История Английской духовной миссии в Забайкалье (стр. 7 )

Действительный статский советник Шиллинг Фон Канштадт был послан Николаем I в Забайкалье с целью составления Положения о буддистах, чтобы проверить, как исполняется Манифест Павла I от 01.01.01 года и Указ Александра I от 01.01.01 года о свободном исповедовании религии. С Ванчиковым он проехался по всем местным забайкальским дацанам и произвел государственную ревизию конфессий.[142]

Троицкосавская школа занимает особое место в народном просвещении Бурятии. Она открыта в 1832 году. По своему учебному плану и программам приближалась к уездным училищам (ныне колледжам), но в то же время являлась своеобразной и единственной в системе образования, будучи в ведении Министерства внутренних дел, а не Министерства народного просвещения. Учащиеся считались пансионерами, находясь на полном государственном обеспечении. Здесь наряду с общеобразовательными предметами проходили и военную подготовку. Готовила из бурятских детей писарей и урядников для казачьего войска и писарей для бурятских родовых управлений. Воспитанники обучались чтению и чистописанию на российском и монгольском языках, российской и монгольской грамматике, арифметике, географии, истории государства российского, основам православия и буддизма. Кроме того, проводилась военная экзерциция, сообразно с родом казачьей службы.[143]

Не удивительно, что Троицкосавская военная школа быстро приобрела популярность среди бурятского казачества: первые годы своего существования она не могла вместить всех желающих учиться. Но светские власти никак не шли на увеличение контингента с 24 до 40 человек.

В 1851 году школу перевели в Селенгинск и разместили во втором доме уехавшего Роберта Юилля, то есть туда, где Ванчиков постигал основы наук у английских миссионеров. На следующий год, правда, школу закрыли из-за отсутствия средств для ее содержания и возобновили занятия только в 1859 году. В 1872 году передали в ведение Министерства народного просвещения, а еще через десять лет преобразовали в Селенгинское двухклассное городское училище.[144]

Русско-монгольская войсковая школа, в которой много лет преподавал талантливый ученик английских миссионеров, просуществовала в общей сложности 49 лет. Она явилась, не без участия Ванчикова, единственной школой у бурят, имевшей более обширную программу, чем обычные приходские училища, чем — то напоминая учрежденную Робертом Юиллем «Селенгинскую Академию для инородцев Сибири». Выпускниками ее стали немало грамотных людей. Абсолютное большинство писарей, урядников бурятских казачьих полков, переводчики пограничных управлений Забайкалья были ее воспитанниками. Многие питомцы продолжали учительствовать: Аюша Дашицыренов, Алексей Корнильцев, Онисим Москвитин, Николай Бадмаев, Сосор Туруев и другие. Из среды учеников Ринчина Ванчикова вышли дипломат – первый русский консул в Монголии, Будажап Кутухуев – переводчик при новой духовной миссии в Пекине, Доржи Банзаров – первый бурятский ученый, кандидат наук, крупный ориенталист, сыгравший значительную роль в отечественной востоковедческой науке.[145]

Славились грамотностью также бурятские дети из миссионерских школ Вильяма Свана на Оне и супругов Сталибрасов в Кодунском Станке. Предметы преподавали как сами миссионеры, так и их жены и дети. Иннокентий Прикамский (брат декабриста ) писал, что английские миссионеры много сил отдавали воспитанию своих детей в чисто английском духе: «В тогдашней далекой, глухой и страшной Сибири <…> им нечего не осталось делать, как <…> затвориться в домашнем кругу и приготовить детей своих быть им со временем товарищами по познаниям, по европейским понятиям, поставить их мыслью и чувством уровнем с собою».[146]

Однако Завалишин здесь не совсем прав. Действительно, обучение детей Сталибрасов происходило в основном в узком домашнем кругу. Сара давала им лишь первые начальные уроки, но затем Эдвард обучал их обычными школьными предметами, включая латинский и греческий языки. Однако большую часть времени английские дети все же проводили в кругу своих бурятских сверстников, сидя с ними за одним столом миссионерской школы. Поэтому, совмещая теоретические знания с каждодневной бытовой практикой, дети Сталибрасов неплохо знали монгольский и бурятский языки. В 1850 году, спустя девять лет после возвращения миссионеров на родину отца, сын Эдварда Джеймс Стивен вспоминал и напевал (с помощью братьев и сестер) бурятские протяжные песни, которые он слышал в детстве. У него сложился профессиональный интерес к изучению музыкальной культуры монгольских народов, но он умер в 1888 году, а его рабочие материалы по бурятской музыке перешли к другу Стумпфу.

Юные Сталибрасы еще в Забайкалье выступали в роли учителей для своих бурятских сверстников и их родителей, заменяя мать и отец, когда им было некогда или они болели. Еще в Кодуне мальчики Томас и Вильям твердо видели себя в будущем только на миссионерском поприще.

Любопытно, что не имевшая понятия о монгольском языке Ханна Сван по приезду с мужем Вильямом в Забайкалье быстро его освоила, чем удивила даже бурят. Ученик миссионеров Шагдур Киннатов писал ей в Англию 9 марта 1842 года: «Дорогая миссис Сван! <…> Очень радостно видеть, как вы так хорошо пишете на монгольском языке». А ранее, в 1835 году, делился в письме к Сталибрасам: «Ханна Сван хорошо для нас переводит. Что бы мы делали без нее? Как же нам вознаградить нашего переводчика?»

полагает, что (Иннокентий Прикамский) в повести-мелодраме «Ольхонянка» дал собирательный образ учениц супругов Сван через девочку Мэри.[147] Герой простывает на балу в доме Иркутского генерал-губернатора. Его лечат врачи Вольф и Персин (фамилии реальные), а потом «привезли старого ламу из селенгинских кумирен». В результате лечение продолжилось на острове Ольхон посреди Байкала. Здесь он был принят хоринским тайшою Ринчин-Доржо Дымбиловым (фамилия реальная), который был учеником английских миссионеров. «Старик тайша был вдов и имел только одну дочь <…>. Он говорил хорошо по-русски, был даже порядочно образован, <…> выписывал и читал русские газеты и журналы, но <…> он остался буддистом (неверно, – А. Т.), а дочь его? Ей было ровно 16 лет. Много годов уже прошло, как умерла ее мать, тетка главного тайши хоринских бурят. Крошечной девчонкой поручили ее попечению миссис Вайт, жены одного из английских миссионеров, живших тогда на Ононе (р. Она – А. Т.). Тут с согласия отца была она крещена по обрядам англиканской церкви и названа Марией, тут выросла, тут и получила такое воспитание <…>, какую не всегда можно дать и в столице».

Нет, этот образ не собирательный. «Мисс Вайт» И. Завалишина, это Ханна Куллен, жена Вильяма Свана. Будучи бездетной, она действительно удочерила бурятскую девочку. По Завалишину, та воспитывалась «как родная дочь мистера и миссис Вайт» (Сванов). Кстати говоря, Сваны усыновили еще и бурятского мальчика и увезли его с собою в Англию, что следует из письма Шагдура Киннатова от 01.01.01 года: «Я слышал, что вы взяли себе маленького Чарльза. У милой миссис Сван теперь есть сын! Когда он вырастет, пусть он с Божьего благословения станет Его слугой. Пусть он помнит и о своих бурятских братьях». Но, говоря о Мэри, нужно сказать, что главный хоринский тайша Дымбилов, крестившийся в 1842 году, действительно имел дочь Марию, крещенную еще английскими протестантами. Это и есть Мэри из повести . К слову сказать, была дочь Мэри и у Шагдура Киннатова, о чем он в письме от 01.01.01 года с гордостью сообщал: «Наша Мэри шлет вам мэндэ, она учится читать и узнает буквы». В честь своего наставника Шагдур назвал и сына Вильямом, но тот рано умер. В среде Сванов обучалась и некая Джон Кален Ли, которая и написала письмо Шагдуру с места своего миссионерского служения на Мадагаскаре. Вероятно, та самая удочеренная Сванами неизвестная бурятская девочка, поскольку, «ее нянчила на руках мисс Каллен» (Куллен). Письмо пришло на английском языке, и его переводила на бурятский сестра Шагдура Киннатова: значит, как и брат, она также обучалась у английских миссионеров.

Там же на Мадагаскаре и Инди начали служение и дети Сталибрасов. Мальчиками 16 и 14 лет после смерти матери Сары они были увезены отцом в 1834 году на учебу в Англию, где продолжили образование в Силокетенской школе, а затем в университете. Из писем Сталибраса видно, насколько сильно у них было желание служить Богу. Но продолжать дело отца они не могли: все еще закрытой оставались Монголия и Китай. Поэтому местом их служения стали Мадагаскар и Индия. Как следует из письма Киннатова от 9 мая 1842 года, «их письма были наполнены такой любовью, что мы как будто увиделись с ними лицом к лицу». В послании к другу и сверстнику Шагдуру они делились планами добиться на Мадагаскаре несравненно больших успехов, чем это осуществил их предшественник Гафаравави.

Шагдур Киннатов является одним из самых выдающихся учеников английских миссионеров Сталибрасов и Сванов, но знал он и Роберта Юилля. Это тот самый «выдающийся последователь Шагдур», который финансово поддерживался церковью Морисона в Лондоне, когда учеником он показал исключительные познания в области христианского проповедывания и готовился миссионерами на роль национального протестантского пастора среди бурят. Это подтверждают приводимые в нашей книге письма Шагдура, написанные на прекрасном языке христианского проповедника, с отражением глубоких познаний в церковных догматах. В письме миссис Джон Каллен (Ханна Куллен) от 3 августа 1835 года он подробно рассказывает, как попал в миссионерскую школу. Придя по заданию отца за бараньей шкурой к бурятам, жившим возле миссионерского стана, он услышал очень грозный лай «горной собаки» мистера Сталибраса («горная собака» - это тибетский мастиф)[148] и решил посмотреть ее. В доме миссионера он застал жену пастора, обучавшую его сверстников. Хотел было уйти, но тут хозяин пригласил мальчика к себе и, узнав, что тот умеет читать и писать, предложил остаться на службе личным секретарем миссионера. Потом Шагдуру поручили контролировать учебу бурятских детей в школе, где он учительствовал долго и после отъезда англичан на родину, а если быть более точнее – взял под свое попечение оставшуюся без пасторского окормления созданную общину христиан-протестантов. Ученики продолжали жить отдельной колонией в отрыве от отчего дома, и это единение укрепляло их силы в борьбе против начавшегося давления со стороны буддийского духовенства и бурятского нойонства. Следы небольших строений вдоль фасадной части ограды миссии в Кодуне скорее всего относятся к их жилищам в виде прямоугольных деревянных юрт. Жил там постоянно и Шагдур Киннатов. В письме Вильяму Свану спустя почти полтора года после отбытия миссионеров, он признавался: «У меня все в порядке по милости Божьей. Я постоянно думаю о вас, сомневаюсь, что задержусь здесь надолго, но я часто думаю о моих дорогих друзьях, я часто не могу сдержать слез».

Став учителем, Шагдур Киннатов преподавал в разных местах Хоринской степи. В том же письме Свану он сообщал: «Сейчас я занят преподаванием в доме Дуги в Тайше <…>. Раз или два в неделю хожу слушать их уроки, но я все еще не знаю, станет ли Кудун моим домом. Возможно, я буду жить на Оне. У меня искреннее желание открыть там школу. Но все же я не знаю, как все будет, я был бы рад, если по милости Божьей мое здоровье позволит мне учить маленьких детей». Забегая вперед, скажем, что потомки Шагдура живут в районе Хоринска и Новокижингинска до сих пор. Среди членов возрожденной здесь христианской общины верующих можно видеть и его правнука, 80-летнего Мыжит - Доржо.

Из писем Шагдура всплывают многие имена учеников английских миссионеров в Хоринской степи, часть из которых разъехались с Кодуна после отбытия пасторов на родину в разные места, но продолжали поддерживать между собою тесные связи и одинаково нежно и с благодарностью вспоминали своих наставников. Сами обращения Шагдура к Сванам и Сталибрасам в письмах дают наглядное представление, насколько крепка была взаимная любовь учеников и учителей в миссионерском стане: «Дорогие друзья!», «Дорогая миссис!», «Дорогой мой старший брат и учитель!», «Милостивый государь!», «Дорогая государыня матушка!», «Моя дорогая сестра!», «Госпожа матушка!» и т. п.

В письме от 24 декабря Шагдур Киннатов упоминает «жену Сонбока», «жену Долги», «Семью Санжала», «наших дорогих друзей Ашиту, Сондри, Тарба, Текши, Мандари, Бечуме, Осчу, Години, Гонагет, Сонгет», которые просили передать свое приветствие – «мэндэ» учителям. «Все хотят, чтоб я напомнил вам о них». Упомянут и некий Хобитус Бадма: «Он два месяца работал с Текши, но завтра он отправляется на Ону». О Тарбе, к примеру, сам Вильям Сван писал: «Он не молод, развит не по годам, рассуждает во многих случаях, т. е. если бы выпал благоприятный шанс, он заменил бы отца. Он мягкий, способный к учебе, стремящийся к усовершенствованию». Шагдур сообщал Свану: «Наш Тарба все еще не был на службе, у него остался тот же чин, который был при вашем отъезде». Тарба получил стойкую репутацию человека ученого и многие предполагали ему карьеру тайши.

Так оно и случилось, но уже после отъезда миссионеров. Дело в том, что он был сыном Хоринского тайши Жигжит Дамба-Дугарай и служил в конторе отца заседателем. Работал хорошо и за усердие удостоился серебряной медали. Заодно посещал занятия английских миссионеров в Кодуне. Его отец руководил Хоринской думой с 1824 по 1835 годы, то есть в период активной деятельности миссии. После его ранней смерти в 36 лет на освободившуюся должность были выдвинуты два человека – сын предыдущего тайши Дэмбила Ринчин-Доржо (тоже ученик английских миссионеров) и его коллега по школе, сын умершего Жигжита Тарба. Народ разделился в своих пристрастиях на два лагеря. Однако генерал-губернатор Восточной Сибири утвердил первого. После отстранения Ринчин-Доржо главным тайшой Хоринских бурят в 1851 году стал Тарба и повел дело так хорошо, что на следующий год милостиво пожалован почетным кафтаном (мундиром), а в 1857 году удостоился чина коллежского регистратора. «Знал русскую и монгольскую грамоту, был учен и имел хороший нрав. Народ жил в благоденствии, но некоторые выражали жалобы и на этого тайшу».[149] Поэтому в том же 1857 году был отстранен.

Яркой личностью в Английской миссии был сын главного тайши Дэмбила Галсанай Ринчин-Доржо (он же Николай) Дымбилов. Джон Кохран писал о нем: он «прямо обожает миссионеров, которые часто бывают у него и живут неделями; он преуспевает в английском, которому обучает его мистер Сван». Училась и крещена в христианство его дочь Мэри (та самая «Ольхонянка» ). Как главный тайша активно содействовал как протестантской колонии, так и русскому православию, но был настроен против буддизма и в конечном итоге, как мы рассмотрим далее, в силу своего служебного положения способствовал значительному сокращению его распространению в Бурятии. Но это все относится уже к периоду после отъезда английских миссионеров на родину. О судьбе Ричин-Доржо Дымбилова мы скажем далее.

В Кодунской миссионерской школе обучался также Вандан Юмсунов. Отец его Юмсун Уннуев приехал с семьей в Нижний Кудун из Агинских степей. Получив образование у пасторов, остался преподавать в школе. Затем избран шуленгой Саганского рода. Отличался высокой грамотностью и склонностью к научно-исследовательской работе, считался ученым человеком среди хоринских бурят. Сумел передать свою грамотность сыну Соло Ванданову, как и должность шуленги. Соло также знал «много языков». В 1875 году Вандан Юмсунов написал «Летопись происхождения одиннадцати Хоринских родов», пользовавшуюся необыкновенной популярностью и распространившуюся в списках, пока она не была опубликована в 1934 году издательством Академии наук СССР.[150] Как отмечали специалисты, сочинение Юмсунова является лучшей по стилю изложения и самой большой по объему исторической хроникой в бурятском летописании. По отзыву Н. Поппе, привлекают «блестящий стиль, образный, очень четкий и строгий язык» ученого и литератора.[151] Автор широко использовал деловые документы, ранее существовавшие работы летописного характера, в том числе древние монгольские, устные легенды и предания. Вандан Юмсунов столь основательно подошел к изложению материала, что почти в каждой главе мы находим какие-нибудь неизвестные до этого факты,[152] представляющие ценный источник и для современной науки. Среди таковых пространные описания некоторых бурятских обычаев и обрядов, эпизодов истории народа, сведения об административном управлении, о правах на землевладение, о нравах и образе жизни, о здравоохранении, о повинностях и т. д.[153] Есть в его Летописи известие о прекращении деятельности Английской духовной миссии в Кодуне и Оне в ноябре в 1840 года, о поездке в Петербург главного тайши хоринских бурят (своего одноклассника) Дымбилова и аудиенции с императором Николаем I, о последовавших в 1848 году репрессиях по обвинению того в «совершении преступного дела».[154] Он же сообщает еще об одном ученике миссионеров Санжипе, о котором вскользь упомянул в письме Шагдур Киннатов. Это был Санжип Дандарын из хори-галзутского рода, старший брат ширетуя Онон-Цугольского дацана Лундуб Дандарына. Он «перешел в каталицизм и стал жить обособленно и проповедывать иную веру».[155]

Кроме Летописи перу Вандана Юмсунова принадлежат родословные таблицы хоринских родов и своего собственного; мемориальная записка о посещении Забайкалья великим князем Алексеем Александровичем – сыном императора Александра II; заметка о поездке старшего тайши Цыдыпа Бадмаева и шуленги Цырен-Доржи Аюшева в Санкт-Петербург на III Международный съезд ориенталистов, состоявшийся в 1876 году.[156] Юмсунов также перевел с русского на бурятский научный труд востоковеда «Ургинские хутухты», и произвел запись хори-бурятской эпопеи «Эреэлдэй эуэн богда хаан эрбэд соохор моритой».[157]

По словам дочери Юмсунова, ученик английских миссионеров умер в 1883 году. Сама Хандажаб прожила до 1964 года и скончалась в возрасте 84 лет. Сыном Вандана был шуленга Соло, внуком Будожап, правнуком Цырен-Доржи. Праправнучка летописца Нина Цырендоржиевна Будажапова живет до сих пор в Могсохоне на родине предков, является заслуженным учителем России. Она говорит о некоей сохранившейся реликвии – тамге из мрамора, которой пользовались Вандан Юмсунов и его сын Соло, когда возглавляли саганский род.[158]

Наконец, следует назвать еще одного талантливого ученика английских миссионеров в Кодуне. Это Бардо, о котором Сталибрас упомянул в письме для «Миссионерских хроник»: тот первым из здешних учеников-бурят проявил интерес к Благой вести. Но своим открытым признанием, что он – ученик Христа, а также из-за отказа поклоняться «языческим» богам своих предков, Бардо вызвал яркое негодование буддийских лам и своих верующих сородичей. Однажды, в 1833 году, какой-то священник-лама жестоко избил его по голове, отчего юноша заболел, ослаб и вскоре скончался, несмотря на интенсивное лечение. Об этом ярко и образно описал в письме Шагдур Киннатов, которое мы, в числе других, публикуем в приложении нашей книги. Скажу только, что смерть юноши потрясла его учеников и обитателей всей миссионерской колонии. Было принято решение похоронить Бардо недалеко от могилы жены Эдварда Сталибраса Сары, как первого мученика за Христа из числа бурятских последователей его учения. Текши прочитал над прахом товарища отрывок из пятнадцатой главы первого Послания к Коринфянам. «Это было ободрением для нас, когда мы слушали обращенного бурята, твердо верующего в Спасителя и присоединившегося к нашей похоронной службе, на которой мы предавали земле тело другого молодого бурята, умершего в вере».

РАЗДЕЛЕНИЕ НА ТРИ СТАНА

Факт разделения Английской духовной миссии в Селенгинске на три стана является странным и не совсем понятным явлением относительно возникшей причины. В Великобритании существовала устойчивая версия, которой придерживаются и некоторые современные историки. Подхвачена она и в бурятском краеведении. Согласно ней, виновным, якобы, является Роберт Юилль, чей неуживчивый характер отделил Сталибрасов и Сванов от коллеги. Это отрицательно сказалось на общих делах миссии и затем привело к ее разделению. Дело зашло так далеко, что миссионеры не могли друг с другом общаться. С первых месяцев учреждения стана в Селенгинске чета Сталибрасов и Сван поселились вместе, а супруги Юилли построили рядом собственный дом. Но ведь и на новом месте, в Хоринских степях, Сталибрасы и Сван не стали жить совместно: один остался в Кодуне, а другой переехал на Ону.

Мы знаем также, что и Эдвард Сталибрас в Селенгинске отличался «неуживчивым» характером с местными городскими гражданами, беспрестанно подавая судебные иски на произвол властей и разбойные действия со стороны ближайших соседей Никитиных (Голубиных), воровстве солдата Мельникова и мещанки Анисьи Ивановой. Жаловался он и на медлительность следствия и проволочки Верхнеудинского окружного суда, вследствие чего к разрешению затяжного конфликта подключился сам генерал-губернатор Восточной Сибири . Административные репрессии, которые последовали за это от Селенгинского городничего , делали жизнь Сталибраса на берегах Селенги невозможной, отчего он уже с 1823 года начал посещать Хоринские степи и подыскивать место для запланированного переезда.

В очерке о селенгинских миссионерах мы действительно находим сведения об этих конфликтах: «Как рассказывают в Селенгинске, миссионеры были не в ладах со священниками и полицией. Полиция, особенного , свирепого, самоуправного человека, стесняла миссионеров в их действиях». К личности городничего этот автор обращается еще раз, рассказывая о переписке сына Эдварда Сталибраса, Василия, с селенжанином , своим другом по детским годам жизни на берегах Селенги. Сын миссионера восьмилетним мальчиком переехал в 1828 году с отцом из Селенгинска на новое место служения вблизи «Кудунских кумирен». В письме из Англии в 1896 году он упомянул и о Скорнякове, отравлявшего жизнь Английской миссии на первых порах ее пребывания во вверенном ему городе. Скорняков «виделся мне тогда, как царь Иван Грозный, потому что у него не было обыкновенной человечности; но Бог судит его, а не я». Цитируя эти строки Василия, комментирует от себя, что «автор письма глухо вспоминает о тех обидах, которые переносили миссионеры, вероятно, от городничего Скорнякова, грубого, жестокого человека, издевавшегося над подведомственными ему лицами, по воспоминаниям селенгинцев».[159]

В том же ряду находится и явная попытка ограбления усадьбы миссионеров, пользуясь отдаленным расположением ее от основного места жительства селенгинцев. Да и соседей рядом было немного. была сильно напугана, когда (муж был ее в отъезде) во двор бесцеремонно вломились некие «навязчивые» люди, не скрывавшие своих преступных намерений. Без санкции городничего такое сделать было невозможно. А в окна Сталибраса вообще кто-то стрелял из ружья.

Юилль, наоборот, прочно вписался в жизнь селенгинцев и завоевал у них любовь и признание. За 25 лет его проживания в этом заштатном городишке никаких конфликтных ситуаций не обнаруживается. А как врач, лечивший людей и содержавший в своем доме приличную аптеку, Юилль был вообще незаменим. Очень восторженно отзывался о Роберте профессор и другие отечественные ориенталисты. В их глазах Юилль едва ли не самая яркая и деятельная фигура в Забайкальской христианской миссии.

Как мы покажем далее, именно Сталибрас и его жена Сара, втянув в свою компанию еще не женатого Вильяма Свана, провоцировали на адекватные действия Роберта Юилля. Сгруппировавшись, Сталибрас и Сван жили и работали вместе над изучением языка, литературы и культуры монгольских народов, не допуская в свой круг Юилля, считая его человеком «невежественным и некомпетентным». А когда он вдруг заявил о завершении перевода книг Ветхого Завета на монгольский язык, к чему его коллеги едва приступили, то были убеждены, что эту работу сделали не он сам, а его ученики. Сталибрас и Сван вообще сомневались в высшем или даже среднем профессиональном образовании коллеги, зная, что он вышел не из элитного общества Великобритании, а из «темной» рабочей среды города Глазго. В соответствии с этим они настаивали на том, чтобы Роберт большую часть времени посвящал организации экономической стороны жизни Селенгинской колонии, техническому оснащению миссии и пр. Официально Юилль ведал типографским оборудованием и всем печатным процессом издания Библии. В первых докладах Лондонскому миссионерскому обществу коллеги Роберта жаловались, что тот пренебрегает возложенными на него обязанностями. По мнению современного историка Ч. Боудена, Роберт Юилль «недостаточно образованный, с узким кругозором, упрямый». Интересовался не миссионерскими делами по части пропаганды Евангельского учения среди бурят, а научной стороной: старыми рукописями и тибетским языком, буддизмом, этнографией кочевников, сборами лекарственных растений и трав, лечением, был приверженцем академического преподавания. «Имел низкое социальное положение».

Печальной истиной было то, что Юилль действительно имел целый ряд недостатков и не спешил от них избавиться. Еще в Лондоне он показал себя ненадежным миссионером, не задержавшись на выполнении поручения ЛМО на Малакке. Поэтому его заявление о направлении в Сибирь положили «под сукно» и дали ход только тогда, когда заменить выехавшего Корнелиуса Рамна с женой оказалось некому. К тому же, и на этот раз, Роберт оттягивал свой отъезд на служение за Байкал по причине женитьбы на Марте Кови. Вот почему мистер Патерсон в своих мемуарах 1819 года создал образ Юилля, как «неудобного миссионера».

Примером педантичности и упрямства Роберта Юилля может служить такой факт, который можно расценить как неучтивость по отношению к бурятам, а на самом деле это один из способов, как он считал, приучить их к дисциплине и обязательному следованию Божьих заповедей. Например, он настаивал, чтобы буряты, для которых воскресный день не имел особого значения, соблюдали его так же осознанно, как и он сам. Роберт рассказывал, как однажды он сумел заставить соблюдать воскресенье одного из новообращенных в христианство бурятских юношей. Потратив более года на то, чтобы найти помощника, способного читать и писать на родном языке, и который подошел бы в качестве переводчика, он в конце-концов отыскал подходящего кандидата. Это был Ринчин (Иринчей-Нима) Ванчиков из многодетной и бедной бурятской семьи. Он уже подходил к Юиллю несколько раз, чтобы одолжить почитать русские книги, и когда пришел в этот раз, миссионер подарил ему Евангелие на монгольском и русском языках при условии, что тот вернет ему книгу через неделю. Ринчин вернул ее на день раньше, и это случилось как раз в воскресенье. Он объяснил Роберту, что ему необходимо ехать к родителям на следующий день, и потому пришел в воскресенье, чтобы не просрочить дату сдачи книги. Но Юилль отказался брать книгу, заявив юноше, что тот не должен ничего ни одалживать, ни возвращать в этот выходной день, иначе Бог рассердится на него. Ринчину пришлось возвращаться домой и придти рано утром в понедельник перед тем, как отправиться в дорогу. К счастью, бурятский юноша правильно понял ситуацию, не обиделся, а затем стал самым верным помощником английского миссионера.

Нелестная оценка Ч. Боудена Роберту Юиллю базируется, вероятно, на ложной характеристике Джеймса Гилмура, который первым в английской литературе XIX века представил его главным виновником «неуспеха» всей миссии, когда Лондонское миссионерское общество отстранило Роберта от миссионерских обязанностей. Но известно, что Гилмур писал о нем в основном со слов Ханны Сван: он был знаком с ней с 1869, не раз встречался для получения информации к своей книге. Но ведь миссис Ханна, прибывшая в Забайкалье с мужем в 1832 году, не жила и не работала рядом с Юиллем в Селенгинске. Она, к примеру, доверительно поведала Гилмуру, что Роберт разочаровался в миссионерской деятельности и «обязался не заниматься религией», хотя это было далеко не так. Гилмур верил каждому слову Ханны, записывая с ее подачи разные нелепицы и неточности. В ответ Ханна ходатайствовала перед ЛМО об открытии миссии в Монголии и назначении в нее своего внимательного слушателя. Значит, свою предвзятость к Роберту Юиллю она черпала от мужа Вильяма и Эдварда Сталибраса. Известно, что негативные оценки о нем содержаться и в личной корреспонденции миссионеров, в особенности Сванов. По словам Сталибрасов, Юилль был неуживчив, легко обижался, нападал и защищался одновременно, возможно потому, что знал свои слабости. Эта неуверенность обнаруживается на всем его жизненном пути, где он не оставлял своей злобы прежде всего Эдварда и Сары, сохраняя ее в течении 22 лет деятельности миссии в Забайкалье, и в последующие годы жизни в Англии.

Юилль объяснял ЛМО, что с первых дней в Селенгинске встретил , и особенно Сары. Мол, они еще с 1820 года вооружили против него руководство общества, потому что он не соглашался заниматься хозяйственной частью миссии, а с усердием предался прямому назначению: занимался переводами, учил грамоте ребятишек, ходил по юртам кочевников с христианскими проповедями, читал им богодуховные книги, собирал лекарственные травы, лечил народ, а в 1836 году напечатал свой главный труд – «Syllarurium mongol». Они, коллеги, сдерживали его в работе, держали на расстоянии из-за низкого социального происхождения.

Действительно, увлечение Юиллем тибетским языком не входило в программу деятельности миссии. Но он объяснил ЛМО, что тем самым хотел показать бурятским ламам, что он и его ученики (и вообще английские миссионеры) разбираются в тибетском больше, чем их простое заучивание мантр на непонятном для бурят языке. Вильям Сван был убежден, что тибетский не принесет их делу никакой пользы, а займет много времени, сил, энергии и денежных средств. Однако благодаря своей настойчивости в выполнении поставленной цели, Роберт Юилль все-таки освоил «чужеродный тибетский язык», и это не раз выручало миссионеров во время переводов Библии, а для и других отечественных ориенталистов в этом вопросе Юилль оказался неоценимой находкой.

Интересным документом объяснения причины обиды Юилля на своих коллег, но особенно на Сару Сталибрас, является его письмо от 1829 года к будущему секретарю ЛМО Вильяму Орму вскоре после скоропостижной смерти от эпидемии его жены Марты и трех малолетних детей. Оно начинается как панегирик христианских достоинств Марты Кови, но скоро отклоняется на сварливый тон по адресу Сары Сталибрас. Она, будто-бы, отстранила его жену от участия в управлении небольшой школой для девочек при Селенгинской миссии. Роберт охарактеризовал Сару как «властную женщину». Это властие, повелительное обращение Сары в отношении и его самого мучило Юилля даже после ее смерти в 1833 году в Кодуне. Годом позже Вильяму Свану он напомнил о предвзятом отношении к себе Сталибраса и Свана: «Вы забыли о плане, который тогда был устроен против меня…» А чуть ранее, в 1831 году, Роберт вынужден был пожаловаться русским властям, что его коллеги влияли на дирекцию ЛМО, добиваясь его отстранения в течение всех последних 19 лет.

Здесь можно встать на сторону Юилля. Сара Сталибрас, отличавшаяся крайней набожностью и излагавшая свои речи не иначе, как в духе непререкаемой проповеди-истины, действительно была в плену своей гордыни и чувства духовного превосходства над окружающими. Вспомним, что даже в первые месяцы учреждения миссии в Иркутске, а затем и переезде ее в Селенгинск, именно она стала причиною сложения непростых взаимоотношений между Сталибрасами и Рамнами, хотя и именовала семейную пару своих коллег по миссии «набожными людьми». Сейчас историки миссии списывают это на болезненное нервное расстройство Бетти Рамн, возникшее после смерти ее малолетней дочери Ханны по зимним дорогам от Москвы до Иркутска. Трения эти были так серьезны, что Корнелиус и Эдуард запросили у Патерсона помощи ЛМО о возвращении Рамнов на родину.

В краеведении Бурятии наметилась тенденция к реабилитации личности Роберта Юилля. По мнению , к примеру, «неудобный миссионер» обладал независимым и настойчивым характером, а невыполнение им инструкций и предписаний из Лондона было, по-видимому, следствием проявления у него самостоятельных творческих планов, сформировавшихся на месте в Селенгинске, которые не предполагались руководством ЛМО. Пожалуй, это более-менее верная характеристика. Анализируя деятельность миссионеров в Селенгинске, отчетливо видишь сформировавшиеся разные подходы пасторов к выполнению своих обязанностей, определенных Лондонским миссионерским обществом.

Например, для супругов Сталибрасов и Сванов работа в Сибири замыкалась в чисто религиозной деятельности, тогда как Юилль тяготел к исследовательской. Вот почему два первых миссионера хотя и создали первые грамматики и словари монгольского и маньчжурского языков, но не публиковали их как научные лингвистические труды. Они считали этот род деятельности лишь «вспомогательным» этапом к предстоящему переводу Библии на монгольский язык. Юилль, напротив, имел научные претензии на работу с сопутствующими материалами, но коллеги сомневались в его профессиональной подготовке и не доверяли всему, что он делал. И именно Юилль выпустил в свет несколько своих переводов на монгольский язык христианских книг и другие работы, в том числе и тибетский словарь. Многое, что наработали Сталибрас и Сван, ушло с ними в могилу, и лишь с помощью их рукописные словари увидели свет в Германии на немецко-русском языке, например, грамматика монгольского языка.

Также по – разному миссионеры смотрели на обучение бурятских детей. Эдвард и Вильям считали учреждение школы как «начальный» этап обращения бурят в христианскую веру, а для Роберта был интересен сам процесс, отчего по специфике преподаваемых предметов он объявил свою школу в Селенгинске Семинарией или Академией с непрерывным трехлетним курсом обучения.

Последней точкой противостояния миссионеров стало, вероятно, печатание глав Библии. За Робертом был полный контроль за печатным станком. Когда стали печатать книгу «Бытие», Юилль усмотрел в монгольском переводе Эдварда некоторые неточности с оригиналом и самовольно внес поправки, не согласовав с автором, и тем более после того, как рукопись прошла официальную цензуру. Разразился межличностный скандал, готовый перерасти в публичный, ибо у миссии было немало недоброжелателей в Верхнеудинске и Иркутске. Безответственный поступок Юилля мог быть истолкован ими как умышленное неповиновение властям. Роберт еще более усугубил положение, отказавшись дать обещание не поступать подобным же образом с печатанием перевода книги «Исход». В результате, в серьезный конфликт пришлось вовлекать директоров ЛМО: тогда-то они и были информированы обо всех неприятных подробностях в жизни английских миссионеров в Селенгинске.

И все же начало разделения миссии не стало следствием именно этого случая: он лишь привел к окончательному разрыву всяких взаимоотношений между миссионерами, ибо Сталибрас и Сван уже жили в Хоринских степях, а Юилль печатал «Бытие», оставшись один в Селенгинске.

Принятие решения о разделении состоялось в 1828 году по настоянию Эдварда Сталибраса, и долгое время миссионеры скрывали в своих отчетах ЛМО истинную причину. Они начали с того, что пытались убедить дирекцию о необходимости выхода со Словом Божьим к людям. Мол, «сидячий» образ жизни, связанный с изучением языка и переводом книг Ветхого Завета, подходит к концу. Настало время обращения к местному населению с проповедью Евангелия, поскольку редкие визиты, до сих пор наносимые бурятам, не дают ожидаемого эффекта. То, что миссионеры давали, скажем, при первом визите, через несколько месяцев отсутствия постоянных контактов начисто забывается кочевниками. Для исправления ситуации нужно иметь постоянное пребывание среди бурят. И чем больше станций они откроют, тем «больше язычников будет достигнуто Евангелием». А Селенгинск, мол, пусть остается главным пунктом христианской миссии, где будет печататься подготовленный перевод Ветхого Завета на монгольский язык.