной деятельности), естественнонаучного, социогуманитарного и художественного познания. Вместе с тем, она наносит удар по прежним представлениям, разделяющим (и противопоставляющим) субъективность и объективность в науке.

«Наиболее распространенная сейчас концепция науки, – пишет он, – основанная на разделении субъективности и объективности, стремится … исключить из картины науки это явление страстного, личностного, чисто человеческого создания теорий или в крайнем случае минимизировать его, сводя к фону, который можно не принимать во внимание. Ибо современный человек избрал в качестве идеала знания такое представление естественной науки, в котором она выглядит как набор утверждений, «объективных» в том смысле, что содержание их целиком и полностью определяется наблюдением, а форма может быть конвенциональной. Чтобы искоренить это представление, имеющее в нашей культуре глубокие корни, следует признать интуицию, внутренне присущую самой природе рациональности, в качестве законной и существенной части научной теории». [16] Стало быть интуиция исследователя – важный и неустранимый компонент познавательного процесса.

В эпистемологии М. Полани значительно усилена антропологическая ориентация, которую можно свести к следующим положениям:

– науку делают люди, обладающие призванием, опытом, мастерством;

– научно-познавательную деятельность нельзя освоить по учебнику (поскольку неявное знание не допускает полной экспликации и изложения в учебной литературе); поэтому требуется непосредственное общение начинающего ученого с мастером, что обеспечивает передачу его опыта «из рук в руки», т. е. необходимы личные контакты исследователей;

– люди, делающие науку, не могут быть заменены другими и отделены от производимого ими знания;

– в научно-познавательной деятельности очень важны мотивы личного опыта, переживаний, внутренней веры в науку, в её ценность, а также заинтересованность ученого, его личная ответственность.

М. Полани подчеркивает огромное значение феномена веры в познавательном процессе. По его словам, «вера была дискредитирована настолько, что помимо ограниченного числа ситуаций, связанных с исповеданием религии, современный человек потерял способность верить, принимать с убежденностью какие-либо утверждения, что феномен веры получил статус субъективного проявления, которое не позволяет знанию достичь всеобщности».[17]

Настало время, считает Полани, снова признать, что вера является источником знания. Именно на ней строится взаимное доверие в обществе. Согласие (явное и неявное), интеллектуальная страстность, наследование культуры – всё это тесно связано с верой. Разум человеческий опирается на веру как свое предельное основание, но всякий раз способен подвергнуть её сомнению. Появление и существование в науке наборов аксиом, постулатов, принципов также уходит своими корнями в нашу веру в то, что мир есть совершенное, гармоничное целое, которое мы можем познать.

Исследователи творчества М. Полани выделяют в его концепции личностного знания три области (или варианта) соотношение мышления и речи. Первая область – неявное знание, словесное выражение которого затруднено или недостаточно адекватно. Её можно назвать областью «невыразимого», ибо в ней компонент молчаливого неявного знания доминирует в такой степени, что его артикулированное выражение, по существу, невозможно. Данная область охватывает знания, основанные на переживаниях и жизненных впечатлениях. Это глубоко личностные знания и они весьма трудно поддаются трансляции и социализации.

Вторая область знания содержит информацию, достаточно хорошо передаваемую средствами речи. Наконец, в третьей области «затрудненного понимания» имеется несогласованность между невербальным содержанием мышления и речевыми средствами, что мешает концептуализировать содержание мысли.[18] Это область, в которой неявное знание и формальное знание независимы друг от друга.

В объем личностного, неявного знания погружен и механизм ознакомления с объектом, в результате которого последний включается в процесс жизнедеятельности, Формируются навыки и умения общения с ним. Таким образом, знакомство с объектом как первоначальное знание о нем, превращаясь в навык, в умение обращения с данным предметом, становится личностным знанием человека. Вместе с тем, навыки (при всей их схожести по схеме деятельности) различны и индивидуальны. Задача копирования чужого навыка порождает собственный слой личностного знания. «Писаные правила умелого действования, – уверен М. Полани, – могут быть полезными, но в целом они не определяют успешность деятельности; это максимумы, которые могут служить путеводной нитью только в том случае, если они вписываются в практическое умение или владение искусством. Они не способны заменить личностное знание». [19]

Научный опыт у Полани внутренне переживаем, обусловлен страстным желанием исследователя достичь подлинно научной истины, т. е. явно личностно окрашен. Это основной вывод из концепции Полани.

Принципиальная новация концепции М. Полани состоит также в указании на то, что сам смысл научных положений зависит от неявного контекста скрытого знания. При этом Полани утверждает, что смысл неотделим от той личной уверенности, которая вкладывается в провозглашаемое научное суждение. «Наука есть система убеждений, к которой мы приобщены, – пишет Полани. – Такую систему нельзя объяснить ни на основе опыта (как нечто видимое из другой системы), ни на основе чуждого какому-либо опыту разума. Однако это не означает, что мы свободны принять или не принять эту систему; это просто отражает тот факт, что наука есть система убеждений, к которой мы приобщены и которая поэтому не может быть представлена в иных терминах».[20]

В заключение отметим, что М. Полани впервые ввел в научный оборот понятие «научное сообщество». В ряде работ он подчеркивал необходимость определенных социокультурных условий для поддержания свободной научной коммуникации и сохранения научных традиций.

5. СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ И КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ

ПОДХОДЫ К ИССЛЕДОВАНИЮ НАУКИ

5.1. Проблема социокультурной детерминации научного знания

Проблема целостного теоретического воспроизведения процесса развития научного знания имеет ряд аспектов. Науку принято рассматривать как систему знаний и как деятельность, направленную на добывание этих знаний (научное познание). Однако такое рассмотрение, характерное для методологических исследований, нельзя признать исчерпывающим, если ограничиться только когнитивными параметрами науки. Понять и объяснить процесс производства, функционирования и развития научного знания можно только в том случае, если учитывать не только познавательные, но и социокультурные характеристики этого процесса. Только такой подход позволяет выявить влияние социокультурной среды, в которую «погружена» наука, на ее когнитивные параметры. Другими словами, совершенно необходимо учитывать воздействие социальных и культурных факторов при теоретическом воспроизведении процесса развития научного знания.

Очевидно, что любое научное знание (в том числе, и естественнонаучное, и научно-техническое) является социальным по своей природе. Но не следует, однако, смешивать социальную природу познания с вопросом о его социальной детерминации.

Концепция социальной природы познания предполагает, что подлинным субъектом познания не может выступать отдельный, изолированный от общества индивид. В широком смысле таким субъектом является человеческое общество на том или ином этапе его развития. Отдельный индивид может включиться в познавательный процесс лишь при условии, что он обладает выработанными обществом материальными и духовными орудиями, средствами познания: соответствующими техническими устройствами (всевозможными приборами, компьютером и т. п.), языком, логикой, предшествующими знаниями и т. д.