Актуальные проблемы интернационализации и глобализации (стр. 4 )

Промышленная политика, ориентированная на стимулирование инноваций, невозможна без соответствующей социальной политике, направленной на развитие главного ресурса экономики – человека. Отсюда – значительное увеличение во всех экономически передовых странах затрат на образование, здравоохранение, социальное обеспечение. Общее увеличение роли государства в экономике находит выражение в динамики доли государства в ВВП. Если до Второй мировой войны в развитых странах она составляла в среднем 20%, то к середине 90-х годов – 47%.

Отличительной особенностью оптимальной стратегии государства в условиях глобализации является то, что оно не подминает под себя общество, а все более тесно кооперируется с ним, делегируя часть своих полномочий местному самоуправлению и организациям гражданского общества. Тесное сотрудничество государственных органов с профсоюзами, ассоциациями предпринимателей, экологистами, другими общественными организациями позволяет консолидировать общество, активизировать творческие силы нации на самом низовом и массовом уровне, адекватно подходить к решению обостряющихся социальных проблем, эффективно контролировать действия бюрократического аппарата и бороться с коррупцией. Это позволяет говорить о наметившейся тенденции к социализации государства в ответ на вызов глобализации, что является предпосылкой успешной интеграции национального общества в мировое сообщество. Парадокс глобализации в том, что чем богаче и крепче внутренние связи общества, чем выше степень его экономической и социальной консолидации и чем полнее реализуются его внутренние ресурсы, тем успешнее оно способно использовать преимущества интеграционных связей и адаптироваться к условиям глобального рынка.

Поиск нового качества глобализации32

Дискуссия по проблемам современной глобализации концентрируется в основном на анализе ее экономических и технологических составляющих - повышении трансграничности мирового производства, возрастании в нем удельного веса международной торговли, усилении и космополитизации финансовых потоков, резком повышении скорости обмена информацией. Такой акцент понятен, поскольку эти категории мирового взаимодействия наглядны, поддаются количественному выражению.

Труднее обстоит дело с выявлением нового качества глобализации и ее влияния на мировые социально-политические процессы, на традиционные сферы международных отношений, такие, например, как проблемы войны и мира. Обычно строится следующая доказательная цепочка: глобализация ведет к усилению экономической взаимозависимости, что генерирует военно-политическую стабильность, поскольку военные конфликты могут разрушить мировую экономическую структуру с равно плачевными результатами, как для инициаторов, так и для жертв таких конфликтов.

Но оппоненты этой точки зрения не без определенных оснований указывают на то, что наблюдаемая сегодня глобализация - явление не новое, а всего лишь очередной этап процесса, уходящего корнями в эпоху великих географических открытий и начальной колонизации. На доводы об уникальной степени нынешней экономической взаимозависимости мира они отвечают напоминанием о том, что в конце XIX - начале ХХ века степень экономического взаимодействия стран европейского континента была выше нынешней глобальной.

Финансовые потоки между европейскими экономиками к 1914 году достигли интенсивности, которая в настоящее время еще не превзойдена, а торговый оборот составил 33 процента от совокупного валового продукта. Выше был и уровень миграционных потоков. И, тем не менее, та высочайшая степень экономической взаимозависимости европейского сообщества не предотвратила развязывания Великой войны, впоследствии названной первой мировой.

Скептики считают преувеличенными и утверждения об уникальности нынешнего этапа глобализации ввиду совпадения ее с технологическими революциями, в частности, с информационной. Компьютеризация и интернетизация мира привели, по их мнению, к значительному повышению скорости и объемов информационных потоков по сравнению с теми, которые сформировались после изобретения телеграфа и радио, но не изменили качества информационного взаимодействия.

("16") Среди доводов в пользу действительно революционного характера технологической глобализации сегодняшнего мира можно сослаться на изобретение ядерного оружия, которое качественно повысило взаимосвязанность мирового сообщества перед угрозой взаимного и всеобщего уничтожения, поскольку ядерное оружие упразднило институт победы, без которого война становится иррациональной. Но и у этого довода есть свой контраргумент. Уже к концу ХIХ века в Европе сложилась ситуация, позволившая наиболее дальновидным исследователям говорить об иррациональности любого крупномасштабного военного конфликта в Европе. Например, в 1898 году российский исследователь Иван Станиславович Блиох опубликовал многотомное исследование "Будущая война в техническом, экономическом и политическом отношениях", главный вывод которого заключался в том, что экономическая взаимозависимость Европы, развитие сети железных дорог, повышение поражающей силы вооружений делали войну катастрофической. В том плане, что потери и разрушения не только побежденных, но и победителей превзойдут любые мыслимые плоды победы. Больше того, Блиох предсказал, что результатом будущей войны может стать саморазрушение социальных основ государственности, то есть революции. Но и это знание не предотвратило Великую войну в Европе.

Некоторые исследователи усматривают новое качество нынешнего этапа глобализации в росте числа негосударственных участников (актеров) мировых экономических и политических процессов, а также в формировании "мировой паутины" негосударственных режимов управления миром (world governance). Под режимами при этом понимаются наборы зафиксированных или подразумевающихся принципов, норм, правил и процедур принятия решений, вокруг которых группируются ожидания актеров в какой либо области международных отношений. Признаком нового качества такого внегосударственного взаимодействия в региональном или мировом масштабе считается вроде бы очевидное сокращение государственных суверенитетов. Но зловредные критики глобализации и на это отвечают утверждениями, что негосударственные участники международных отношений существовали с незапамятных времен, сегодня играют периферийную роль по сравнению с государствами, а стержневым в области международных отношений остается традиционный режим международного (межгосударственного) публичного права.
В ряде исследований можно встретить предположение, что сумма указанных новых свойств глобализации, хотя и имеющих в основном количественное отличие от процессов, имевших место в прошлом, переходит сегодня в новое качество, создавая новую трансграничную структуру, которая функционирует, игнорируя государства и государственные границы. Но этот тезис так же трудно доказать, как и легко опровергнуть.

Возможно, новое качество современной глобализации удалось бы выявить более рельефно при рассмотрении ее комплексно в увязке с действительно новым явлением в мировой политике - достижением демократией "критической массы" превосходства над автократией. В конце ХХ века произошло событие из разряда тех, к которым применимо определение "впервые в истории человечества". С конца XVIII до начала ХХ веков число демократических государств достигло 13. За первую половину ХХ века их число удвоилось. В 1992 г., по данным "Фридом Хаус", из 183 государств мира демократическими были уже 91 страны, а еще 35 находились в "серой зоне" между демократией и авторитаризмом. С той поры часть демократического массива сползла назад к автократии. Ряд государств, ставших на путь демократического транзита, застрял на нем, достигнув лишь уровня неконсолидированных "избирательных демократий". Но значительное число продвинулось по этому пути. Самое же главное для определения качественно нового мирового "баланса сил" между демократией и авторитаризмом заключается не только в существенном сокращении ареала автократии, но и в дезинтеграции ее организационного - идеологического ядра - "мировой социалистической системы" и ее попутчиков в третьем мире.

Итак, можно предположить, что впервые в истории мировая демократия превзошла мировую автократию по совокупному экономическому, технологическому, военному и духовному потенциалу. К этому надо добавить очевидную тенденцию к интеграции мировой демократии и сохранение раздробленности остатков автократического лагеря. Попутно хотелось бы заметить, что появившееся недавно деление мира на Север и Юг справедливо лишь частично. При значительной "гомогенности" Севера теоретические попытки формально объединить в единое целое разнородные по экономической, политической сущности с различными векторами движения страны "Юга" представляются искусственными. На это, в частности, указывает затухание активности "группы 77" и "движения неприсоединения".

Что же следует из этого нового феномена изменения "баланса сил" между демократией и авторитаризмом для международных отношений? Если рассматривать последние как развивающиеся по парадигме "реалполитики", то никаких существенных изменений ожидать не следует. Действительно, "реалполитики" видят международные отношения как борьбу любых и всех государств за безопасность и влияние в анархичном мире независимо от их внутреннего политического устройства. Да и "либералы", признавая, что поведению демократических и авторитарных государств в международных отношениях свойственны существенные различия, не заостряют внимание на них, сосредотачиваясь в основном на проблемах смягчения анархичности системы на путях взаимодействия любых государств - как демократических, так и авторитарных.

Если же предположить, что различия внутреннего политического устройства проецируются на внешнеполитическое поведение государств, то изменение "баланса сил" между демократией и автократией изменяет и характер международных отношений. А такое допущение возможно по ряду причин. Марксизм, особенно в интерпретации Ленина как раз и исходил из того, что, если говорить упрощенно, внешняя политика является продолжением внутренней. Если допустимо на время оставить в стороне положения марксизма о классовой сущности внутренней и внешней политики, то интересным представляется положение о том, что новое более высокое качество экономической и политической организации общества (в представлении марксистов социализма и социалистической демократии над капитализмом и буржуазной демократией) создаст новое качество его внешней политики и отношений между такими обществами. Кстати, не менее интересными в свете нынешней глобализации выглядят и утверждения марксистов об интернационализации мира, об отмирании государства.

Во-вторых, что более существенно, накопленный массив фактических данных о поведении государств в международной сфере позволяет сделать вывод о том, что демократические государства ведут себя иначе, чем авторитарные. В частности, на сегодняшний день многими исследователями, в том числе и из лагеря "реалполитики", как факт принимается положение о том, что демократические государства никогда (или, как правило) не воюют друг с другом. Больше того, некоторые исследователи утверждают, что особенности внешнеполитического поведения демократий проявляются не только в отношениях друг с другом, а в принципе, поскольку, как считает Р. Руммель, "свобода противодействует насилию". В более поздних исследованиях подробно анализируются возможные корни родового отличия внешних политик демократии и авторитаризма - культурно-нормативные и структурно-институциональные.

Но для целей анализа связи демократии и глобализации важнее рассмотреть корреляцию между демократией и экономическим развитием, идея которой была выдвинута еще в 50-х годах Сеймуром Липсетом.

Истории известны случаи, когда рывки экономического развития имели место в политической структуре авторитаризма и даже тоталитаризма. Например, в Германии после прихода Гитлера к власти, В СССР в годы первых сталинских пятилеток. Значительными темпами развивается в последнее десятилетие экономика Китая. Неплохих экономических результатов добился режим Пиночета в Чили. Экономический рост на протяжении ряда лет соседствовал с серьезными элементами авторитаризма во внутренней политике ряда новых индустриальных держав, например, "азиатских тигров". Но германский экономический бум объяснялся резким скачком милитаризации и эксплуатации завоеванных экономик. Сталинские пятилетки - в большой степени результат разорения деревни. "Китайское экономическое чудо" порождает все большую напряженность между однопартийной системой и капитализирующейся экономикой. Уход режима Пиночета в большой степени был вызван необходимостью поддержки экономического роста демократизацией политических институтов. Азиатский финансовый кризис больнее всего ударил по тем государствам, в которых в большей степени сохранялись элементы авторитаризма под прикрытием своеобразия "азиатской модели" демократии.

В подавляющем же большинстве стран демократия и экономика при определенных тактических колебаниях стратегически развивались во взаимодействии. Вопрос о первичности демократии или экономического прогресса так же сложен, как проблема первичности курицы или яйца. Но взаимосвязь между ними очевидна, хотя бы из распределения долей демократии и авторитаризма в мировом валовом продукте. и Майкл Альварес продемонстрировали, что в истории ни одна из стран с доходом в 6000 и больше тысяч долларов на душу населения (по паритету покупательной способности 1992 г.) не скатилась от демократии к авторитаризму. Кроме того, прогресс постиндустриальной экономики, базирующейся на интеллекте человека, требует соответствующей политической и моральной среды, которую демократия при всех ее недочетах обеспечивает лучше автократии. Необходимая для роста экономическая либерализация неизбежно влечет за собой либерализацию политическую. Наконец, в последнее десятилетие произошел слом прежней философии развития на путях импортозамещения и тарифной защиты экономического суверенитета большим числом государств бывшего "третьего мира" в пользу осознания необходимости включения в открытый мировой процесс торговли, финансирования и передачи технологий. А поскольку ядром этой системы является либеральный капитализм, включение в нее означает принятие не только экономических, но и политических закономерностей ее функционирования.

Следует отметить, что помимо объективного взаимодействия процессов экономической глобализации и расширения поля демократии наблюдается целенаправленное воздействие на эти процессы с целью их продвижения и взаимной увязки со стороны политического руководства Запада, в первую очередь Соединенных Штатов. Очевидно, что определенная часть усилий по продвижению демократии в мире объясняется понятным желанием идеологически поддержать свою социально-политическую систему. Но западные политики раньше ученых пришли к прагматическому выводу о том, что расширение демократии повышает их собственную безопасность и международную стабильность. В годы холодной войны они часто исходили из логики силового противостояния с другим конкурирующим полюсом. Нередко эта логика приводила к поддержке авторитарных режимов, если по выражению , эти "сукины сыны" были на их стороне.

Но конкретный опыт продвижения после Второй мировой войны демократии в Германии, Японии и ряде других стран показывал, что отношения даже с традиционными "геополитическими" врагами, вставшими на путь демократии, начинают качественно меняться. Расширение поля демократии осознавалось не столько как мессианство, сколько как средство обеспечения своих собственных национальных интересов. Поэтому можно утверждать, что после второй мировой войны задача содействия демократии оставалась весьма существенной во внешнеполитической стратегии Запада. Даже во времена Никсона, когда интеллектуальным гуру внешнеполитической стратегии США и в большой степени всего Запада стал убежденный "реалполитик" Генри Киссинджер.

После окончания холодной войны, на фоне расширения поля демократии и его интеграции, сокращения и дробления структуры авторитаризма компонента продвижения демократии во внешней политике ведущих западных стран еще более усилилась. Администрация президента Клинтона выдвинула идею расширения поля демократии (Democratic Enlargement) во главу своей внешнеполитической стратегии. Выступая в 1994 г. с Посланием о положении страны он обосновал необходимость этого, подчеркнув, что " демократии не нападают друг на друга". Одним из побочных проявлений этого нового акцента политики, направленной на расширение поля демократии, стала идея вмешательства по гуманитарным соображениям. Суть ее не только в помощи народам, терпящим гуманитарные катастрофы, но часто и в противодействии авторитарным режимам, приведшим к таким катастрофам. Надо сказать, что и в этом частном случае прослеживается взаимосвязь между экономической глобализацией и демократизацией: и та, и другая размывают экономическую и политическую составляющие государственного суверенитета.

По новому встает и вопрос отношения между демократией и авторитаризмом в условиях глобализации. Подавляющее большинство авторитарных государств вынуждено включаться в процесс глобализации для того, чтобы не отстать от мирового экономического процесса, обеспечить определенный уровень экономического благосостояния для своих обществ и технологической базы для своего режима. В условиях информационной глобализации почти ни одно государство не может оградить свое население от сравнения уровней благосостояния в собственной стране и за рубежом с неизбежными выводами о корреляции экономических результатов с политическим устройством. В свою очередь буржуазные демократии, составляющие ядро процессов глобализации, целенаправленно вовлекают автократии в эти процессы. И не только по экономическим соображениям расширения рынка и максимализации прибыли. В этом присутствует и "корыстный" политический расчет. Вовлеченность автократий и транзитных режимов в процесс глобализации ограничивает их агрессивность, поскольку последняя ставит под угрозу конкретные экономические плоды участия в этом процессе. Кроме того, участие в глобализации требует экономической либерализации, которая в долгосрочном плане неизбежно входит в противоречие с политической системой автократии. Поэтому наряду с целью расширения поля демократии (Enlargement) во внешнеполитической стратегии Запада присутствует вторая задача "вовлечения" авторитарных и транзитных режимов в процесс мирового взаимодействия (Engagement) прежде всего в процесс экономической глобализации.

Таким образом, действительно новое качество современного этапа глобализации можно определить при рассмотрении ее экономических и технологических составляющих во взаимосвязи с политическими процессами. Прежде всего, с процессом демократизации.

Проблемы эволюции международных отношений в контексте глобализации33

Распад биполярной основы системы международных отношений и процесс глобализации, выдвижение ее в число ведущих тенденций, совпав по времени, создали качественно новую ситуацию в международных отношениях. Появился целый ряд проблем, требующих либо новой разработки, либо уточнения их прежней интерпретации.
Современные международные отношения потенциально многовариантны в своей дальнейшей эволюции. Ее предопределяют две тенденции: собственная логика движения международных отношений, основой и побудительной силой которых выступают национальные интересы, и общемировые тенденции. После разрушения блокового противостояния последние проявляются как никогда сильно. Переплетение данных тенденций создает немало политических загадок.

Трудно сегодня определить, как долго будет длиться переходное состояние международных отношений. "Родимые пятна" предыдущей эпохи заметны невооруженным взглядом и в то же время открылись перспективы нового мироустройства. Необходимо учитывать, чтобы не было путаницы, что глобализация и дальнейшая эволюция международных отношений - это два взаимопересекающихся, но все же самостоятельных процесса. Каждый из них имеет свои корни, свои внутренние побудительные факторы развития.

В основе международных отношений - национальные интересы государств. Глобализация, оказывая воздействие на них, трансформирует их содержание, особенно в экономической и финансовой сфере, но вовсе не отменяет и не заменяет их. И не снимает различий между ними, но расширяет поле их совместимости, их консолидации в целях развития, обеспечения безопасности и стабильности. Было бы грубой ошибкой игнорировать самостоятельность этих двух процессов. Это замечание необходимо, поскольку имеются попытки растворить международные отношения в волнах глобализации, придавая последней супердоминирующую значимость.

Процесс глобализации нуждается в расшифровке также с точки зрения ее соотношения с интернационализацией. Необходим анализ такого явления как взаимозависимость, ее воздействия на поведение государств. Какие новые зависимости создает глобализация? Наконец, как сочетается с глобализацией фрагментация и регионализация - в чем предметно это просматривается, тем более под углом возрастающей взаимозависимости?

("17") Утверждается, что глобализация создает новую мировую политику. На этом утверждении согласие кончается. Заметны две крайности в интерпретации: одна из них заключается в том, что в мире ничего не меняется и государство, его суверенитет и интересы остаются абсолютными исходными величинами в развитии международных отношений; другая - что эра государств, национальных интересов завершается. Представляется, что одно из позитивных последствий глобализации - возросшая многовариантность реализации национальных интересов государств-членов мирового сообщества. Снимается прежняя ограниченность в выборе. Диверсификация политических и экономических связей проявляется все сильнее, она характерна даже для членов военно-политических альянсов. Формирующаяся многополюсность отказывает широкий диапазон политической самостоятельности государств, не всегда детерминированной экономическими факторами. И поэтому, нужно помнить о новых возможностях государств в реализации их национальных интересов. Но верно и другое - глобализация предоставляет также возможность манипуляций, упрощения происходящей трансформации мирового сообщества.

Россия сделала ставку на многополюсный вариант развития международных отношений, получивший впоследствии оформление в качестве официальной доктрины российской внешней политики.

Многополюсное мироустройство уже сейчас реальность. Многополярность, кстати, существовала и во времена биполярности, только тогда все многообразие мирового развития сводилось к простым формулам взаимоотношений между двумя военно-политическими блоками и их лидерами. Как только биполярность сошла со сцены мировой политики, игра национальных интересов сразу приобрела новые и интересные грани. Многие государства, находящиеся в структурах, существование которых было продиктовано логикой блокового противостояния, почувствовали себя неуютно. Но "тени прошлого" исчезают медленно. Тем не менее, прежняя однобокая ориентация государств постепенно размывается: ни один национальный интерес не может быть полновесно реализован в условиях или рамках односторонней зависимости. Особенно это касается крупных государств, к коим относится естественно и Россия.

Ориентация российской внешней политики утверждения многополюсного варианта развития международных отношений подвергается нередко, и это надо признать, острой и резкой критике, по сути, отвергающей ее правомочность. Так, Н. Загладин утверждает, что она "еще меньше соответствовала его (мирового развития) реальностям, чем идея американского лидерства. Она механически переносит объективно существующее и не требующее доказательств культурное, цивилизованное многообразие мира на экономические и военно-политические реалии"34. Ряд политологов также считает, что концепция многополюсного мира не предлагает рецепты для решения проблем XXI в. и имеет конъюнктурное значение в контексте противостояния Соединенным Штатам Америки.

Более точной представляется оценка И. Куклиной, которая полагает, что она (многополярность) не исключает вероятностного характера процесса формирования полюсов и в то же время "продолжает" историю, предлагая ограниченную множественность глобальных центров. И. Куклина делает важное замечание, с которым нельзя не согласиться: концепция многополюсности - лишь инструмент, пригодность которого будет определяться ходом глобального развития, а ее фетишизация может увеличить риски внешнеполитических просчетов. Фетишировать действительно не стоит. Но при этом в стороне остается другое: многополярность - это еще и конструкция мироустройства, параметры которой формируются над действием разнообразных факторов.

Упования на многополюсность - это утешительная сказка, считает Л. Ионин35. Это, мол, реакция на потерю Россией статуса сверхдержавы (тут явно подмена предмета анализа - речь ведь идет о России конца ХХ в., а не СССР, который и сверхдержавой-то был в ограниченном объеме и скорее выступал в таком качестве как лидер противоположного лагеря - Л. К.). Да и вообще, пишет указанный автор, призывы к многополюсности ничего не способны изменить, будет ли мир объявлен многополюсным или нет - практически остается один-единственный полюс силы: это США "с примыкающими к ним индустриальными странами Запада". Л. Ионин объявляет многополюсность не только неправильной, но и вредной для национальных интересов России, а всю проблему средств их обеспечения сводит к идеологии прав человека.

Можно продолжать этот ряд суждений относительно многополюсности, но важно иное. Многополюсность - это действительно какая-то искусственно сконструированная, а посему придуманная схема или эта реальность современной системы международных отношений, которую многие политики и специалисты в этой области определяют как переходную. По многим признакам это все же реальность. Ее формируют, во-первых, как раз экономические и военно-политические факторы, а не культурное многообразие мира, которое сопрягается скорее с цивилизационными, а не "полюсными" чертами. И потому нет и речи о механическом переносе одного на другое, как полагает Н. Загладин. Во-вторых, она де-факто учитывает сложившиеся центры влияния и притяжения в международных отношениях, а также новые, нарождающиеся "полюсы" региональной и субрегиональной значимости. И, в-третьих, многополюсность не только "продолжает" (И. Куклина) историю, но и реагирует на глобализацию, ее последствия для международных отношений. В-четвертых, она открывает перспективы демократизации и гуманизации международных отношений.
На основании этого можно говорить не об очередной идеологической схеме, а объективном состоянии международных отношений, которое постепенно вызревало еще в недрах "холодной войны", но отчетливо проявилось после ее окончания и поэтому многополюсность представляет собой вполне реальную перспективу дальнейшей эволюции современного мира. Выше уже отмечалось, что современные международные отношения эпохи глобализации потенциально многовариантны. Это касается и возможных конфигураций многополюсности. Источником выступает глобализация, меняющая экономическую, социальную, культурную и информационную среду обитания человека. Она ведет, с одной стороны, к возрастанию взаимозависимости между странами в реализации их национальных интересах практически во всех измерениях, а с другой, в силу своего многослойного и многоформатного характера, к неравномерному развитию мирового сообщества.

Неравномерность процесса глобализации наиболее зримо проявляется в формировании интеграционных экономических полюсов, для которых характерна достаточно высокая степень плотности хозяйственных связей и комплексная взаимозависимость. Именно они занимают сегодня ведущие позиции в мировой экономике. Поэтому когда США характеризуют как супердержаву, то при всей значимости этой страны не следует забывать, что на ее долю приходится чуть более 20% мирового ВВП.

Сейчас в мире существует несколько десятков интеграционных экономических коалиций. Имеют они различную степень зрелости. Наиболее продвинутый - в рамках Европейского Союза, который поставил перед собой цель оформиться в качестве полноценного политического субъекта и полюса международных отношений с единой валютной, экономической внешней и оборонной политикой. Это будут консолидированные интересы и функции государств - членов ЕС. В определенной мере мы являемся свидетелями уникального исторического эксперимента, рождения в Европе своего рода кооперативной супердержавы новой разновидности.

Интеграционные тенденции на региональном и субрегиональном уровнях - вообще характерная черта развития международных отношений, особенно в последние два-три десятилетия. Они качественно меняют структуру и направленность международного сотрудничества. К этому добавляется развитие связей на межинтеграционном и межрегиональном уровнях. Убедительные свидетельства тому - набирающее обороты сотрудничество между Евросоюзом и латиноамериканскими интеграционными группировками, между региональными организациями Европы и Азии, АТР и Латинской Америкой. Экономическое мировое пространство постепенно будет складываться, видимо, как результат взаимодействия интеграционных объединений.

Преимущества глобализации реализуются именно на интеграционном и региональном уровнях. Одновременно интеграция позволяет смягчить негативные аспекты глобализации, поскольку на этом уровне появляется возможность создания кооперативных механизмов управления этими процессами, снижая издержки глобализации для национальных государств. Следовательно, интеграционные объединения выполняют определенные защитные функции. На глобальном же уровне еще не сложились механизмы управления этими процессами. Иными словами, на интеграционном уровне управляемость осуществляется или может осуществляться более успешно, чем на национальном и глобальном. Межрегиональные связи также можно смотреть в контексте формирования способов регулирования процессами глобализации. Совершенно очевидно, что экономическая интеграция требует все более интенсивной координации действий государств в политической сфере.

Суммируя краткий анализ этих явлений, хотелось бы обратить внимание, прежде всего, на региональное измерение многополюсности, сформировавшиеся в ее рамках интеграционные альянсы, их возрастающее влияние на поведение государств. Объединительные и защитные их функции должны быть предметом анализа под углом эволюции современных международных отношений.

Разумеется, не все существующие экономические группировки могут стать "полюсами" мирового класса, но их региональную или субрегиональную значимость нельзя игнорировать. Многополюсность современных международных отношений - это ограниченная множественность "полюсов". И ни один из существующих полюсов не обладает абсолютными возможностями. Возьмем экономическую сферу международных отношений. В течение последних двух десятилетий ситуация здесь кардинально изменилась, и сегодня на экономическом пространстве на долю США и Евросоюза приходится почти по 21% мирового ВВП, доля Японии, Китая и АСЕАН составляет более 20%. Прогнозные оценки показывают, что к 2015 году доля США будет относительно уменьшаться, это же касается и ЕС. Увеличится вес Китая и Японии, в целом азиатской группировки - на ее долю будет приходиться фактически четверть мирового ВВП.

На этом поле Россия - малозаметная величина (чуть более 1,5% мирового ВВП), но она остается страной нереализованных возможностей: обладает 15-20% прогнозных запасов нефти, 42% газа, 43% угля. По абсолютному размеру ВВП Россия находится во второй десятке наиболее развитых стран. Интеллектуальная собственность страны оценивается в 400 млрд. долларов. Значителен потенциал в области высоких технологий.

К экономической многополюсности может добавиться валютная. Это уже очевидная тенденция. Сейчас мировая валютная система привязана к американской валюте - более половины мировых торговых расчетов осуществляется в долларах, что обеспечивает США значительные преимущества. На долю же валют ведущих стран ЕС - только четвертая часть. Планы Евросоюза ввести собственную единую валюту в случае их реализации устранят сложившуюся асимметрию, подорвут стратегические позиции США, сузят "жизненное пространство" доллара. Далеко идущие последствия для американского доллара может иметь консолидация азиатских стран в финансовой сфере. Именно об этом свидетельствует "Чиенгмайская инициатива" министров стран АСЕАН, Республики Корея, Японии и КНР, результатом которой станет создание Азиатского валютного фонда. Как видим, и в данной сфере международных (финансово-экономических) отношений идет размывание валютной однополюсности.

Однозначное доминирование США наблюдается, безусловно, в военной области и сфере современных высокотехнологических технологий. В то же время формирование самостоятельного оборонного потенциала Евросоюза явно нацелено на преодоление данной ситуации. ЕС заявил также о намерении "догнать" США в области высоких технологий.

Разумеется, в качестве относительно самостоятельных полюсов могут выступать и отдельные государства: помимо США также Китай, Индия, Россия, ряд латиноамериканских стран, располагающие достаточными ресурсами для обеспечения своего развития (отвлечемся пока от характеристики качества этого развития - это отдельная тема), но и они не чураются различных форм интеграции с другими государствами.

Утверждение о том, что сейчас создается не однополярный и не классический многополярный мир, а многоуровневая высокоподвижная международная и межгосударственная система36, справедливо только отчасти, а главное - не противоречит сути многополюсности. Напротив, она вырастает из многополярности, формулируется на ее базе, является, если хотите, ее материализацией, так же как и другой отмеченной выше основной тенденции - глобализации.

Теоретический анализ многополюсного устройства системы международных отношений имеет не только самостоятельное значение, но и прикладное - он должен способствовать нашему государству выбрать, определить максимально правильные, отвечающие национальным интересам и безопасности нашей страны во всех ее измерениях, параметры, ориентиры своей внешней политики.

Сопоставление взглядов на многополюсное мироустройство показывает, что у опровергателей этой концепции нет серьезных доводов, в основном дело сводится к проблеме выбора внешнеполитической ориентации страны. Крайности здесь также значительные: от растворения в западном универсализме до неоизоляционизма. В рамках этих крайностей вмещаются различные иные соображения - от стратегии "равноприближенности" к полюсам современного мира до "взвешенного самоустранения" от активных мировых актеров, но с политикой взвешенной активности. Отсутствие совпадения позиций отечественных политологов относительно перспектив мироустройства сказывается, как мы видим, и на выборе внешнеполитической ориентации.

("18") Суждения на этот счет имеются самые различные. С. Караганов предлагает, например, вообще "не пытаться играть роль балансира" в многополюсном мире37. И. Клямкин полагает, что Россия "мечется между полюсами"38. Д. Тренин высказывает мысль, что многополюсность направлена на создание мирового контрбаланса Америке как "единственной сверхдержаве"39, что она логически ориентирует Россию на длительное противостояние Америке и обрекает ее на роль вечного оппонента СШ же, напротив, считает, что ориентация России на многополюсное мироустройство превращает ее в инструмент внешней политики Китая (там же). Любопытно, что эти и другие суждения, отвергающие вообще правомерность многополярности, в то же время ее и подтверждают, только разнясь в выборе ориентации. В. Никонов, считая, что концепция многополюсного мира плохо описывает современный мир, тут же утверждает о наличии многополюсности, но полагает, что она дает ложные ориентиры40. К сожалению, автор не раскрывает содержания этого последнего тезиса.