Танцы вокруг парового котла (стр. 2 )

д) государственную (а не общественную) собственность на средства производства;

е) общественные классы;

ё) тот же, что и при капитализме, способ производства — крупнотоварное машинное производство или, иначе говоря, индустриальный способ производства.

Разберем по порядку содержание этого утверждения А. Тарасова.

Сначала следует заметить, что для А. Тарасова понятия «социализм» и «коммунизм» являются синонимами. Он эту мысль в самых различных вариантах высказывает неоднократно. Так, аргументируя свою позицию в этом вопросе, он пишет «…я, естественно, игнорирую сталинистское разделение коммунизма на две ступени — социализм и коммунизм, — как изобретенное специально для объяснения того, почему строй СССР не соответствовал представлениям основоположников научного коммунизма о социализме. Конъюнктурность и заданность этого «изобретения» сталинской науки очевидны. Следовательно, надо вернуться к марксовому пониманию, а именно, что социализм и коммунизм суть синонимы». А. Тарасов убежден в том, что он заодно с основоположниками марксизма выступает против ошибочной концепции о разделение коммунизма на две ступени — социализм и коммунизм, которую он приписал И. Сталину. Но это не так. Ниже я привожу хорошо известную и довольно длинную цитату из документа, написанного К. Марксом, носящего название «Критика Готской программы»:

«Мы имеем здесь дело не с таким коммунистическим обществом, которое развилось на своей собственной основе, а, напротив, с таким, которое только что выходит как раз из капиталистического общества и которое поэтому во всех отношениях, в экономическом, нравственном и умственном, сохраняет еще родимые пятна старого общества, из недр которого оно вышло. Соответственно этому каждый отдельный производитель получает обратно от общества за всеми вычетами ровно столько, сколько сам дает ему. То, что он дал обществу, составляет его индивидуальный трудовой пай. Например, общественный рабочий день представляет собой сумму индивидуальных рабочих часов; индивидуальное рабочее время каждого отдельного производителя — это доставленная им часть общественного рабочего дня, его доля в нем. Он получает от общества квитанцию в том, что им доставлено такое-то количество труда (за вычетом его труда в пользу общественных фондов), и по этой квитанции он получает из общественных запасов такое количество предметов потребления, на которое затрачено столько же труда. То же самое количество труда, которое он дал обществу в одной форме, он получает обратно в другой форме.

Здесь, очевидно, господствует тот же принцип, который регулирует обмен товаров, поскольку последний есть обмен равных стоимостей. Содержание и форма здесь изменились, потому что при изменившихся обстоятельствах никто не может дать ничего, кроме своего труда, и потому что, с другой стороны, в собственность отдельных лиц не может перейти ничто, кроме индивидуальных предметов потребления. Но что касается распределения последних между отдельными производителями, то здесь господствует тот же принцип, что и при обмене товарными эквивалентами: известное количество труда в одной форме обменивается на равное количество труда в другой.

Поэтому равное право здесь по принципу все еще является правом буржуазным, хотя принцип и практика здесь уже не противоречат друг другу, тогда как при товарообмене обмен эквивалентами существует лишь в среднем, а не в каждом отдельном случае.

Несмотря на этот прогресс, это равное право в одном отношении все еще ограничено буржуазными рамками. Право производителей пропорционально доставляемому ими труду; равенство состоит в том, что измерение производится равной мерой — трудом.

Но один человек физически или умственно превосходит другого и, стало быть, доставляет за то же время большее количество труда или же способен работать дольше; а труд, для того чтобы он мог служить мерой, должен быть определен по длительности или по интенсивности, иначе он перестал бы быть мерой. Это равное право есть неравное право для неравного труда. Оно не признает никаких классовых различий, потому что каждый является только рабочим, как и все другие; но оно молчаливо признает неравную индивидуальную одаренность, а следовательно, и неравную работоспособность естественными привилегиями. Поэтому оно по своему содержанию есть право неравенства, как всякое право. По своей природе право может состоять лишь в применении равной меры; но неравные индивиды (а они не были бы различными индивидами, если бы не были неравными) могут быть измеряемы одной и той же мерой лишь постольку, поскольку их рассматривают под одним углом зрения, берут только с одной определенной стороны, как в данном, например, случае, где их рассматривают только как рабочих и ничего более в них не видят, отвлекаются от всего остального. Далее: один рабочий женат, другой нет, у одного больше детей, у другого меньше, и так далее. При равном труде и, следовательно, при равном участии в общественном потребительном фонде один получит на самом деле больше, чем другой, окажется богаче другого и тому подобное. Чтобы избежать всего этого, право, вместо того чтобы быть равным, должно бы быть неравным.

Но эти недостатки неизбежны в первой фазе коммунистического общества, в том его виде, как оно выходит после долгих мук родов из капиталистического общества. Право никогда не может быть выше, чем экономический строй и обусловленное им культурное развитие общества.

На высшей фазе коммунистического общества, после того как исчезнет порабощающее человека подчинение его разделению труда; когда исчезнет вместе с этим противоположность умственного и физического труда; когда труд перестанет быть только средством для жизни, а станет сам первой потребностью жизни; когда вместе с всесторонним развитием индивидов вырастут и производительные силы и все источники общественного богатства польются полным потоком, лишь тогда можно будет совершенно преодолеть узкий горизонт буржуазного права, и общество сможет написать на своем знамени: Каждый по способностям, каждому по потребностям!» (http://www.marxists.org/russkij/marx/1875/gotha.htm).

Прошу читателей обратить внимание на те места марксова текста, которые мною подчеркнуты. Из них совершенно недвусмысленно вытекает, что К. Маркс предвидел существование двух фаз в становлении коммунистического общества.

В статье «Мало читать Маркса. Его надо еще ПОНИМАТЬ» (http://saint-juste.narod.ru/shapinov.htm), А. Тарасов приводит часть той же выдержки из «Критики Готской программы», которую я цитировал, однако при этом утверждает, что это не мысли К. Маркса, а его идейного противника Ф. Лассаля. Он пишет: «Конечно, наши советские профессора-«марксисты» (без кавычек их так называть нельзя) и мне когда-то внушали, что Маркс-де в «Критике Готской программы» написал о разделении коммунистического общества на две фазы – «социализм» и «коммунизм». Что нам делать с нашими профессорами?! Именно о таких людях Меринг вслед за Энгельсом говорил: «Попы марксистского прихода». Вот и Шапинов ведет себя как последователь религиозного учения: прибегает к argumentum ipse dixit, как средневековый схоласт – только схоласты ссылались на авторитет Аристотеля (вне зависимости от того, подтверждались положения Аристотеля практикой или нет), а Шапинов – Маркса. Хотя в данном случае ссылка на авторитет Маркса совершенно ненаучна: Маркс не дожил ни до одной успешной антибуржуазной революции, в отличие от нас – и именно поэтому мы знаем о переходе от капитализма к социализму куда больше Маркса».

Итак, аргумент №1 А. Тарасова - ссылка на авторитет К. Маркса - прием совершенно не научный. Аргумент №2. То, что писал К. Маркс – это де его саркастическая интерпретация лассальянского варианта программы, а не его собственные мысли. И, наконец, аргумент №3 в изложении самого А. Тарасова: «Маркс предельно доходчиво объясняет, почему называемый лассальянцами (и советскими «марксистами») «социализм» не имеет никакого отношения к коммунизму (социализму), который, как мы помним – строй, основанный на общественной собственности на средства производства: «В обществе, основанном на началах коллективизма, на общем владении средствами производства, производители не обменивают своих продуктов; столь же мало труд, затраченный на производство продуктов, проявляется здесь как стоимость этих продуктов, как некое присущее им вещественное свойство, потому что теперь, в противоположность капиталистическому обществу, индивидуальный труд уже не окольным путем, а непосредственно существует как составная часть совокупного труда. В лассальянском же (и советском, шапиновском) «социализме», как мы только что видели, труд выступает именно как стоимость продуктов – продуктов, находящихся в «общественных запасах» и получаемых по «квитанции». То есть как раз происходит обмен продуктами: труд обменивается на предметы потребления. В момент обмена, таким образом, труд превращается в товар, а «квитанции» – в суррогат денег! Кто думает, что Маркс этого не понимал, тот должен считать Маркса либо дураком, либо безграмотным политэкономом, либо советским профессором-«марксистом».

Что можно сказать по поводу трех вышеприведенных аргументов А. Тарасова?

Первый и второй аргументы А. Тарасова несостоятельны, ибо не надо было быть современником Октябрьской революции и соратником И. Сталина, чтобы сделать вывод о неизбежности двух фаз становления коммунистического общества. Кроме того следует иметь в виду, что согласно марксистской трактовке исторического процесса, всегда в недрах предыдущей общественно-экономической формации созревают объективные предпосылки и условия возникновения новой формации. И появившаяся на свет новая формация неизбежно на первоначальном этапе своего становления «…сохраняет еще родимые пятна старого общества, из недр которого оно вышло» (К. Маркс). Более того, как показывает история развития человеческого общества, никогда не было так называемых «чистых» формаций; всегда экономика новой формации была многоукладной. Реальность далеко не всегда совпадает с «чистыми» абстракциями мыслителей. В отношении же третьего аргумента следует заметить, что К. Маркс, как политэконом, нисколько не ошибался, когда утверждал следующее: «Здесь, очевидно, господствует тот же принцип, который регулирует обмен товаров, поскольку последний есть обмен равных стоимостей. Содержание и форма здесь изменились, потому что при изменившихся обстоятельствах никто не может дать ничего, кроме своего труда, и потому что, с другой стороны, в собственность отдельных лиц не может перейти ничто, кроме индивидуальных предметов потребления. Но что касается распределения последних между отдельными производителями, то здесь господствует тот же принцип, что и при обмене товарными эквивалентами: известное количество труда в одной форме обменивается на равное количество труда в другой». В этой цитате, повторно мной цитируемой, К. Маркс совершенно ясно пишет о том, что в новом обществе меняется содержание и форма обмена продуктов, однако суть обмена сводится не к обмену стоимостями, а к обмену труда («известное количество труда в одной форме обменивается на равное количество труда в другой»). Причем следует заметить, что ни в одной формации (прошлой, настоящей и будущей) сам процесс обмена, как одна из стадий общественного воспроизводства, не исчезает, принимая лишь различные формы (см. мою монографию «К общей теории политической экономии». Параграф 2.4.2. Пропорции общественного воспроизводства и закон распределения).

Таким образом, все три аргумента А. Тарасова о том, что идея деления процесса становления коммунизма на две фазы принадлежит не К. Марксу, а И. Сталину и его подпевалам, несостоятельны. И если глубоко вдуматься в суть концепции А. Тарасова о «суперэтатизме», то ведь он сам выделяет период его существования в самостоятельную фазу, которая (при благоприятном стечении обстоятельств) может предшествовать коммунизму. Хотя он и называет эту фазу не «социализмом», а «суперэтатизмом», однако от этого существо дела не меняется – общество в своем развитии при переходе от капиталистической к коммунистической формации неизбежно должно пройти определенную фазу в своем поступательном движении. Кстати, в той же «Критике Готской программы» и в письме Ф. Бебелю (по поводу этого произведения) оба классика использовали слово «социализм». Сказать со всей уверенностью, что они этот термин применяли для обозначения первой фазы становления коммунистического общества, я бы не рискнул. Однако, вероятнее всего, для них слова «социализм» и «коммунизм» все-таки не были синонимами. Во всяком случае, В. Ленин однозначно применял термин «социализм» для обозначения первой фазы коммунистического общества (см. В. Ленин. ПСС, т.44, с.9).

И все-таки вопрос остается – правильнее ли первую фазу коммунистического общества именовать «социализмом» или «суперэтатизмом»? Термин «суперэтатизм» можно ведь трактовать таким образом, что это такое общество, в котором уже нет черт классического капитализма, но в то же время оно не является и коммунистическим. Но точно таким же образом можно трактовать и термин «социализм». Допустимо трактовать оба термина вообще иначе, например, так: «суперэтатизм» - это общество, в котором сохраняется немало черт капитализма, но в то же время в нем присутствуют и черты коммунистической формации. Не будет ошибкой и подобная же трактовка термина «социализм». Я выбрал для обозначения общественного устройства СССР термин «государственный социализм», хотя он ранее и применялся многими в ином смысле. А. Тарасову по душе термин «суперэтатизм», видимо, не только в силу затасканности термина «социализм», но и убеждения, что «социализм» и «коммунизм» – рассматривались основоположниками как синонимы. И подводя итог, я вполне согласен с мнением А. Тарасова, что «как называть советский строй и подобные ему, действительно, неважно (дело не в названии, а в сути)».

Перед тем, как обратиться к более обстоятельному рассмотрению именно сути того общественного устройства, которое было в СССР, т. е. к анализу вышеперечисленных 7 характерных признаков «суперэтатизма», остановлюсь еще на одном аспекте формационной периодизации истории, имеющем прямое отношение к выделению двух фаз в развитии коммунистического общества. В своей статье «От коммунизма к коммунизму (результат порождает условие)» (http://predtechenskij-valerij.narod2.ru/from_communism_up_to_communism.htm). В. Предтеченский выдвинул, как мне представляется, весьма плодотворную идею совершенствования формационной периодизации истории, предлагая ввести в каждую формацию качественно отличные друг от друга фазовые состояния способов производства. Не вдаваясь в детали его обширной статьи, следует заметить, что идея В. Предтеченского приближает научное познание диалектического процесса развития общества к реальным процессам, которые происходили в истории человечества. Словом, повторяю, и соображения А. Тарасова о «суперэтатизме», и мои о «государственном социализме» имеют то общее, что они вполне соответствуют идее К. Маркса о двух фазах развития коммунистической формации. Я спорить против утверждения А. Тарасова о том, что термины «социализм» и «коммунизм» являются синонимами, не собираюсь, ибо «социализм» вполне можно рассматривать уже как новый способ производства, а именно коммунистический, но на начальном этапе своего развития. Однако и отказываться от своего названия общественного устройства в СССР также не буду, ибо термин «социализм» широко вошел не только в научный и политический оборот, но также и в бытовой лексикон. И, естественно, возникает вопрос - а «стоит ли вообще овчинка выделки» в случае замены одного термина другим?

В этом месте я сделаю небольшое отступление в своей критике концепции А. Тарасова для того, чтобы привести выдержку из публикации профессора В. Беленького на рассылке «Импульс», в котором он дает свою оценку позиции А. Тарасова. В. Беленький пишет: «Относясь скептически к большинству дискуссий на рассылке Импульс и считая излишним в них участвовать, я порой вынужден делать отступления от этого правила. В данном случае потребность высказаться вызвана тем, что кто-то из участников споров опубликовал статью А. Тарасова едва ли не десятилетней давности. Я этой статьи ранее не читал, а посему, выждав более месяца, но так и не дождавшись какого-либо внятного отклика на данную публикацию, решил кое-что написать сам. Но прежде всего хочу отметить, что я не собираюсь соперничать с А. Тарасовым как стилистом. Мои заметки лаконичны и деловиты. Единственное исключение состоит в следующем. Автор с гордостью сообщает, что другая его статья была некогда опубликована в журнале «Свободная мысль» – бывшем «Коммунисте». Да, честь быть опубликованным в бывшем «Коммунисте» надо заслужить...

Потребность ответить гр. Тарасову появилась у меня, когда я познакомился с его фокусническим извращением марксовых взглядов о двух фазах коммунизма. Делается это просто: Тарасов смешивает мысли Маркса с мыслями Лассаля, выдает мысли первого за ироническую реакцию на мысли второго и т. п….

Написав это, я остановился. Хотя мной была проделана некоторая подготовительная работа. Планировалось разбить все основные теоретические аргументы Тарасова. Предполагалось показать, что избивая В. Шапинова и советских профессоров-марксистов (а они были разными), автор фактически целится в Ленина и, естественно, во всю историю советского социализма. Обладая хорошим пером, он представляет то крыло левых кругов России, которое открыто или, чаще, «по умолчанию» противопоставляет Маркса Ленину, тянет марксистов в сторону возрождения меньшевизма и других форм оппортунизма и ревизионизма.

Меня более всего возмутило отношение Тарасова к научно-теоретическому наследию Ленина. Интересно сравнить Ленина и Меринга. Беру Меринга не только потому, что это известный марксист, но и потому, что его упоминает сам Тарасов. Меринг – автор широко известной биографии Маркса (Карл Маркс. История его жизни. М. 1957). «Критике Готской программы» Меринг на 531 стр. уделил 4 – 5 строчек. Ленин в тетради о государстве и в книге «Государство и революция» (ПСС. т.33) первый раскрыл значение и содержание учения Маркса о переходном периоде и двух фазах коммунистической формации, принципиально развил это учение, научно обосновал основы стратегии большевистской партии в Октябрьской революции и социалистическом строительстве. Это гениальный вклад русского обществоведения в научный социализм. А гр. Тарасов пытается этот вклад и, соответственно, беспримерный социалистический опыт нашей страны полностью дискредитировать. Запретить ему это невозможно, но делать из него некий образец на марксистской рассылке совершенно нетерпимо. Лучше даже удалять в корзину серии писем «своих» проповедников взглядов, которые не имеют никакого отношения к марксизму. Иногда эти серии доходят до десятка писем подряд, но это не основание для вседозволенности.

Почему же я прервал начатое дело, не стал подробно изобличать А. Тарасова? Потому что это в значительной мере уже сделано. На сервере Проза ру я натолкнулся на статью Бунтаря «Критика теории суперэтатизма», часть 1. Хотя я далеко не во всем с ним согласен, но Тарасова он критикует по делу и достаточно внятно.

В заключение отмечу, что А. Тарасов считает себя знатоком диалектики и завершает статью следующим заявлением: «Я считаю важнейшей задачей, стоящей сегодня перед левыми, задачу выработки современной революционной теории, теории, адекватной сегодняшнему дню – то есть такой, какой для конца XIX века был классический марксизм. Я убежден, что это можно сделать только путем преодоления марксизма на базе марксистской же методологии. Методология, по счастью, позволяет это сделать». В действительности гр. Тарасову присущи методологическое бессилие, неумение применять диалектику. К сожалению, не ему одному».

Обратимся теперь к непосредственному рассмотрению вышеперечисленных признаков «суперэтатизма». Что касается пунктов а, в и е, то у меня по ним возражений нет. Вместе с тем я не могу признать верными остальные 4 пункта.

Начну с пункта ё, в котором А. Тарасов утверждает, что при «суперэтатизме», как и при капитализме, способ производства один и тот же — крупнотоварное машинное производство или, иначе говоря, индустриальный способ производства. Речь в данном случае идет о содержании понятия «способ производства». Я придерживаюсь такой трактовки этого понятия, которая принята в историческом материализме. В своей монографии «К общей теории политической экономии» я характеризую его следующим образом: «…единство производительных сил и экономических отношений представляет собой способ производства, являющийся базисом, ядром общественного воспроизводства индивидов. Иначе говоря, способ производства включает в себя не только вышеназванные четыре стадии общественного воспроизводства средств удовлетворения экономических потребностей членов общества, но и технологический способ соединения рабочей силы со средствами производства, а также взаимодействие индивидов – носителей рабочей силы, т. е. определенные экономические отношения.

Способ производства является и способом присвоения человеком веществ и сил природы, ибо непосредственным предметом, объектом труда в первую очередь является природа. Предметы труда, которые уже раньше подверглись воздействию труда, например руда на металлургическом заводе, хлопок на прядильной фабрике и т. п. носят название сырья, или сырых материалов, а также полуфабрикатов<…>последовательная смена способов производства определялась всегда развитием производительных сил и экономических отношений, ибо конституирующим моментом каждого данного способа производства является характер и способ соединения рабочей силы со средствами производства, в основе которых лежат экономические отношения. Как подчеркивал К. Маркс, «Общественные отношения тесно связаны с производительными силами. Приобретая новые производительные силы, люди изменяют свой способ производства, а с изменением способа производства, способа обеспечения своей жизни, - они изменяют все свои общественные отношения. Ручная мельница дает нам общество с сюзереном во главе, паровая мельница – общество с промышленным капиталистом» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. 2-ое изд. т.4. с.133). Маркса, вновь обращаю внимание читателей на использование им категории «общественные отношения», в основе которых лежат экономические отношения.

В рамках диалектического единства производительных сил и экономических отношений первые являются его содержанием, а вторые – его сущностной формой. Производительные силы, являясь причиной развития способа производства в целом, о чем выше говорилось, в то же время испытывают на себе обратное воздействие экономических отношений» (Цит. изд. с.88).

А. Тарасов же отождествляет понятие «способ производства» с функционирующими производительными силами (технологиями и средствами производства), т. е. только с одной из сторон способа производства, игнорируя экономические отношения. На этой ошибочной интерпретации понятия «способ производства», в частности, зиждется его умозаключение о тождественности «суперэтатизма» и капитализма.

Следующее недоразумение касается пункта д, в котором А. Тарасов утверждает, что в СССР существовала государственная (а не общественная) собственность на средства производства. Я уже неоднократно доказывал, что, государство не может быть субъектом собственности, что в СССР существовала государственная форма общенародной собственности. А. Тарасов в той же статье «Суперэтатизм и социализм. К постановке проблемы» опровергает самого себя, когда пишет: «…государство не выступало как частный собственник и совокупный капиталист (как это должно быть при госкапитализме), то есть в качестве одного (пусть главного) из субъектов экономики, а поглотило экономику и пыталось поглотить общество, то есть государство, скорее, выступало как совокупный феодал по отношению к своим гражданам, не имея в то же время возможности выступать в таком же качестве по отношению к иным средствам производства (ввиду отсутствия частной собственности и других «феодалов»)…». Остается не понятным, в чем же состояла попытка государства «поглотить» экономику и общество. Возможно, в том, что оно навязывало гражданам некий феодальный образ жизни, стремясь вернуть советских людей в допетровские времена? Мне также не понятно, каким образом можно увязать утверждение А. Тарасова о том, что государство не выступало в качестве совокупного капиталиста, с его же утверждением о том, что государство в СССР было собственником средств производства и работодателем.

Между прочим, если уже зашла речь о категориях исторического материализма, то совершенно удивительным является следующее определение общественно-экономического строя, которое предложил А. Тарасов в той же статье: «…общественно-экономический строй формируется двумя основными признаками: СПОСОБОМ ПРОИЗВОДСТВА и СОБСТВЕННОСТЬЮ НА СРЕДСТВА ПРОИЗВОДСТВА». Получается, что собственность на средства производства существует наряду и независимо от производственных отношений (в моей интерпретации – экономических отношений), т. е. не входит в состав понятия «способ производства».

И теперь, с учетом вышесказанного, совершенно логичным представляется следующий вывод А. Тарасова: «Итак, при суперэтатизме собственником становится государство, а все граждане превращаются в наемных работников на службе государства. Государство, таким образом, превращается в эксплуататора, присваивает себе прибавочный продукт». Однако любопытно, как связать этот вывод с другим утверждением А. Тарасова о том, что «государство — не класс, государство — всего лишь машина, существующая во всех классовых обществах…»? Если государство действительно не субъект экономических отношений, не класс, а лишь машина, то в воображении возникает поистине иррациональная картина: неодушевленный монстр (типа зиновьевского Левиафана) выжимает прибавочный продукт из советских людей путем установления чрезвычайно низкой заработной платы. Правда, эта государственная машина не простая, она себе на уме – не стремится к тому, чтобы нещадно эксплуатируемые ею труженики померли с голоду или деградировали до скотского состояния, ибо этому монстру нужны не хилые работнички, а добротная рабочая сила. Поэтому в СССР «…часть получаемых государством сверхприбылей перераспределялась затем через государственные структуры в пользу наемных работников в форме социальных программ, а также путем искусственного занижения цен на внутреннем рынке на продукты и товары первой необходимости, жилье и общественный транспорт. Государство таким образом, во-первых, понуждало граждан направлять часть своих доходов в выгодном для государства как собственника средств производства и работодателя направлении (например, на образование и санитарно-гигиенические цели), а во-вторых, могло контролировать получение необходимого минимума услуг и прав (образование, например) всеми гражданами без дискриминации, с одой стороны, и без самодискриминации (сознательного уклонения) — с другой».

Теперь прошу внимания! В статье «Суперэтатизм и социализм. К постановке проблемы» А. Тарасов убеждает нас в том, что в СССР государство эксплуатировало наемных работников, которыми были все трудящиеся страны. А в другой статье «Не Мировая война, а Мировая революция» он утверждает диаметрально противоположное. Вот что он пишет: «…один пункт разногласий между моей позицией и позицией (и, следовательно, тем, что написано Соловьевым) принципиально важен: это пункт об «эксплуатации человека человеком» (Левая политика. № 10–11. С. 28.) в СССР и других суперэтатистских странах. Для того чтобы имела место такая эксплуатация, нужно, чтобы один человек (эксплуатируемый) не имел в собственности средства производства, а другой (эксплуататор) – имел. Однако применительно к советскому строю мы не располагаем никакими доказательствами того, что у одних граждан были в собственности средства производства, а другие работали на первых как наемные работники или в силу внеэкономического принуждения (речь не о нэпе, разумеется), обогащая лично первых и производя лично для них прибавочный продукт. А только это является основанием для употребления термина «эксплуатация человека человеком». Семенов, правда, пытается в своих построениях обойти это препятствие путем утверждения (вслед за Рицци, Бёрнхемом, Джиласом и др.), что в СССР существовал правящий и эксплуататорский класс – бюрократия (которую Семенов называет классом «политаристов»), и этот класс владел средствами производства на основе «общеклассовой собственности» (Семенов («азиатский») способ производства: сущность и место в истории человечества и России. Философско-исторические очерки. М., 2008. С. 153, 174, 252). Однако никакой «общеклассовой собственности» – в таком ее виде, как это представляет нам Семенов – в СССР не было и быть не могло. Дело в том, что по Семенову получается, что «общеклассовая собственность» – это форма частной групповой собственности, расширенной до границ целого общественного класса. Однако мы хорошо знаем, как выглядит и как функционирует частная групповая собственность – на примерах, скажем, кооперативов и АО. При частной групповой собственности все частные собственники – члены группы – знают, что они являются собственниками, знают, какая доля (и почему, и при каких обстоятельствах происходят изменения этой доли) прибавочного продукта (то есть и прибавочной стоимости) им достается, эта их собственность неотчуждаема (за исключением чрезвычайных случаев, оговоренных законом), передается по наследству, и, наконец, все они – как и полагается собственникам – могут в той или иной степени управлять и распоряжаться своей собственностью. И для последней цели существуют публичные и прозрачные (для собственников) инструменты управления собственностью. Для кооперативов и АО – это правления и общие собрания». По-моему, все написано правильно и в данном случае аргументация А. Тарасова совпадает с моей.

Для полноты отображения позиции А. Тарасова по «политаризму» приведу еще одну цитату из другой его статьи, а именно «Суперэтатизм и социализм. К постановке проблемы». В ней он пишет: «По отношению к государству при суперэтатизме чиновник, бюрократ выступает, как и все остальные, в качестве наемного работника. Однако по отношению к другим наемным работникам он выступает в качестве менеджера, управленца, агента власти, зачастую — работонанимателя (то есть отчасти работодателя). Не будучи классом, а лишь бездушной машиной, государство при суперэтатизме не имеет каких-то классовых интересов. Бюрократия же, как справедливо писал Маркс, воспринимает государство как свою коллективную собственность. Это значит, что бюрократия паразитирует на государстве, постоянно пытаясь перераспределить часть государственных доходов в свою пользу — и нанося этим ущерб и обществу в целом, и самому государству». Обращаю внимание читателей на то, что А. Тарасов называет в данном случае государство бездушной машиной. Вместе с тем, я хотел бы добавить, что парадокс советской системы состоял в том, что партийно-государственный аппарат, обладавший всей полнотой власти в стране, обслуживал социалистические экономические отношения, паразитируя на них.

Итак, по этому вопросу мы имеем полную ясность. А. Тарасов считает, что в СССР эксплуатация имела место, однако не человека человеком, как, например, у «политаристов», а бездушной машиной, именуемой государством («…в суперэтатистском обществе нет эксплуатации человека человеком, а есть эксплуатация человека государством»), которая, по его мнению, по интенсивности и тотальности не уступала эксплуатации и отчуждению в капиталистических странах.

И, наконец, осталось рассмотреть еще один пункт, а именно пункт б («товарно-денежные отношения, которые неизбежно, по Энгельсу, должны были порождать капитализм»). Замечу, между прочим, что в отношении ссылки на Ф. Энгельса я также мог бы воспользоваться приемом А. Тарасова, сказав, что Ф. Энгельс не участвовал в революционных событиях XX века в России, а посему он не мог судить о товарно-денежных отношениях в обществе, которое стремилось построить социализм. Любопытно, а как бы повел себя Ф. Энгельс в 1921 году, когда большевики решили отказаться от военного коммунизма и от строительства экономического механизма нового общества без товаров и денег. Решился бы он на нэп, или продолжал бы настаивать на политике военного коммунизма подобно Н. Бухарину?

Однако вернемся к рассмотрению позиции А. Тарасова по данной проблеме. В статье «Суперэтатизм и социализм. К постановке проблемы» он пишет: «В то же время можно доказать, что «реальный социализм» не был и капитализмом: отсутствовал рыночный механизм (даже со времен «либермановской» реформы возникли лишь некоторые элементы рыночной экономики, но не собственно рынок, в частности, полностью отсутствовал рынок капиталов, без которого рыночный механизм в принципе неработоспособен)…».

Итак, какому А. Тарасову можно верить? Тому, который утверждал, что в Советском Союзе отсутствовал рыночный механизм (с оговорками), или же тому, который доказывал, что в стране существовали товарно-денежные отношения, приведшие к реставрации в России и других бывших советских республиках капитализма, как и предрекал Ф. Энгельс?

Кстати, данная проблема мною подробно проанализирована в главе 4-й монографии «Мир на перекрестке четырех дорог. Прогноз судьбы человечества» и чтобы не увеличивать объема данной статьи, я отсылаю читателей к ней.

Продолжим рассмотрение концепции «суперэтатизма» с точки зрения его сопоставления с капитализмом. А. Тарасов неоднократно в различных своих статьях отмечает, что «суперэтатизм» был основан на сочетании индустриального способа производства с государственной собственностью на средства производства, будучи парным и в подлинном смысле слова альтернативным капитализму (альтернатива, напоминаю, это выбор из двух и более равных вариантов) в рамках одного – индустриального – способа производства. Если руководствоваться марксистским толкованием понятия «способ производства» как диалектического единства производительных сил и производственных (экономических) отношений, то никакой альтернативы не существовало, ибо и «суперэтатизм», и капитализм оба находились в рамках одного способа производства. Причем, А. Тарасов сам ощущает, что у него получилась какая-то довольно странная конструкция. И он вопрошает: «В чем причина возникновения такой сложной конструкции, не встречавшейся ранее в марксизме, как два парных друг другу строя в рамках одного способа производства? Очевидно, в разнице собственников, видов собственности. Таким образом, получаем, что общественно-экономический строй формируется двумя основными признаками: СПОСОБОМ ПРОИЗВОДСТВА и СОБСТВЕННОСТЬЮ НА СРЕДСТВА ПРОИЗВОДСТВА». Фраза более чем любопытная. Если принять, что под понятием «общественно-экономический строй» он подразумевает другое понятие марксистской философии, а именно «общественно-экономическую формацию», то его утверждение о том, что она «формируется двумя основными признаками: СПОСОБОМ ПРОИЗВОДСТВА и СОБСТВЕННОСТЬЮ НА СРЕДСТВА ПРОИЗВОДСТВА» - это 100% ревизия исторического материализма.