История Английской духовной миссии в Забайкалье (стр. 8 )

Дирекция Лондонского миссионерского общества долго сомневалась в целесообразности разделения Селенгинской колонии. 5 января 1829 года они без энтузиазма, все же дали согласие. Тем не менее, в 1830 году писали в Селенгинск, что все-таки озадачены сложившейся ситуацией, и недоумевали, как же миссионеры, будучи изолированными друг от друга, смогут исполнять такие обязанности, как преподавание в Селенгинской школе и распространение Евангельского учения, но Эдвард Сталибрас убедил их, что это лишь вопрос приоритетов.

В то же время аргументы, приведенные миссионерами относительно разделения, хотя и выглядели правдоподобными, но все же не раскрывали всей правды. Ведь Эдварду и Вильяму пришлось сменить прежние комфортные условия в Селенгинске и начать жизнь в Хоринских степях буквально с нуля, перейдя с семьями на спартанские условия. Но зато отныне они были избавлены от гнетущей ситуации, которая постоянно нарушала их душевное равновесие, серьезность которой не ведали директора Лондонского миссионерского общества. Взаимные недоверия и антипатии не давали коллегам по миссии целиком и профессионально сосредотачиваться на исполнении обязанностей, и только разделение на две (и на три!) части было единственной возможностью спасти порученное ЛМО дело. В некоторых источниках есть указание, что мысль о фактическом разделении миссии пришла Сталибрасу еще раньше, в 1826 году, когда он впервые побывал в Хоринских степях и оценил более благоприятные возможности проповедования Евангелия среди компактного расселения местных бурят, тем более, что явные признаки симпатии к новой вере выражал их главный тайша. Ездил со Сталибрасом и Сван. Как вспоминал православный протоиерей Хоринского миссионерского стана Г. Стуков, приезжали англичане только раз в год, летом, поскольку зимние холода в этих краях на порядок суровее, чем в Селенгинске. Во время поездок они знакомились с бытом, читали проповеди, раздавали книги Ветхого Завета в своем переводе, а Нового – в переводе . Везде буряты принимали их благожелательно и с интересом. Хоринское наречие Сталибрас и Сван изучали с живой речи, при помощи грамотных бурят, и сумели освоить его настолько свободно, что легко объяснялись с местными кочевниками обо всем, причем как сами миссионеры, так и члены их семейств. В связи с этим проповеди Святого Писания со слов пасторов понимал любой человек, а читать богодуховные книги могли все, кто мало-мальски был знаком с монгольской грамотой.

Отсюда, можно сделать вывод, что внутренние противоречия между Селенгинскими миссионерами являлись лишь частью причины их разделения. Другой, и может быть более существенной, являлись судебные конфликты Сталибраса с местными городскими властями и русскими обывателями, отчего он уже в первые годы пребывания в Селенгинске стал серьезно задумываться о переезде в другое место, перетянув на свою сторону Вильяма Свана. Окончательно решились они на такой шаг только тогда, когда изучили район своего будущего пребывания в Хоринских степях.

СРЕДИ ХОРИНСКИХ БУРЯТ

Переезд Английской миссии в Хоринские степи не имел стихийного характера, а явился частью стратегического плана. Еще по приезду из Лондона в Петербург Эдвард Сталибрас познакомился с прибывшими в 1818 году тремя бурятами из хоринских степей, приехавшими по распоряжению Русской духовной миссии и генерал-губернатора Восточной Сибири в группу для осуществления перевода Библии на монгольский язык. Ими были зайсан Харганатского рода Бадма Мурисон (Моршинаев) и Худайского (Хуацаевского) Номто Одаин (вар. Литвин) в сопровождении переводчика, Иркутского губернского секретаря Василия Татаурова.[160] Их затем последующий девятилетний труд завершился в 1826 году переводом Нового Завета, который и был отпечатан в типографии Русского библейского общества в количестве 2000 экземпляров. Бурятские зайсаны тогда высказали сомнение англичанам о возможности работы миссии в губернском «русском» городе Иркутске, но посоветовали обосноваться либо в Селенгинске, либо в Хоринских степях. Англичане выбрали Селенгинск, надеясь оттуда попытаться проникнуть в Монголию и Китай, закрытые для иностранцев.

Вот почему чуть ли не с первых месяцев Сталибрас и Сван стали совершать эпизодические летние поездки вверх по реке Уде. Из них Вильяму особенно понравился район реки Оны близ Анинского дацана, где он хорошо подружился с главным тайшею и местными кочевниками. В 1822 – 1823 годах он решился здесь зазимовать в одиночку, живя в войлочной юрте. В 1823 году Сван покупает «у хоринских инородцев <...> для временного проживания» дом на Оне, с мебелью, общей стоимостью 500 рублей. В течение нескольких лет он использовал этот дом в качестве зимней стоянки, но когда он женился на Ханне Куллен, то обосновался на Оне основательно, где открыл школу. Поскольку дом оказался для этого слишком маленьким, то на собственные средства он возвел после 1832 года более просторное здание.

По некоторым данным, дом был куплен Сталибрасом (как руководителем миссии) у Хоринского тайши Дымбила Галсанова, но это не столь важно, поскольку Сван и Сталибрас в первые свои поездки на север имели пристанище как раз в этом жилище. Важно другое: оказывается, при Онинской степной конторе с 24 января 1806 года действовала школа по обучению бурятских детей чтению, письму и арифметике, открытая по инициативе предыдущего тайши Галсана Мардаева - надворного советника и затем члена Русского библейского общества. На ее основе английские миссионеры, взявшие на себя заботы учительства по просьбе тайши, планировали перестроить учебный процесс на постижение основ христианского учения, как это они затеяли в Селенгинске. Отсюда и большая привязанность Вильяма Свана к реке Оне, тогда как Эдвард Сталибрас основал свою школу в Кодунском. После 1832 года, правда, Сван учредил при своей усадьбе новую, чисто миссионерскую школу. По другим данным, школа была открыта в 1828 году, но «по неудобству для своего помещения (жительства, - А. Т.) находился там наездом». Те же источники называют купленный у тайши Галсанова дом «старым», а ученик Свана Шагдур Киннатов в письме учителю после его отъезда в Англию писал откровенно: «Ваш дом был построен не очень хорошо, но вы жили и проповедовали в нем, и Божье слово никогда не будет забыто».

Трудно сказать, что именно имел в виду Шагдур, но существует впечатление декабриста , когда в августе 1830 года он в составе партии ссыльных совершал пеший переход из Читы в Петровский завод: «По ту сторону Байкала климат заметно мягче, теплее, а лучи солнца уже греют; зато пустота страшная, и оседлой жизни ни признака, и русского поселянина не встретите нигде. Зато как приятно мы были удивлены, когда однажды вдруг увидели верстах в двух в стороне беленький домик с красной крышей, с большими окнами и длинным забором. Кто мог из цивилизованных людей обречь себя на такое добровольное изгнание и уединение? Мы справились, и нам объяснили, что это были английские миссионеры. Они переводят на бурятский язык Евангелие, завели школу для детей и мало-помалу приводят в христианство это жалкое племя. Невдалеке от домика два молодых человека, в европейском костюме, выбежали нам на дорогу и приветливо сняли свои фуражки и нам кланялись».[161] Самого Свана (или Сталибраса?) декабристы встретили на реке Курбе, возвращавшегося из Верхнеудинска, о чем писал: «Переход до станции Курбинской <...>. Встретили шотландского библейского миссионера и нерчинского начальника…».[162]

Что касается Эдварда Сталибраса, то он для своего жительства избрал Кодунский станок близ крупнейшего тогда Кодунского дацана, где на богослужения приезжало много народа. Первоначально он также купил дом у тайши Галсанова, но он вскоре сгорел по неизвестной причине, возможно, был подожжен теми же противниками-ламами. Попытки построить новое здание встретили большие затруднения. Гражданские власти, подозревая миссионеров в политической пропаганде и шпионаже, отказывали в приобретении собственности на землю и строения. По этому поводу Эдвард вел хлопотливую переписку с Верхнеудинским исправником и окружным начальником, а также с заступившим на место генерал-губернатора Восточной Сибири вместо Лавинского . Так писал со слов современников краевед . А непосредственно знавший их учеников православный миссионер Кульского стана говорил так: «Сталибрас и Сван со своими семействами (Сван тогда еще не был женат, - А. Т.) избрали для деятельности миссии Хоринское ведомство. Вначале оба они основали постоянное место пребывания при р. Кудуне, близ ламайской кумирни (в 15 верстах от Степной Думы). Затем они разделились. Сван в купленном на р. Оне в 1828 г. старом доме завел новое училище и, по неудобству для своего помещения, находился там наездом. И только после поездки в Англию, когда он приехал женатым, окончательно водворился в своем жилище в 1832 году».

Кодунский (Кижингинский)

дацан в Хоринских степях.

Главный храм.

Фото 1930 годов.

1 2

Планы Кодунского (Кижингинского дацана):

постройки 1775 года, возле которого разместилась

Английская миссия; 2- постройки 1881г. в устье реки Мунгутэ. Реконструкция .

Главный храм Анинского дацана в Хоринских степях в первоначальном виде (гг.).

Реконструкция

.

Анинский дацан.

План центрального комплекса:

1- главный храм;

2- пристройка 1899г.;

3-малые храмы;

4-главные ворота;

5-ограда с субуруганами на углах;

6-субурганы.

Реконструкция

.

После пожара Сталибрасы не переехали к Свану, а возвели небольшую бревенчатую избу в местности Бархигир, что в 2-3 километрах от выбранного под строительство миссии места. Сами они назвали стан «Степни» в честь своей родной церкви в Англии, а в будущем использовали дом для проведения богослужений для местного бурятского населения, посещавшего Кодунский дацан. Однако на христианское служение в «Степни» приходило очень мало людей, и уже к концу 20 - х годов мы не находим об этом в письмах Сталибраса ни малейшего упоминания. Поначалу «необычные» церемонии вызывали у населения некоторый интерес, скорее всего по причине их новизны, но как только это стало делом привычным, от этого интереса не осталось и следа.

По другим источникам известно, что с 1826 года, когда миссионеры отделились друг от друга, служения стали проходить в трех разных местах Забайкалья: в Селенгинске, «Степне» и позже на

Оне и Кодуне. Это происходило каждое воскресенье. Людей везде приходило на собрания очень мало, иногда и вообще никто не появлялся. Постоянно посещавшими церкви (дома миссионеров) были в основном нанятые работники миссионеров, «вероятно из страха потерять работу». Забегая вперед, скажем, что к концу деятельности миссии количество интересующихся христианским протестантизмом в Кодуне и на Оне все же увеличилось в разы. В 1839 году Вильям Сван докладывал Лондонскому миссионерскому обществу о стабильной общине в 30-40 человек, среди которых уже были и «обращенные». Об одном из таких стойких верующих говорится в «Хронике» Д.-Ж. Ломбоцэрэнова: им был Санжил Дандарын из хори-галзутского рода, перешедший в «католицизм» и ставший «обособленно проповедовать иную веру». Все крещенные по христианскому обряду происходили из числа учеников миссионерских школ и членов их семей, а не из тех бурят, на которых англичане пытались повлиять во время пасторских поездок по юртам кочевников. Общее число их только по письмам миссионеров достигает 15-20 человек, но, по мнению современных пасторов. эту цифру следует увеличивать, как минимум, втрое.

С помощью губернского начальства сопротивление местных светских и духовных властей на приобретение недвижимости в Хоринских степях было преодолено. Началось капитальное строительство новой усадьбы в Кодунском стане на выделенной земле. К сожалению, перепиской чиновников по отводу земли мы не располагаем. Однако, сравнивая площади развалин в Кодуне и планам миссии в Селенгинске, мы видим, что и в этом случае англичане приобрели весьма значительные площади на окраине села, но непосредственно возле Кодунского дацана. Строительство зданий производилось местными жителями из бурят и русских по плану и под непосредственным руководством самого Эдварда Сталибраса. По сделанной схеме усадьбы после прекращения миссии, хорошо видна претензия на достижение комфортного удобства для жизни и ведения миссионерского дела. Прекрасное здание отличалось архитектурным искусством и прочностью материалов.

Это был вытянутый прямоугольник, обнесенный глухим заплотом из бревен, скрепленных толстыми столбами, фасадной частью с воротами к реке Кудун (по дороге в село). Ближе к центру огражденной территории на каменном фундаменте возвышался большой дом Сталибрасов, разделенный на три части, с центральным входом. Кстати говоря, он явно повторял архитектурой его ранее купленный дом в Селенгинске, запечатленный на многих фотографиях рубежа XIX – XX столетий. Так же, как и в Селенгинске, вблизи жилой избы находилось отдельное помещение для типографии. Левую сторону от въездных ворот занимали служебные постройки, образующие как бы левую часть ограды: завозня, училища для девочек и мальчиков, кухня, баня, ватерклозет, амбар с подвалом. На правой стороне усадьбы размещались хлебный амбар, амбар с ручной мельницей и колодец. Сохранившиеся доныне нижние части спиленных опорных столбов заплота свидетельствуют о капитальности ограды. За ней, кстати говоря, вплотную примыкало миссионерское кладбище с захоронениями двух жен и ребенка Сталибраса, и, как установлено, могилой талантливого ученика Бардо, умершего после избиения буддийским ламой. Между главным домом Сталибрасов и левыми строениями размещался весьма обширный двор, переходящий в полевой огород. Перед фасадной стеной на плане Стукова обозначены конюшня и юрта. Однако на самом деле до сих пор заметны фундаменты небольших строений типа деревянных четырехугольных юрт, вытянутых «улицей» по двум сторонам трактовой дороги. Здесь, скорее всего, жили ученики и помощники английских миссионеров.

План Кодунского миссионерского стана. Зарисовка в 1864 году.

Из строений усадьбы Сталибрасов до начала XXI века сохранялся так называемый «хлебный амбар» в правом верхнем углу ограды, к сожалению, недавно разобранный местными жителями под свои дворовые строения. При нашем осмотре это был капитальный дом из толстых бревен, с «подклетью» - пустым

Реконструкция миссионерского стана Э. Сталибраса и Дж. Аберкромби в Кодуне. По плану С. Стукова (1864) и археологической разведки в 2009 г.

Хлебный амбар

миссионерского стана

в Кодуне, перестроенный

в жилище печатника

Аберкромби.

I – Общий вид

II – План:

1, 2 – окна

3 - дверь

4 - печь

5 - люк в подполье

6 - завалинка

7 - половая балка

Зарисовка

с натуры.

Сентябрь, 2005 г.

пространством между полом и земной поверхностью, высотою до 1 метра. Такие «подклети» были в обычае у русских северных территорий России и Сибири для дополнительной защиты пола от холодной земли, где иногда размещались и домашние животные. Полуразобранный пол из толстых плах был двойным на мощных спаренных балках. Принадлежность здания к хлебному амбару подтверждали обильные россыпи в межполовом пространстве истлевших зерен злаковых культур. Потолок также из толстых плах, а еще точнее из стесанных наполовину бревен. Крыша четырехскатная, крытая досками. Внутренние стены не отесаны и не оштукатурены. Имелось 2 оконных и один дверной проем: последний логично обращен к несохранившемуся амбару с ручной мельницей, что позволяет предполагать наличие в прошлом соединяющихся сеней, по которому доставляли складируемое зерно для помола. Стены сложены в «обло», бревна прекрасной сохранности, но на торцовых концах заметны следы «работы» ветром и поднимаемым песком.

Обращает на себя внимание факт наличие окон, не свойственных складским помещениям. Но если учесть, что жилища печатника Джона Аберкромби с семьей на плане нет, то мы склонны предполагать, что амбар этот, как наиболее крупное строение после главного миссионерского дома и типографии, специально был перестроен под размещение прибывшего в марте 1834 года нового члена миссии. В XX столетии, как рассказывают местные жители, в этом доме до 90 лет прожил бурятский «дедушка».

Кстати говоря, этот Аберкромби оживил Кодунскую миссию устройством сада на берегу реки, через который провел канаву для орошения водой из озера; следы ее видны до сих пор. В свободное время миссионеры ходили туда летом отдыхать, прогуливались, пили чай «на природе». Впрочем, с 1834 по 1836 годы Аберкромби мог проживать и в доме Сталибраса, поскольку Эдвард увез сыновей на учебу в Англию, а его дочь Сара оставалась одна «на хозяйстве». Сваны же прочно обосновались на Оне. Миссионеры надеялись, что Лондонское миссионерское общество, одобрившее разделение миссии, поможет им с переездом, но руководство заявило о том, что дело это дорогостоящее. Вот почему Вильям обосновался в ранее купленном доме на Оне, а Эдвард поначалу построил вместо сгоревшей избы маленькое помещение в «Степни». Но каким-то образом и эта проблема была решена, поскольку усадьба в Кодуне по своим размахам стоила значительных средств.

Кодун был удален от цивилизации еще более, чем Селенгинск. Джеймс Стивен Сталибрас, младший сын Сары, вспоминал, как они совершали утомительные поездки каждое лето в Верхнеудинск, а зимою иногда и в Иркутск по замерзшему Байкалу, заготавливая годовой запас чая, сахара, одежды, бумаги и прочих необходимых продуктов и товаров. Вспомним, что и Шагдур Киннатов встречал отца и сына Юиллей, приехавших зимой на лошадях за продуктами из Селенгинска в Верхнеудинск.

Жизнь в Хоринских степях была гораздо труднее и в климатическом отношении. Из писем миссионеров следует, что в конце 20-х годов зима здесь была суровой, а лето засушливым, отчего получен плохой урожай. Сухое лето вновь сменилось снежной зимой, что было плохо для скота. Весна выпала холодная, хотя днем солнце топило снег. Однако ночью все покрывалось ледяной коркой, которую скот не мог пробить копытами. И это привело к сильному падежу животных от бескормицы. В январе 1835 года Сван писал находившемуся в Петербурге Сталибрасу, что январь выдался настолько холодным, что замерз термометр, до этого показывавший минус 40 градусов Цельсия. Ввиду сильных морозов Сван всю зиму просидел безвылазно дома, занимаясь с бурятскими мальчиками. Суровый климат осложнился эпидемиями. Свирепствовали оспа и тиф. Дети беспрестанно болели. (А в феврале 1833 года, напомним, от эпидемии умерла Сара Сталибрас).

И все же при всех трудностях жизни в Хоринских степях, английские миссионеры нашли здесь более благоприятный прием местного начальства, чем в Селенгинске, что дало им повод с оптимизмом смотреть на успех миссии.

Накануне водворения сюда англичан на южном склоне горы Худаг действовавшая с 1745 года Анинская родовая контора в 1824 году была преобразована в Хоринскую степную думу, а главный тайша произведен в звание главного родоначальника, которому помогали 3 тайши.[163] Высокий пост передавался наследственно: с 1768 по 1804 годы правил тайша Галсан Мардаин (Мардаев) - племянник предшествовавшего тайши Д.-Д. Ринчинэй; с 1804 по 1822 годы эту должность занимал сын Мардаина Дымбыл Галсанов; с 1824 по 1835гг. приемный сын Д.-Д. Ринчинэй Жигжит (Дамба –Дугарай) Суванов. Затем шла тяжба за должность между сыновьями Д. Галсанова и Ж. Суванова, пока в 1838 году главным тайшой не стал сын Дымбила Галсанова Ринчин-Доржо Дымбилов ученик английских миссионеров на Оне и в Кодуне.

Из всех тайшей хорошую почву для учреждения миссии в Хоринских степях подготовил Дымбил Галсанов. Заступив на должность в 27-летнем возрасте, он подавал большие надежды. В управлении и быте при нем произошли существенные изменения. Не оставляя своих обычаев, он переменил кочевой и «неопрятный» образ жизни на русский. Построил себе просторный дом (тот, который затем и купил Вильям Сван), начал учиться грамоте, носить европейскую одежду. При управлении Галсанова установился порядок взимания пошлин и повинностей «по справедливости», дороги, почтовые станции содержались в порядке. В 1815 году Дымбил оказал значительное содействие голодающему населению Нерчинского округа перевозкой туда хлеба. В 1817 году построил больницу и гостиницу при Туркинских минеральных водах на озере Байкал. За это снискал благорасположение губернских властей и лично Иркутского гражданского губернатора . За усердие в службе он в 1817 году в качестве милости награжден серебряной саблей и чином титулярного советника.

Хотя Галсанов был ревностным буддистом и содействовал строительству дацанов (в 1818 году у хоринцев уже насчитывалось 10 храмов и свыше 200 лам, а Кудунский являлся по значению вторым после Тамчинского (Гусиноозерского) под управлением дид-хамбо ламы Тойндопа Суванова), тайша не забывал и о православных верующих. Это он подготовил и отправил в 1818 году в Петербург своих зайсанов для первого перевода Библии на монгольский язык, стал членом Русского библейского общества и выделил на перевод Евангелия 2 тысячи рублей.[164] За это снискал покровительство от министра духовных дел и просвещения князя . Знал о нем и император Александр I.

Поскольку вслед за тайшой интерес к православию стали проявлять и рядовые кочевники, в Хоринской земле волну общественного недовольства подняли его соперники на должность – потомки прежнего тайши Шодо Болторигоя. Они обвиняли Галсанова в грубом и жестоком избиении безвинных представителей родовой знати – зайсанов, шуленгов и засулов, а также рядовых бурят. Затем, мол, у тайши проявились склонности к захвату чужого имущества путем угроз. По жалобе «населения» Галсанов в 1818 году был даже отстранен по губернаторскому распоряжению, но прибывший на службу через год восстановил тайшу в должности. В ходе следствия выявились зачинщики смуты: подстрекателей сняли с занимаемых постов и подвергли тюремному заключению.

Тогда проигравшие обвинили тайшу в новом преступлении в хищении 55 тысяч рублей общественных денег, а всего, мол, за ним числилось долгов разным лицам 62603 рубля.[165] Галсанов вновь был временно отстранен от должности.[166] На этот раз дело дошло до и Александра I. Последовало распоряжение: «По сему Его императорского Величества высочайшая воля есть, дабы оный Д. Галсанов немедленно восстановлен в звании <...>», но при условии окреститься всей семьей. Получив такую монаршую волю, Иркутская губернская администрация, в ведении которой находилась Хоринская степная дума, оказалась в тяжелом положении. Ведь Хоринское ведомство еще с указа Петра I считалась по многим вопросам самостоятельной административной единицей, «и способной на решительные действия». На этот раз граф считал, что принятие тайшой Галсановым православной веры вызовет волну возмущения среди хоринских буддистов и депутацию с жалобой в столицу. Однако тайша, не успев «очиститься» православным крещением, в 1822 году скоропостижно умер. Хоринцы же, недовольные его поддержкой русского православия, отказались избрать тайшой его шестилетнего сына, уже учившегося у английских христианских миссионеров на Оне. Тот займет свое «законное» наследственное место только через 20 лет после смерти отца.[167] Новым тайшой хоринских бурят был избран приемный внук Шодо, Дамба-Дугар Ринчинэй Жигжит Дамба-Дугарай (Суванай), то есть Суванов из клана противников Галсанова. Правда, и Суванов продержался на должности всего 9 лет: в 1835 году он также был обвинен в присвоении 127000 рублей серебром, собранных «без всякой надобности», а от зайсана Мохоева еще 15820 рублей. За это был снят с должности, после чего частью населения главным тайшой избран сын Дымбила Галсанова Ринчин-Доржо.

Итак, успеху начала миссионерскому сужению среди хоринских бурят во многом способствовал главный тайша Дымбил Галсанов, сам постепенно переходивший из буддизма в православие. Его дети, в том числе Ринчин-Доржо, входили в число лучших учеников Сталибраса и Свана. Но у английских миссионеров учились и дети Жигжита Суванова, например, Тарба Жигжитов, сменивший на должности Р.-Д. Дымбилова и возглавлявший Хоринскую степную думу с 1851 по 1857 годы. Это может говорить о том, что и после смерти Галсанова новый тайша также благоволил Английской духовной миссии, чем и объясняется развернутое строительство в Кодунском станке, возведение школы в Оне и ее активизация с 1828 года и вплоть до смерти Жигжита в 1835 году и монаршего повеления о закрытии в 1839 году.

Главным противником христианских миссионеров в Хоринских степях было буддийское духовенство. Учредив стан вблизи Кодунского дацана, Сталибрас надеялся, что сумеет заинтересовать своим богослужением прибывающих в храм верующих бурят. Однако ламы здесь оказались сильнее. Сплочению хоринских кочевников вокруг этого дацана повлияла разгоревшаяся борьба между селенгинскими и хоринскими иерархами после смерти Хамбо-ламы Данзана Гавана Ешижамсуева. Кандидатами на освободившуюся высокую должность были выдвинуты кодунский Суванов и цугольский Дылыков. Речь даже зашла о переносе резиденции главы буддистов России из Гусиноозерского в Кодунский дацан, у стен которого жили английские миссионеры Э. Сталибрас и типографщик Д. Аберкромби с семьями, а стан расширился до значительных размеров колонией учеников и последователей новой для бурят веры. Но победа на выборах хамбо-ламы досталась Чойван Доржи Ешижамсуеву – незаконному сыну «прежнего» иерарха. Однако и Суванов значительно выиграл, став помощником нового Хамбо-ламы, затем добившийся права на титул дид-хамбо-ламы, второго по значению в иерархической лестнице забайкальского буддизма (или России в целом). Тогда-то Кодунский дацан возвысился до второго по значению после Гусиноозерского главного храма в Забайкалье, что еще более затруднило проповедническую деятельность англичан.

Все эти ссоры между светской и духовной властями в крае не проходили мимо внимания английских миссионеров в Кодуне, Оне и Селенгинске. Отражались они и в отчетах для Лондонского духовной миссии, и в личных письмах пасторов. Борьба эта продолжалась и после отъезда Свана, Сталибраса и Аберкромби. 9 марта 1842 года Шагдур Киннатов извещал их: «Двое наших соперников-начальников все еще в ссоре. Люди тоже все еще делятся на две несогласные стороны, и это вызывает много неудобств и проблем». Конечно, он писал о претендующих на должность главного хоринского тайши своих одноклассников по миссионерской школе Ринчин-Доржо Дымбилове и Тарбе Жигжитове, но подобная борьба происходила и в среде буддийского духовенства. Тем более что дид-хамбо-лама Тойнзол Суванов явно находился в родстве с претендующим на должность тайши Жигжитовым Дамба-Дугарай Сувановым и, безусловно, участвовал силою своего духовного влияния на соплеменников за его поддержку.

ПЕРЕВОДЫ ВЕТХОГО ЗАВЕТА

Отправляясь на миссионерское служение в Сибирь и ставя перед собою, в качестве основной задачи, перевод и печатание Библии на монгольском языке, пасторы Эдвард Сталибрас, Корнелий Рамн, позже Роберт Юилль и Вильям Сван не могли не знать, насколько будет затруднена их работа, ибо они не владели ни русским, ни монгольским.

Им было, безусловно известно, что история перевода Священного Писания на монгольские языки насчитывает несколько веков и уходит корнями в конец XІІІ столетия, когда францисканец Йоханнес де Монте Корвино (гг.), посланный Римским папой Николаем IV своим представителем ко двору императора Хубилая (1291) и проведший в Пекине более 12 лет, перевел на «татарский» язык весь Новый Завет и псалмы, но эти работы, судя по всему, не сохранились. Через четыре века были предприняты новые попытки перевода различных частей Библии на монгольские языки, чему способствовало учреждение в 1765 году Евангельским братским приходом своей колонии среди калмыков в Сарепте, что в районе Нижнего Поволжья. Здесь братья Й. Мальч, Конрад Нейтц и Якоб Шмидт (тогдашний простой торговый служащий приходской колонии, а впоследствии, родоначальник Российского, отечественного востоковедения), стали первыми переводчиками Нового Завета. Но и эти переводы по большей части не сохранились, как и пробы на этом поприще шведского миссионера Корнелиуса Рамна.

Российское Правительство с интересом отнеслось к идее перевода библейской литературы на языки народов империи, поскольку деятельность и Даурской духовной миссии в Забайкалье, и других миссий среди жителей национальных окраин, отчетливо выявила малоэффективность Евангельских проповедей только на русском, «государственном» языке. Еще Иркутский епископ Иннокентий II Нерунович (), анализируя скромные итоги Даурской миссии среди бурят, сказал: «Научить знать Бога и закон Его потребно на языке того народа, которому преподается научение. Ибо трудно вкоренить новое учение и веру, когда на своем языке не уверен, и пространно рассуждать не будут».[168] Поэтому в 1803 году Священный Синод своим указом обязал архиереев епархий РПЦ, где проживали «инородцы», чтобы они «позаботились переводом Катехизиса и церковных молитв».[169] Забегая вперед, скажем, что в Иркутско-Забайкальской епархии указ этот долгое время не исполнялся ввиду отсутствия лиц, способных к переводу. Только за два года до учреждения Иркутского отделения Библейского общества (1817), о чем уже говорилось, были предприняты первые попытки перевести Библию на монголо-бурятский язык, в связи с чем в Петербург по указанию РБО были направлены хоринские буряты-переводчики-зайсаны Харганатского рода Бадма Мурисун и Худайского Номто Одаин в сопровождении Иркутского губернского секретаря Василия Татаурова.[170] Их почти девятилетний труд завершился в 1826 году переводом Нового Завета, и который через год был отпечатан в типографии Библейского общества тиражом в 2000 экземпляров. Из них 600 экз. Священный Синод отправил хоринским бурятам, 150 – к селенгинским и еще 150 – к забайкальским (агинским).

Одновременно с этим в Иркутск отправлены 5 экз. для сличения перевода со славянским текстом Нового Завета. привлек к этой работе выходца из смешанной бурятско-русской семьи Александра Бобровникова – преподавателя монгольского языка в семинарии и протоиерея Иркутской Прокопьевской церкви; выпускника семинарии и священника Иркутско-Спасской церкви Ксенофонта Шангина; иеромонаха Израиля и иеродиакона Досифея из Селенгинского Троицкого монастыря, а также губернского переводчика уроженца Забайкалья . Сличение текстов и исправление ошибок были завершены в 1829 году, а исправленные тексты направлены в Петербург. Значительная часть этой трудной работы выполнена А. Бобровниковым, который исправил 3 книги Евангелия: от Марка, от Матфея и от Иоанна.[171]

Кроме того, Бобровниковым составлена Грамматика монгольского языка, опубликованная в 1835 году в Петербурге, и которая затем долгое время использовалась в качестве учебного пособия в церковных школах и семинарии Иркутской епархии.[172] , который считался лучшим переводчиком в Иркутской губернии, в 1824 году был сделан перевод «Краткого Катехизиса».[173] В 1830-40 годах выходят в свет ряд работ – известного профессора Казанского университета, среди которых следует отметить перевод «Истории Ветхого и Нового Завета» (1848), пользовавшегося наибольшей популярностью в бурятских приходских школах и училищах.[174]

Итак, многотрудная деятельность православных миссионеров РБО состояла в изучении языков и диалектов аборигенного населения, в основной массе не имевшего письменности, ее разработке на основе живого разговорного языка, и лишь затем осуществление переводов. Забегая вперед, скажем, что Забайкальская духовная миссия с 1864 года полностью базировалась на недавнем опыте английских миссионеров годов среди бурят. Этот опыт показал, что без знания нравов, обычаев, уклада жизни и особенностей существования обращаемого в «чужую» веру народа невозможно ни создать качественного перевода, ни убедить степных кочевников в приоритетах новой идеологической доктрины, если разговаривать с ними не на их родном языке.

Вот почему, кстати говоря, православные священники Забайкальской миссии РПЦ активно и плодотворно занимались, помимо лингвистических исследований, также этнографией и фольклором на серьезном научном уровне. Все три условных этапа деятельности сибирских миссионеров по переводу богослужебной литературы на монголо-бурятский язык в той или иной степени тесно взаимосвязаны с Английской духовной миссией в Забайкалье.

Первый этап занимает 14 лет – с 1812 по 1826 годы, и связан с функционированием Российского библейского общества, сотрудничавшего с Шотландским и Лондонским миссионерскими обществами, учреждавшими свои отделения по всему миру. Тогда – то по взаимной договоренности у них и возникла идея открыть миссионерский стан и в Сибири. Мы видим, что практически одновременно с Английской миссией, по первоначальному плану учреждавшейся в Иркутске, было открыто отделение РБО в том же Иркутске (с участием иностранных миссионеров) с филиалами в Верхнеудинске, Селенгинске и Троицкосавске.

Во второй половине 1820 годов российский внутриполитический курс претерпел кардинальные изменения, и РБО было упразднено. Ликвидация его сибирских отделений и филиалов пришлась на годы, а еще через несколько лет завершилось распространение изданной литературы на аборигенных языках, хранившейся на местных складах.

Новая волна активизации переводческой деятельности относится к 40-м годам XІX столетия в связи с учреждением Казанской духовной академии, ставшей организатором и методическим центром движения и кузницей квалифицированных миссионерских кадров для православных миссий сибирского региона. У истоков этой волны стояли ученые , , и другие ориенталисты, которые, в свою очередь, тесно сотрудничали с английскими миссионерами в Забайкалье. И они получили от миссионеров, образно говоря, первые представления о приемах и методах работы по переводу Библии на аборигенные языки. , как мы говорили выше, вообще несколько лет провел с иностранными миссионерами, обучаясь у них монгольскому языку и наблюдая, как они осуществляют свои переводы. Затем он не раз будет говорить, что не состоялся бы как востоковед, не подвернись счастья пользоваться услугами английских пасторов в Селенгинске и Кодуне.

Логичным продолжением использования ценного опыта Английской духовной миссии стала новая эпоха в русской миссионерской деятельности РПЦ в 60-70 гг. XIX века. В этот период Московским митрополитом стал иркутянин Иннокентий Вениаминов, считавший, что успех миссионерства во многом зависит от умелого использования частной инициативы. Именно с его подачи происходит зарождение и наиболее эффективное функционирование различных православных обществ по всей империи, особенно миссионерских. Апогей этого развития пришелся на конец столетия и был прерван Социалистической революцией 1917 года. Во многих нововведениях Московского митрополита очевидна преемственность опыта миссионерской деятельности, выработанный английскими проповедниками в Забайкалье, не учитывать который было невозможно.