Философия науки XIX-XX веков Позитивизм и постпозитивизм (стр. 5 )

Это тем не менее не означает, что Лакатосу действительно удалось объяснить процесс «симбиоза» научных исследовательских программ и возникновение новых программ. Ведь конкретный механизм этого процесса так и не был реконструирован.

В развитии любой научной исследовательской программы, согласно Лакатосу, можно выделить две основные стадии – прогрессивную и вырожденную. Для прогрессивной стадии характерна активная, стимулирующая роль положительной эвристики, которая должна «подстегивать» выдвижение расширяющих теоретическое и эмпирическое содержание гипотез. Однако, дойдя до своего «пункта насыщения», исследовательская программа, как правило, резко замедляет свой бег. Ее положительная эвристика все в большей степени теряет свою направляющую роль, и в итоге расширяющие эмпирическое содержание гипотезы уступают место уловкам, цель которых состоит лишь в приспособлении теории к фактам.

Здесь, однако, возникает законный вопрос: что представляет собой критерий, на основании которого можно было бы судить, на вырожденной или прогрессивной стадии находится та или иная научная исследовательская программа?

По мнению И. Лакатоса, этот критерий сводится к демаркации между прогрессивными и вырожденными сдвигами проблем. Сдвиг проблем прогрессивен теоретически, если каждая новая теория в серии имеет некоторое дополнительное теоретическое содержание, т. е. предсказывает что-то новое по сравнению с предшествующими или конкурирующими с ней теориями. С другой стороны, сдвиг проблем прогрессивен эмпирически только в том случае, когда нечто из дополнительного теоретического содержания каждой новой теории подтверждается экспериментально.

Однако этот критерий демаркации далеко не однозначно фиксирует границу роста научных исследовательских программ, поскольку добавление вспомогательных гипотез, обеспечивающих прогрессивный сдвиг, с одновременной коррекцией исходных предположений теоретически может продолжаться до бесконечности.

Поэтому Лакатос был вынужден допустить наличие более тесной, чем простая конъюнкция, связи между теориями научной исследовательской программы, которая внешним образом гарантировала бы непрерывность в развитии знания. Соответственно в этом случае возникает необходимость в положительной эвристике, поскольку в конечном итоге только эта эвристика обеспечивает непрерывность серии теорий, входящих в научную исследовательскую программу.

Однако введение понятия положительной эвристики, позволяя снять ряд проблем, связанных с появлением «парадокса присоединения», как это часто бывает, приводит к другого рода затруднениям. Так, согласно точке зрения Лакатоса, положительную эвристику следует рассматривать как своего рода план развития исследовательской программы, который сжато можно сформулировать в виде набора некоторых метафизических принципов. Но тогда рост знания, пусть даже и в ограниченном масштабе, оказывается по сути дела предопределенным процессом. В этом случае можно было бы говорить о наличии заранее предсказуемого естественного «пункта насыщения» в развитии любой научной исследовательской программы, без апелляции к каким-либо внешним по отношению к рассматриваемой программе факторам.

Лакатос первоначально был вынужден задать некоторую достаточно законченную систему знания, которая реализуется у него в понятии научной исследовательской программы. Это допущение позволяет формулировать строго определенную норму, критерий развития. Не будь этого организующего целого, научная исследовательская программа распалась бы на конгломерат ничем не связанных теорий.

Однако история науки дает немало примеров, когда развитие той или иной научной исследовательской программы занимало десятки лет, а то и столетия. За столь длительные периоды истории нередко менялись не только исходные предположения исследовательских программ, но и существенно обновлялся математический аппарат, что, в свою очередь, позволяло ученым дать принципиально иное изложение основным принципам развиваемой исследовательской программы. Характерный пример в этом отношении – последовательное развитие ньютоновской механики Л. Эйлером, Ж. Лагранжем ив. Гамильтоном. Разумеется, такого рода изменения не могут быть заранее спланированы даже весьма смелой положительной эвристикой.

По-видимому, под влиянием подобного типа соображений Лакатос позднее пришел к выводу, что безотносительно к внешним факторам нет и не может быть никакой естественной границы роста у научных исследовательских программ. Как он признает, «нет никакого естественного «пункта насыщения» ...теперь я использую это выражение иронически. Не существует никаких предсказанных или установленных ограничений человеческому воображению в изобретении новых увеличивающих содержание теорий или «искусству разума» в награде их некоторым эмпирическим успехом, даже если они ложны или даже если эта новая теория менее правдоподобна – в смысле Поппера,– чем ее предшественница».

В результате жесткость стандартов, первоначально накладываемых на положительную эвристику программ, была в значительной мере ослаблена. Тем самым допускалась ее гораздо большая гибкость, особенно в тот критический период, когда научная исследовательская программа вступает в вырожденную фазу своего развития. Тогда, по словам И. Лакатоса, «маленькая революция или творческий сдвиг в ее положительной эвристике может подтолкнуть ее опять вперед».

Однако ясно, что развитие знания не прекращается с реализацией какой-либо конкретной научной исследовательской программы. Каким же образом тогда осуществляется переход к новой исследовательской программе? Ведь ее формирование лежит вне поля приложения положительной эвристики старой программы?

Действительно, если, как считает Лакатос, граница роста научной исследовательской программы эвристически не может быть предсказана – она с успехом может стимулировать выдвижение своих собственных, заранее непредвидимых «вспомогательных гипотез и теорий,– то оказывается, что, оставаясь в рамках одной исследовательской программы, методологически просматривая ее как бы «изнутри» невозможно выявить механизм перехода этой программы на вырожденную стадию развития и закономерности смены научных исследовательских программ вообще, что, кстати говоря, является отличительной чертой прогресса в науке.

Конечно, существуют симптомы, косвенно подсказывающие ученым, что научная исследовательская программа вступила – или вступает – в вырожденную стадию развития. Такими симптомами могут быть, например, все увеличивающееся число гипотез, размножение несовместимых фактов, появление парадоксов и т. д. Однако наличие такого рода симптомов еще не может служить объективным и надежным основанием для отбрасывания научной исследовательской программы. По-видимому, такое объективное основание появляется только с момента возникновения соперничащей исследовательской программы, которая объясняла бы предыдущий эмпирический успех своей предшественницы и вытесняла бы ее способностью теоретически предсказывать неизвестные ранее факты в период своего роста.

Таким образом, только появление на научном горизонте равноценной замены как внешнего по отношению к рассматриваемой научной исследовательской программе феномена в конечном итоге дает объективное основание для методологического выбора теоретика и соответственно ставит на повестку дня вопрос о естественной границе роста этой программы.

В свете вышеизложенного представляется очевидным, что, например, вопрос о границе роста подправленной Лоренцем теории эфира не может быть корректно поставлен с методологической точки зрения без ссылки на возникновение специальной теории относительности.

Далеко не сразу и не всегда имеется непосредственная возможность убедиться, предсказывает новая теория ранее неизвестные факты или нет. Имеют место случаи, когда эта новизна может быть выявлена лишь после того, как пройдет сравнительно длительный период развития науки. При этом новая научная исследовательская программа первоначально может только объяснить уже известные факты каким-то новым способом. Так, например, в 1905г. и некоторое время спустя еще не было никаких специальных экспериментальных данных в пользу теории относительности по сравнению с подправленной теорией эфира, поскольку последняя также допускала чисто математический, дедуктивный вывод преобразований Лоренца, как и теория Эйнштейна. С другой стороны, кинетическая теория теплоты, по-видимому, даже значительно отставала от результатов, полученных в рамках феноменологической теории, вплоть до появления работ А. Эйнштейна и М. Смолуховского в 1905г.

Все это говорит о важности своего рода методологической терпимости при анализе конкурирующих научных исследовательских программ. Как справедливо замечает Лакатос, «нам не следует отбрасывать в зародыше исследовательскую программу просто потому, что она до сих пор не догнала мощную соперницу».

С другой стороны, методологически не оправдан также поспешный отказ от развития испытанной научно-исследовательской программы перед лицом первых успехов ее новой соперницы. Нередко на первых порах обе соревнующиеся исследовательские программы могут иметь дело с различными аспектами какой-либо области знания. Так, например, первый вариант корпускулярной теории Ньютона описывал явление рефракции света, а первая модель волновой оптики Гюйгенса – явление интерференции. Однако по мере своего прогрессирующею роста соперничающие исследовательские программы будут неминуемо вторгаться в область приложения друг друга. Именно в этот период резко возрастает роль четко спланированного эксперимента, в результате которого может временно победить одна из конкурирующих интерпретаций.

Но, разумеется, борьба между этими исследовательскими программами может продолжаться и далее. «Любой исследовательской программе, – считает Лакатос, – разрешается несколько таких поражений. Для ее возвращения нужно, чтобы она давала п или п + 1 увеличивающую содержание версию и верификацию некоторого своего нового содержания».

Наряду с отмеченными выше недостатками методологической теории Лакатоса, наиболее важным из которых, бесспорно, является ее отказ от попыток реконструировать генезис научных исследовательских программ, нельзя не отметить ряд несомненных достоинств, выгодно отличающих эту теорию как от концепции развития, разработанной в рамках стандартной гипотетико-дедуктивной модели, так и от ранней концепции роста знания Поппера. В этой связи хотелось бы обратить внимание на ту важную роль, которая отводится в методологии Лакатоса исследованию истории науки для создания теории развития знания и для методологического анализа науки вообще. Этот методологический анализ, проводимый в целях выяснения научности той или иной исследовательской программы, распадается, по мнению И. Лакатоса, на следующие этапы: выдвижение рациональной реконструкции; сравнение этой рациональной реконструкции с действительной историей соответствующей науки, а также критика рациональной реконструкции за отсутствие историчности и действительной истории за отсутствие рациональности.

В одной из последних работ «История науки и ее рациональные реконструкции» Лакатос делает ставку на решающую роль логико-методологических идеализаций для исследования реальных процессов развития научно-теоретического знания. Именно это обстоятельство дало повод Куну назвать логико-методологическую реконструкцию Лакатоса не столько историей науки, сколько «фабрикующей» примеры философией.

Собственная позиция Т. Куна относительно роли теоретического весьма двойственна и непоследовательна, поскольку он, с одной стороны, не отрицает теоретической «нагруженности» фактов науки, но в то же время отказывает в этом фактам истории науки.

Кун и признает, что «всякий историк вынужден отбирать и интерпретировать свои данные», это, по его словам, не означает, что «принятая историком философия задает все множество критериев, согласно которым он действует», поскольку в противном случае «совершенно непонятно, каким образом выбранные и интерпретированные данные могли бы оказывать обратное влияние на методологическую позицию историка и изменять ее». Другими словами, отсутствие механизма обратной связи, позволяющего корректировать исходные допущения логико-методологических идеализации, полностью исключает, согласно Куну, возможность применения таких идеализаций для анализа развития наука.

Но действительная эволюция методологического подхода Лакатоса свидетельствует как раз об обратном – о том, что, наполняя свою схему развития конкретным историческим содержанием, он был вынужден пойти на существенное ослабление жесткости первоначально предложенных им стандартов научности. Это, в свою очередь, привело к отказу от ряда нормативных правил в его концепции развития знания.

4.2. Томас Кун: историко-эволюционистское направление

в философии науки

Томас Кун () – американский историк науки. Основная работа «Структура научных революций» (1962г.). Критика попперианского демаркационизма со стороны представителей так называемой «исторической школы» (Т. Кун, С. Тулмин, П. Фейерабенд и др.) – попытка пересмотра основных абстракций, лежащих в основе образа науки и ее развития.

Исходным пунктом ревизии образа науки, созданного неопозитивистски-попперианской традицией, является вопрос: существуют ли универсальные и абсолютные внеисторические критерии, позволяющие всегда и независимо от конкретной исторической ситуации провести разграничительную черту между наукой и всем тем, что ею не является?

Традиционно-рационалистический взгляд на науку как на поступательную эволюцию знания, как на процесс постоянного, плавного, чисто количественного приближения к истине – взгляд, который разделялся неопозитивистами и трансформировался в негативистской концепции Поппера,– сталкивается с трудностью, на которую указывает Т. Кун в самом начале своей книги «Структура научных революций»: в каком отношении к науке находятся такие теории, которые в ходе дальнейшего развития оказываются отброшенными как устаревшие или ошибочные, например аристотелевская динамика, химия и термодинамика эпохи флогистонных представлений?

«Если эти устаревшие концепции следует назвать мифами,– рассуждает Кун,– то оказывается, что источником последних могут быть те же самые методы, а причины их существования оказываются такими же, как и те, с помощью которых в наши дни достигается научное знание. Если, с другой стороны, их следует называть научными, тогда оказывается, что наука включала в себя элементы концепций, совершенно несовместимых с теми, которые она содержит в настоящее время. Если эти альтернативы неизбежны, то историк должен выбрать последнюю из них. Устаревшие теории нельзя в принципе считать ненаучными только на том основании, что они были отброшены. Но в таком случае едва ли можно рассматривать научное развитие как простой прирост знания».

На первый взгляд может показаться, что в приведенном высказывании Кун лишь повторяет попперианские аргументы против индуктивистски интерпретируемого кумулятивизма. Действительно, Поппер не только не предлагает считать отброшенные теории ненаучными, а, напротив, считает их научными именно на этом основании. Однако почему они были отброшены? Для неопозитивистов здесь не было проблемы: опровергнутые теории отбрасываются потому, что в науке нет места ложным концепциям. Для попперианцев эти теории доказали свою принадлежность науке «посмертно», будучи опровергнуты опытом. Кун же подвергает сомнению то, что именно абсолютный и независимый опыт оказывается решающим судьей в вопросе о том, какие теории являются научными, а какие нет. Он ставит вопрос так: существует ли один и тот же опыт для всех теорий и всех исторических периодов развития науки?

Ответив отрицательно на этот вопрос, Кун тем самым разрушает исходную систему гносеологических и методологических абстракций критикуемого им образа науки. По мнению Куна, решающая роль в произнесении вердикта – научно или ненаучно – принадлежит субъекту научного познания. Поэтому нет смысла говорить о науке, абстрагируясь от ее субъекта, который имеет свои исторические характеристики. История теперь предстает не как внешний фон, на котором рациональная реконструкция призвана вычленять относящиеся к науке черты, а как история событий, связанных с деятельностью научных сообществ.

Историю науки Кун представляет как процесс конкурентной борьбы между различными научными коллективами (научными сообществами), объединенными специфической моделью научной деятельности. Под этой деятельностью он понимает прежде всего разрешение внутренних для данной модели задач, «головоломок». Победа в конкурентной борьбе приводит к временному господству данной модели (парадигмы) для всего научного сообщества. Период «нормальной науки» заканчивается, когда парадигма взрывается изнутри под давлением «аномалий» (проблем, не разрешимых с помощью данной модели), а также под воздействием конкурирующих парадигм, предлагающих свое решение этих проблем. Затем наступает «кризисный» период – различные парадигмы оспаривают друг у друга право на господство,– сменяющийся в свою очередь победой одной из них и новым периодам «нормальной науки».

Борющиеся между собой парадигмы «несоизмеримы». Этот важнейший тезис концепции Куна превращает ее в особое видение исторического процесса как дискретной последовательности периодов господства различных парадигм. Связь между ними может быть установлена только ретроспективной реконструкцией согласно предложенной Куном модели научной эволюции: парадигма – кризис – новая парадигма и т. д.

Однако такая реконструкция принципиально не может быть проведена с помощью универсальных критериев рациональности, ибо такие критерии возникают и уничтожаются вместе с породившими их парадигмами. В этом состоит главный и специфический момент всей доктрины «исторической школы»: критерии рациональности так же историчны, как оцениваемые с их помощью научные знания. Научно и рационально то, что принято в качестве научного и рационального данным научным сообществом в данный исторический период.

В истории науки нужно искать ответ на вопрос, что такое рациональность, причем всякий раз история будет давать различные ответы на этот вопрос. А это означает, что всякая попытка однозначного и универсального определения науки и научного знания, опирающаяся на какое-либо «априорное» истолкование рациональности, обречена на неудачу. Критерии рациональности – не надысторические и вневременные платоновские идеи, а реальные продукты реальных мыслительных процессов, подверженные историческим изменениям.

Таким образом, Кун отбрасывает абстракцию абсолютных и неизменных стандартов научности и рациональности и делает эти стандарты относительными. Каждая новая парадигма устанавливает свои стандарты рациональности, и со сменой парадигм происходит и смена стандартов. Отсюда следует, что граница между наукой и ненаукой также релятивизируется, ибо в каждую конкретную историческую эпоху эта граница проводится специфическим образом. Однако в пределах данной исторической эпохи в период господства определенной парадигмы устанавливаемые ею нормы рациональности носят всеобщий и непреложный характер.

Кун отказывается также от эмпирического фундаментализма, принимая тезис о «теоретической нагруженности» фактов науки. Анализируя понятие «научного данного», Кун проводит разграничение между внешними «стимулами», воздействующими на организм человека, и чувственными впечатлениями, которые представляют собой реакцию на «стимулы». В качестве «данных» или «фактов» выступают именно чувственные впечатления, а не внешние «стимулы». Какие чувственные впечатления получит ученый в той или иной ситуации, следовательно, какие «факты» он установит, определяется его воспитанием, образованием, той парадигмой, в рамках которой он работает.

Овладевая содержанием парадигмы, ученый в то же время учится видеть мир в свете этой парадигмы, преобразовывать поступающие «стимулы» в специфические «данные», имеющие смысл в ее рамках. Именно в этом смысле Кун говорит, что каждая парадигма формирует свой собственный мир, в котором живут и работают ее сторонники, что после научной революции ученые живут в ином мире. Поэтому в концепции Куна не факты, не эмпирические данные судят теорию, а, напротив, фундаментом познания оказываются основоположения теории, от которых существенным образом зависят получаемые учеными факты. Если в методологических концепциях неопозитивистов и Поппера субъект познания практически никак не учитывался и в принципе всегда мог быть элиминирован, то у Куна субъект познания неотделим от знания. В качестве субъекта познания у Куна выступает «научное сообщество». Это понятие оказывается даже более фундаментальным, чем само понятие парадигмы. С точки зрения Куна, нет и не может быть безличностного знания: всякое знание – это всегда знание того или иного сообщества ученых, и знание одного такого сообщества отнюдь не всегда будет знанием в глазах другого сообщества. Таким образом, в концепции Куна знание жестко связывается с субъектом; говорить о знании, не говоря в то же время о его субъекте, было бы бессмысленным.

С этим связан и отказ Куна от кумулятивизма при рассмотрении развития науки. С его точки зрения, знание, накопленное предшествующей парадигмой, отбрасывается в период ее крушения и установления господства новой парадигмы. Новая парадигма ничего не заимствует у старой – это касается не только законов, но даже фактов и проблем. В мире новой парадигмы все оказывается иным: законы и проблемы, методы их решения и получаемые факты.

В таком изображении история науки предстает как цепочка отдельных периодов развития, отделенных друг от друга пропастями катастроф – научными революциями. Через такую пропасть, по мнению Куна, нельзя перебросить никакого моста, ибо нет никаких возможностей установить связь между разными парадигмами. Сторонники конкурирующих парадигм не способны даже понять друг друга, так как говорят на разных языках и о различных вещах. Накопление знания в модели Куна возможно только в рамках отдельной парадигмы. Если же рассматривать процесс развития науки в целом, то мы обнаружим только изменение, но никакого накопления. Вместо абстракции качественной однородности знания Кун принимает абстракцию абсолютной различности научных знаний разных исторических эпох.

Что же касается отношения к эпистемологическим стандартам и нормам научной рациональности, то Кун отвергает их всеобщий и универсальный характер. С его точки зрения, сферой действия таких норм являются периоды «нормальной науки», но периоды научных революций нельзя объяснить с помощью каких-либо методологических принципов.

Кун выделяет несколько требований, которые современная методология устанавливает для научных теорий, в частности, точность, непротиворечивость, простота, плодотворность и т. п.

Эти требования играют важную роль при сравнении и выборе конкурирующих теорий. Однако он ставит вопрос: как отдельный ученый может использовать эти стандарты для конкретного выбора? И когда мы пытаемся ответить на этот вопрос, выясняется, что для реального выбора их недостаточно. «Когда ученые должны выбрать одну из двух конкурирующих теорий, два человека, принимающие один и тот же список критериев выбора, могут тем не менее прийти к совершенно различным выводам. Возможно, они по-разному понимают простоту или имеют разные мнения по поводу тех областей, с которыми должна согласоваться теория... Некоторые из различий, которые я имею в виду, являются результатом прежнего индивидуального опыта ученого. В какой части научной области он работал, когда столкнулся с необходимостью выбора? Как долго он в ней работал, насколько успешно и в какой степени его работа зависит от понятий и средств, изменяемых новой теорией?

Другие факторы, также имеющие отношение к выбору, находятся вообще вне науки».

Таким образом, Кун связал научное знание с конкретно-историческим субъектом – «научным сообществом». И это обстоятельство радикальным образом повлияло на образ науки: все стандарты и нормы рациональности релятивизируются. Каждое научное сообществ принимает свои собственные стандарты рациональности, нет абсолютных и неизменных фактов – каждая парадигма устанавливает свои собственные факты; развитие науки носит дискретный характер – плавное развитие в период «нормальной науки» обрывается революционным катаклизмом, разрушающим все предшествующее знание. Наука в изображении Куна представляет собой совокупность разобщенных и не понимающих друг друга научных сообществ, члены которых заняты решением «головоломок» по заранее заданным правилам. Граница между наукой и ненаукой становится весьма расплывчатой. В сущности, в основе куновской парадигмы лежат метафизические представления. И сама парадигма оказывается громадной метафизической системой, в которой все элементы вплоть до фактов пронизаны исходными метафизическими идеями.

Однако Кун еще не вполне освободился от демаркационистской идеологии. Он все-таки склоняется к тому, что демаркация между наукой и метафизикой должна быть установлена, хотя и неокончательная. Он предлагает свое основание для отделения науки от метафизики. Характерную особенность философии Кун усматривает в том, что в ней никогда не существовало единой общепризнанной концепции – парадигмы. Каждый крупный философ создает свою собственную философскую систему, и философия в целом всегда представляет собой поле битвы различных точек зрения. В науке же, по мнению Куна, плюрализм теорий и их взаимная критика чрезвычайно редки, обычное состояние науки характеризуется объединением всех исследований в рамках одной господствующей концепции: «Мы должны сказать, что именно устранение критического исследования знаменует переход к науке. Как только некоторая область совершила этот переход, критическая дискуссия возникает только в моменты кризиса, когда базис этой области опять подвергается опасности. Только тогда, когда ученые должны выбирать между конкурирующими теориями, они ведут себя подобно философам».

Таким образом, различие между философией и наукой Кун видит в том, что для первой характерным является плюрализм концепций и их взаимная критика, в то время как во второй этого нет: в периоды кризисов наука, вообще говоря, перестает быть наукой и уподобляется философии.

Итак, согласно мнению Куна, отличительным признаком науки является не рациональность (рациональной может быть и метафизика), а совокупность тех черт, которыми характеризуется «нормальная наука», т. е. деятельность научного сообщества в рамках единой парадигмы. Рациональность и научность в концепции Куна уже не отождествляются: в пределах «нормальной науки» рациональность определяется господствующей парадигмой – это научная рациональность. Однако наряду с ней существует и вненаучная рациональность, которая, по сути дела, совпадает у Куна со здравым смыслом. Отсюда следует, что образ науки в представлении Куна определяется уже не посредством ссылки на некоторые универсальные, наперед заданные критерии рациональности, а независимо от них.

4.3. «Эпистемологический анархизм» Пола Фейерабенда

Пол Фейерабенд () – американо-австрийский философ и методолог науки. Уроженец Вены, изучал историю, математику и астрономию в Венском университете. Научную карьеру начал в 1951, работая в Англии, с 1958 – в ряде северо-американских университетов и в университетских центрах Западной Европы. С 1967 Фейерабенд – профессор Калифорнийского университета (Беркли). Основные сочинения: «Против метода. Очерк анархистской теории познания» (1975), «Наука в свободном обществе» (1978), «Проблемы эмпиризма. Философские заметки» (1981) и др. В научном творчестве опирался на идеи критического рационализма (Поппер), исторической школы в философии науки (Кун), испытал влияние марксизма (В. Холличер) и идеологии контркультуры (Франкфуртская школа).

В 1970-е Фейерабенд создает концепцию «эпистемологического анархизма». Если Кун релятивизировал научное знание и принципы научной рациональности, связав их с научным сообществом, то П. Фейерабенд сделал последний шаг в этом направлении и заменил научное сообщество отдельным индивидом. Это и дало в итоге «эпистемологический анархизм».

Анархизм отвергает существование каких-либо общих норм и стандартов рациональности. Фейерабенд показывает, что все правила, формулируемые современными методологами, нарушались всегда и каждым ученым, внесшим вклад в развитие науки. Более того, развитие науки необходимо связано с нарушением общепринятых принципов и норм научной деятельности. Если рациональность состоит в следовании определенным правилам рационального действия, то в реальной науке рациональность, т. е. соблюдение определенных правил, смешана с иррациональностью, т. е. с их нарушением. И это неизбежно, ибо в противном случае наука вообще не смогла бы развиваться.

К какому же выводу в конечном итоге приходит Фейерабенд? «Познание не выражается в ряде совместимых теорий, приближающихся к некоторой идеальной концепции; оно не является постепенным приближением к истине. Познание представляет собой скорее возрастающий океан взаимно несовместимых (и, может быть, даже несоизмеримых) альтернатив, в котором каждая отдельная теория, каждая волшебная сказка, каждый миф являются частями одной совокупности, взаимно усиливают, дополняют друг друга и благодаря конкуренции вносят свой вклад в развитие нашего сознания. Ничто не является вечным, и ни одно мнение не может быть опущено в этом всеобъемлющем процессе. Эксперты и простые люди, профессионалы и любители, поборники истины и лжецы – все они участвуют в соревновании и вносят свой вклад в обогащение нашей культуры. Задача ученого состоит не в том, чтобы «искать истину», «восхвалять бога», «систематизировать наблюдения» или «улучшать предсказания». Все это – побочные эффекты деятельности, на которую главным образом направлено его внимание и которая состоит в том, чтобы «делать слабое сильным», как говорили софисты, и благодаря этому поддерживать движение целого».

Отличить науку в таком изображении от любой другой формы духовного общения людей, скажем от религиозных диспутов или обмена рассказами о своих душевных переживаниях, вряд ли возможно.

Неопозитивистов вдохновляло стремление жестко отделить науку от идеологии, религии, бессмысленной болтовни, спекулятивных или пропагандистских конструкций. Они попытались сделать это, окружив город науки стенами демаркационных установок, рвами правил и норм рациональности, воздвигнув бастионы методологических запретов и ограничений. Пришедшие на смену попперианцы и представители «исторической школы» постепенно стали разрушать стены, засыпать рвы, ослабляя жесткий демаркационизм неопозитивистов. Город ученых раздвигал свои границы, устанавливал связи с окружающими областями духовной культуры, наполнялся реальной жизнью. Но это стирание границ привело к тому, что город исчез. Наука полностью потеряла какие-либо определенные очертания, растворившись в духовной культуре общества и ее истории. Рассматриваемое направление западной методологии вновь возвратилось к тому, с чего когда-то начинали неопозитивисты. Круг замкнулся.

Концепция Фейерабенда представляет собой наиболее последовательное развитие и завершение тех тенденций, которые проявлялись уже в неопозитивизме и попперианстве. Изменение образа науки от логического позитивизма до эпистемологического анархизма, каким бы радикальным оно ни представлялось поверхностному наблюдателю, по существу, происходило на одной и той же философской основе.

Анархизм в понимании Фейерабенда малопривлекателен в политическом измерении, но незаменим для эпистемологии и философии науки. В русле основных идей постпозитивизма Фейерабенд отрицает существование объективной истины, признание которой расценивает как догматизм. Отвергая как кумулятивность научного знания, так и преемственность в его развитии, Фейерабенд отстаивает научный и мировоззренческий плюрализм, согласно которому развитие науки предстает как хаотическое нагромождение произвольных переворотов, не имеющих каких-либо объективных оснований и рационально не объяснимых.

Развитие научного знания, по Фейерабенду, предполагает неограниченное приумножение (пролиферацию) конкурирующих теорий, взаимная критика которых стимулирует научное познание, а успех любой из них определяется умением автора-одиночки «организовать» его.

Так как наука не является единственной или предпочтительной формой рациональности, то источником альтернативных идей могут быть любые вненаучные формы знания (магия, религиозные концепции, здравый смысл и т. д.). Столь же правомерно, считает Фейерабенд, и теоретическое упорство авторов научных концепций, т. е. отказ от альтернатив в познании независимо от критики создаваемых научных теорий. «Поиск обретает несколько направлений, возникают новые типы инструментов, данные наблюдений входят в новые связи с иными теориями, пока не установится идеология, достаточно богатая, чтобы снабдить независимыми аргументами каждый факт... Сегодня мы можем сказать, что Галилей был на верном пути, ибо его напряженные усилия в направлении весьма странной для того времени космологии дали в конце концов все необходимое, чтобы защитить ее от тех, кто готов поверить в теорию, если в ней есть, например, магические заклинания или протокольные предложения, отсылающие к наблюдаемым фактам. Это не исключение, а норма: теории становятся ясными и убедительными только после того, как долгое время несвязанные ее части использовались разным образом. Абсурдное предвосхищение, нарушающее определенный метод, становится неизбежной предпосылкой ясности и эмпирического успеха».

Отрицая единые методологические стандарты и нормы научного познания, Фейерабенд приходит также и к методологическому плюрализму. «Может быть успешным любой метод», – постулировал свое кредо Фейерабенд. «Все дозволено» – универсальная норма познания. Исходя из факта теоретической нагруженности языка научных наблюдений, он высказывает сомнения в возможности эмпирической проверки научных построений и настаивает на принципиальной несоизмеримости научных теорий (например, общих космологических картин реальности) ввиду невозможности сравнения их с общим эмпирическим базисом.

Согласно Фейерабенду, гипотетико-дедуктивная модель объяснения опирается на неприемлемое допущение о том, что значения терминов остаются инвариантными в ходе всего процесса объяснения. Реально же, с точки зрения Фейерабенда, то обстоятельство, что, принимая новую теорию, мы одновременно трансформируем понятия и «факты», из которых исходили ранее. Новые теории, по мысли Фейерабенда, всегда несовместимы со старыми теориями и включают в себя отрицание последних. Наш повседневный язык включает в себя теории, вследствие чего мы не в состоянии избежать теоретических допущений, ограничиваясь исключительно употреблением понятий, включенных в повседневные дескриптивные выражения. (В этом контексте Фейерабенд четко оппонирует представителям философии обычного языка.) У Ньютона, по мнению Фейерабенда, «формы, массы, объемы и временные интервалы – фундаментальные характеристики физических объектов, в то время как в теории относительности формы, массы, объемы и временные интервалы суть связи между физическими объектами и системами координат, которые мы можем менять без какой бы то ни было физической интерференции». (Поппер подчеркивал некорректность такого подхода: несоизмеримость может быть присуща лишь религиозным и философским системам; теории же, предлагающие рациональное решение аналогичных проблем, могут сопоставляться.)

К тому же, по мнению Фейерабенда, поскольку знание идеологически нагружено, постольку борьба альтернативных подходов в науке во многом определяется социальными ориентирами и мировоззренческой позицией исследователей. Ввиду этого, по Фейерабенду, каждый исследователь вправе разрабатывать свои концепции, не сообразуясь с какими-либо общепринятыми стандартами и критикой со стороны коллег. Авторитаризм в любой его форме недопустим в научной идеологии. В «свободном обществе», идею которого отстаивал Фейерабенда, все традиции равноправны и одинаково вхожи в структуры власти. Свобода – продукт разновекторной активности индивидов, а не дар амбициозных теоретических систем, исповедуемых власть предержащими. «Релятивизм пугает интеллектуалов, ибо угрожает их социальным привилегиям (так в свое время просветители угрожали привилегиям священников и теологов). Народ, долго тиранизированный интеллектуалами, научился отождествлять релятивизм с культурным и социальным декадансом. Поэтому на релятивизм нападают и фашисты, и марксисты, и рационалисты. Поскольку воспитанные люди не могут сказать, что отвергают идею или образ жизни из-за того, что те им не по нраву (это было бы постыдно), то они ищут «объективные» причины и стремятся дискредитировать отвергаемый предмет».