Ундольские рассказы (стр. 2 )

А между тем происходило невиданное. Шар, мгновение назад пребывающий в покое начал двигаться, то есть, как двигаться, не просто двигаться, а приплясывать, пританцовывать. Еспер Есперович в изумлении и смущении наблюдал все это зрелище, не смея шелохнуться, дабы не спугнуть всю эту красоту. Он совсем не чувствовал страха, что странно, ибо от природы был человеком весьма боязливым. Шар кружился и выделывал такие кренделя, что Еспер Есперович сам невольно заерзал ногами. В груди его было сладко, в глазах то желтело, то розовело, а загадочный шар приобретал различные оттенки, начиная от бледного палевого и кончая насыщенно-розовым. Он страшно порозовел, и был прекрасен в этой необыкновенной цветущей розовизне. Этакая огромная пляшущая роза в темном беспроглядном колодце. Словно причуда неведомого художника возникла среди темноты и маеты, нарушила топкий покой, сбила естественный ход всего сущего. «Экий красавец, красавец великий!..» - страстно повторял Еспер Есперович, безостановочно кружась в веселом удалом танце, то и дело, смахивая темный пот со лба, и, наконец, рухнув в неимоверном бессилии, источая какие-то невозможные благоуханные сласти, сравнимые с сиреневыми запахами весенних цветений и благовонной густотой церковного ладана.

3

Утро было странно. Еспер Есперович с удивлением гляделся в зеркало, поворачивался со всех анфасов и профилей, и не видел ничего, кроме собственной тончайшей талии и впалых щек. Врядли теперь его можно было назвать колбаской. Вся грузность в одну ночь пропала, испарилась, что подозрительно, ибо этого не могло быть теоретически, а практически как-то вот случилось. Жена сочувственно качала головой: «Ох, Еся, Еся кто-то сглазил тебя! Кто-то сглазил!.. - сказала она и оставила мужа одного. «Нетушки, не сглазил - подумал Еспер Есперович и вспомнил о розовом шаре. – Это его рук дело! Точно его! Да, батюшки, чего горевать-то! Было времечко, юношей я блаженствовал худышкой и мечтал дело полезно-антиресное творить! К примеру, поэмы чуткие писать, или там пустую землицу, ту, которая слезы льет по рукам человеческим, заполнить огородами и садами красоты наиредкостной, наирайской! Что же, дело мое ожидает меня! Мухи!.. Мухи, а ну их к дедушке! Дела честного, восторга пламенного! Дела и восторга! Восторга и дела!»

Одежда, к сожалению, была категорически не согласна с этой неожиданной переменой, и Есперу Есперовичу пришлось скреплять ее узлами и булавками. Покраснев от натуги, он долго боролся с безразмерными штанами, то тут, то там, убавляя их могучую раздутую необъятность булавками. Что ж! Все прекрасно! Вид его был умеренно смешон. Он еще раз погляделся в зеркало и был сполна удовлетворен своим внешним обликом. Раз розовый шар так хочет, пусть так и будет! Еспер Есперович вышел на улицу, чувствуя себя каким-то другим, ничуть не значимым, но интересным, загадочным для самого себя, полным огромного смысла, который предстоит раскрыть, вот оно, первейшее из дел!

Что немаловажно, и мы совершенно забыли упомянуть в начале нашего рассказа, горе нашей памяти, еще об одном каждодневном занятии Еспера Есперовича. Кроме мух и обойных цветов, наш друг также хорошо умел слышать обувь всех входящих и выходящих. То есть, то есть, как слышать? А так, именно слышать! Обувь действительно можно было слышать, и со скуки слушать все то о чем она охотно рассказывает. Вот Еспер Есперович сидит на своем стульчике, и заходит дамочка, приятной наружности, на него ноль внимания, больше презрения, а между тем ее позолоченные туфельки так и трезвонят, так и гудят своими самоуверенными струнками повсюду: «Ах, какие мы красивые, лучше нас в мире не сыщешь! Не сыщешь!» - трезвонят они на весь комитет. Еспер Есперович только усмехнется и подумает, что слышал и звонче, и мелодичнее. Позолоченные туфельки, еще не золотые туфельки, пусть себе тешатся! Их воля! А вот еще, важный господин, преклонного возраста, сурового вида, блеснет своими фарфоровыми зубами в сторону Еспера Есперовича и протопает мимо, сердито скрипя своими треугольными ботами: «Не тронь! Не тронь!» Еспер Есперович с улыбкой подумает о том, что фарфор еще не фосфор. Пусть сердятся, милые братушки! А то пройдет нежный юноша романтического обличия в заношенных кедах: «Все пустяк! пустяк!» – твердят потертые романтики. И Еспер Есперович с ними полностью соглашается: «Что есть все? Все пустяк!»

«Вечер»

Вечер, время особое. Два светила в нем встречаются, два солнца печалятся, да радуются в нем тревожном, две смерти случаются, две любви зарождаются, две душеньки, темная, да светлая сталкиваются, обнимаются, кто кого крепче; и образуется красота нерукотворная, сердце пронзающая. Остается глядеть на нее, да думу трудную думать, то ли завтра счастье золотым коршуном нагрянет, то ли беда окаянная окропит черным дождичком, то ли еще чего приключиться, а может все то ж самое останется, так суета, духота квартирная, духота душевная...

Маюсь я по таким вечерам, закат смущает, предстоящая ночь пугает. Тишина гробовая. И все ж люблю за что-то вечер синий, вечер темный. Мил он мне, люб он мне, приятель добрый мой, пробуждения, вдохновения братец родный....

«Окно»

Я бесконечно люблю ундольский вечер. Вечер не тот, когда услышишь на улице невнятные речи, хохоты, восторги и визги. А вечер поздний, когда большинство ундольцев уже сидят за телевизором, наевши, тощие животы, или погружены в домашние хлопоты, а может, уж давно спят. Дети с обычной неохотой бусинками рассыпаются по домам, а кто-то, задумав поозорничать, засядет в густых кронах и изобразит что-то вроде совы. Многочисленные кучки молодежи медлительно расползаются по серым подъездам, становиться довольно зябко. Кошки, блеснут на тебя яхонтовой желтизной глаз, и вот она загадочно погаснет где-то рядом, и в это же мгновение вспыхнет вблизи отопительных труб, во тьме больше похожих на огромного серебристого ужа.

Редкий прохожий пройдет по засыпавшему парку. Луна выглянет из-за угла, и прогонит его странную темноту, когда со страхом думаешь, что вот выпрыгнет на тебя какой-нибудь загадочный зверек. И сейчас я шел по парку, слушая знакомую возню ворон, облепивших своими гнездами высокие тополя, и тревожащие душу, таинственные шорохи. Луна куда-то убралась, и мне думалось, что вот-вот и кто-то выпрыгнет из ближайших кустов. Но никто не выпрыгнул, и парк к тому времени остался позади. Дальше мой путь пролегал мимо тех приятных розовеньких домиков, которые мне очень нравились. Не знаю, почему. Но они казались какими-то уютными, какими-то свежими. То ли здесь дело было в их цвете, то ли в милой двухэтажности, а может, в соседстве с парком, не могу сказать. Но, проходя мимо них, я по привычке заглядывал в какое-нибудь желтое окно, убранное зеленью, мне становилось уютно, словно я выпил чашку кофе, и чувство полнейшего мира не оставляло меня до следующего вечера.

«Лизавета Ивановна»

Мой странно-милый уголок! Неужто все

прошло, осталась пыльность?

1

Стоит только пройти по этой узкой песочной улочке, где чрезвычайно редко поднимают пыль машины; где тихость и безлюдность, полноправные хозяева; где протащится лишь редкая бабуля, увешанная авоськами и кульками; где каждая кошка бесстрашно нежится в густом дорожном золоте; где малые домики приветливо глядят на тебя разноцветными окошками, а то, пугливые, прячутся за ажурными ветвями ароматных вишен и сиреней. Приятная улочка! Здесь ли в свое время сидели на лавочках бабушки, убранные в платочки, и рассуждали на темы, известные только им одним. Здесь ли будил всю округу пастуший кнут своим пронзительным свистом, и стадо беспокойных коз медленно тащилось к полю, вовсю мочь, приветствуя только что народившийся малиновый рассвет, а бабушки застывали в калитках, провожая пристальным взглядом своих любимиц и с радостью встречая их вечером. Здесь ли когда-то в угловом доме жил странный старичок с белой, как снег, бородой до колен, который питался одной только матушкой-землицей, ел целыми горстями и, что удивительно, совсем не давился!.. А сейчас, ни души! Лавочки покосились! Все не то! Одна тишь! Блаженная улочка!

Старички постепенно примерли, из махонького домика Чащиных народилась кирпичная громада, однако ж, все одно кирпичное обрамление, а наполнение все то ж. Непременно все та простушка-деревянность ветхого дома Сотниковых, дядьки Паши и тети Жени, то же невиданно хитроумное и в то же время поразительно простое кружево выцветших наличников, та же красавица-береза упирает свою изумрудную корону в самое небо, тот же ветер бережно заплетает ей косы, которые невзначай растреплет и, спохватившись, соберет в большой круглый узел; непременно все та же печальная стая крикливого воронья, смоляными комками облепит ее широкую крону, погутарит о своем, и вдруг растает темным облаком в голубой прозрачности. Все то ж! И это Садовая улица! Стоит невзначай пройтись по Садовой, и сразу услышать свое детство. В каждом домике, навсегда сохранившем свой деревянный смысл, хранятся великие кусочки воспоминаний о прекрасной трепетной поре, где все просто и все можно. В памяти сию минуту возникают округлые миленькие очертания того самого зеленого домика, окруженного бархатистыми вишнями, здесь же просторный сарайчик, скорее похожий на гараж, остальное пространство заполняет лужайка настолько зеленая, что такой насыщенной зелени больше нигде не встретишь. Неподалеку от вишен стоит высокая железная бочка, до краев наполненная мутной дождевой водой. Как заглянешь в эту бочку, чего только не привидится, не пригрезиться. Сначала чудище с косматыми ручищами, потом какая-то принцесса с золотистыми кудрями, и еще много всего сказочного. И как только погрузишься с головкой в это волшебство, Лизавета Ивановна позовет обедать. Стремглав летишь, впопыхах что-то болтая о колдунах и принцессах, а Лизавета Ивановна ласково глянет на тебя своими глазами-лучиками, и ты вдруг подумаешь, что заколдованная принцесса, это наверняка она и никто больше. Мило! За столом нахватаешься варенья крыжовенного. Михайло Иванович сморщит мохнатые брови так, что они повиснут, чуть ли не на самых глазах, и скажет: «Ну, что Сумкина варенья объелась!» Ничего, не ответив, обиженно уткнешься в тарелку, полную горохового супа, будто там есть что-то интересное, и уже через мгновение, как ни в чем не бывало, начнешь совершенно безбоязненно рассматривать его страшное медвежье лицо, которое и не так страшно, как кажется, и вовсе не медвежье.

2

«Так-то вот! так-то вот!» - твердит какая-то растревоженная птица, соорудив в пышных кустах гнездышко из всякой чепухи. В нем, внешне неказистом, покоятся настоящие драгоценности - крупные розовые жемчужины-яички. Я вожусь в траве с какими-то жуками непонятных цветов, пугаю разноцветных бабочек, радугой осевших на лужайке, которых можно легко спутать с цветами, и неустанно проверяю гнездо. До того оно любопытно, до того заманчиво, так и хочется протянуть руку и стащить у птицы хотя бы одно розовенькое яичко. Лизавета Ивановна в своем неизменном бледно-голубом передничке, украшенном богатой ручной вышивкой: что-то такое интересное, в виде крупных алых маков, обрамленных русскими мотивами, выйдет на крыльцо, я таинственно гляну на нее и ткну пальцем в ближайшие кусты. Она улыбнется той самой улыбкой, излучающей какую-то неземную, невозможную светлость, да такую, что весь небольшой наш двор почему-то становится большим, вся Садовая и близлежащие окрестности исполняются странно-трогательного очарования, какое просто так не почувствуешь, не увидишь без помощи Лизаветы Ивановны.

Черты лица ее были необыкновенны. Странное возникало ощущение, когда бывало, от нечего делать, начнешь наблюдать за ними, по инерции дергая за хвост соседского Барсика, решившего навестить тебя. Удивительные, они тихонько поблескивали, словно выписанная маслом икона, непроизвольно тревожа тебя, и в тебе что-то начинало происходить, шевелиться, настолько они были могучи, верно, над ними день и ночь трудился какой-нибудь вдохновенный инок, богобоязненный живописец, вкладывая в них весь тот мучительный смысл, все то верное сознание добра и неразрывного с ним тяжелейшего страдания. На них можно было смотреть хоть весь день, и не уставать смотреть, в то же самое время ощущать, как твои незначительные невнятные силушки постепенно умножаются, светлеют и добреют на глазах, приобретая вместо картинного, подлинный жизненный смысл, и ты готова обнять целый мир, и мир ответит тебе тем же. Вот, оно блаженство из блаженств! Вот он, глубокий свет, поглощающий хвори и слабости души!

Она подойдет, и я взвизгну от удовольствия, проглотив язык, только и тыкая онемевшим пальцем в ярко-зеленую гущу кустов. «Вот они жемчужины! Жемчужины!..» - сбивчиво шепчу я, намереваясь в отсутствие беспокойной птицы украсть хоть одну розовую прелесть. Лизавета Ивановна посмотрит на меня с легким укором, ничего не скажет, и станет как-то грустно всем. И ей, и мне, и птице, и даже побледневшим яйцам. «Так-то вот! Так-то вот!» - затрезвонит свое беспокойная птица, с тревогой наблюдавшая за нами откуда-то с растопыренной верхушки корявой сливы, в положенное время усыпавшей своими лиловыми плодами весь палисадник.

Я виновато взгляну на Лизавету Ивановну, она отведет меня в сторонку, птица тем временем займет свое привычное положение наседки, и тихонько, шепотом объяснит, что моя задача охранять эти жемчужинки, а не красть. Дело кончиться тем, что я дам честное слово охранять птицу и ее будущих птенчиков день и ночь, и ни под каким предлогом не подпущу к кустам соседского Барсика, пожалуй, даже слишком пушистого. Спутанные клоки его палевой шерсти можно было встретить везде, даже в моем гороховом супе.

3

Боже мой, как странно бродить по прошлому! Как странно шпенять ногами чахлые кленовые листики, которые когда-то, наверняка еще в ту прекрасную пору были звездами на небе и ярко, во всю силу горели в своем небесном трепетном пламени, а теперь они здесь, жалобно, сквозь слезы, стонут под ногами, перемешанные с парковым мусором, который по сто веков лежит здесь неуютный и ненужный. Они почти что умерли, осталась какая-то ничтожная доля истины, жалкое перышко того легкого трепета, который светлой птицей упорхнул в небо, и вернуть его не представляется возможным. Что это было? Лишь смутная тень, мелькнувшая в прозрачном, как лед небе, и вот ее нет, она смешалась с облаками, унеслась в неизвестные дали, которые нам, обычным людям со страстями и суетностями, не покажутся, не откроются. Парк! Парк! Милое, живое существо! Ты плачешь, или смеешься? Вон там, у тех, щемящих сердце, полуразваленных изваяний, наводящих страшную тоску своими ликами, обросшими мхом и тленом, ты горько плачешь. Вон, там, на танцевальной площадке, где когда-то гремел оркестр, били барабаны и дудели трубы, а беспечные пары кружились в стремительном танце, а кружевные заросли твоих заплаканных сиреней скрывали горячие поцелуи, тайные радости, жестокие разочарования, ты надолго уснул. Ты спишь, покрытый толстым слоем болотного мха, готовый в любой миг проснуться, лишь бы снова, то самое обаяние вечной весны очаровало тебя, сердце твое задрожало бы в сладкой истоме, зачахшие листья стали бы звездами, и ты бы вновь обрел молодость и беспечность. Но ты спишь! Спи...

4

Небольшая часть городского парка являлась частью Садовой улицы, равной примерно территории трех-четырех огородов. Поутру, непременно, пройдешь не обычной дорогой, пролегавшей через городской центр, а выберешь путь позавилистее, но более приятный. А приятности было множество! Одни птицы чего стоят! Трель, сотканная из какого-то божественного нектара, растекалась по дремавшему парку, рассыпалась мелкими бисеринками по кронам разбуженных деревьев, и волшебным мановением собиралась вновь. Все это было проделано с таким мастерством и изяществом, будто сам учитель музыки Петр Петрович сидел на дереве и пиликал на своей скрипке. Столько счастья! Столько радости слышалось в этих удивительных звуках! Казалось, все услышал, и больше ничего на свете не надо! Это утро и эта малиновая трель и есть высший замысел творца. Только услышь ее, и все станет понятно в жизни. Мне тогда стало понятно, что стоит выучиться на скрипке, или хотя бы свистеть. Но, к сожаленью, ни тому, ни другому не суждено было претвориться в жизнь. Фортепиано заняло все мое воображение, а потом его оттеснила мечта выучиться на актрису.

Так вот, городской парк – это настоящий склад всевозможных чудес. Кроме волшебной трели там обитало несколько любопытных и весьма загадочных существ. Кто же они? Во-первых, две пребольшие каменные чаши с отбитыми ручками. Всех и всегда волновал вопрос, что в них. Я мыслила, что в них скрыта как раз та самая волшебная музыка, утренняя трель, ну и скопившаяся за лето роса. Но нет, они оказались безнадежно пусты, как показала тщательная проверка. Однако я все равно не верила в их пустоту. Полны, еще как полны, просто смотреть надо лучше, говорила я своей московской подружке Тане. Кроме полных чаш, в парке имелся странный зверь с человеческим лицом, то ли лев, но почему с крыльями, то ли птица, но почему с туловищем льва, то ли человек, но при чем здесь львы и птицы. Скорее это был греческий сфинкс, но в то наивное время мы с Таней врядли, когда бы догадались употребить это наименование. Он был страшен и жутко интересен величаво-грустным выражением своего каменного лика. Боязни к нему мы не испытывали, да он относился к нам с дружелюбием, позволял садиться на спинку, жаль, только не взлетал, у него было отбито правое крыло, видимо, поэтому в его глазах таился намек на грусть. И последнее, вернее последние из загадочных существ были вовсе не так и загадочны. Медведица с медвежонком и горсть обыкновенных шишек в лукошке. Простые и понятные обитатели парка, или леса, как кому угодно. Вот и все. Ах, да ведь еще есть качели!

В то прекрасное время там имелись превосходные качели. Большущие, в виде лодочек в ярко-синих тонах. Сколько времени мы на них перекачались, ловя губами сладкий ветер, и чувствуя в глазах одни лишь звезды, наверно хватило бы на какую-нибудь отдельную жизнь, исполненную только восторгов и приятных волнений. Однако с этими-то качелями и произошел неприятный случай. Лизавета Ивановна пошла с нами. Радость хлестала через край, качели неумолимо раскачивались, мы вовсю трудились ногами, захваченные пылом недетского азарта. Лизавета Ивановна, убрав серебристые прядки в белый платочек, стояла рядом, держась за столб, и как случилось такое, что она упала, аж посинела, и в глазах моих тоже страшно посинело... Еле становились ненасытные качели, и напоследок хрипло извинившись, наконец, умолкли. Слава Богу, все обошлось одним синяком на коленке. А теперь этих качелей нет, даже и обломков не осталось, нет и тех восторгов и приятных волнений, и звезд в глазах, есть парк, который спит, и человек, который идет по нему, и, смущаясь, вспоминает былое.

«Темная страсть»

В таком-то городе и таким-то человеком (который, как вы догадались, почтенные господа читатели, пожелал сохранить анонимность), была рассказана вашему покорному слуге странная, впрочем, обыкновенная жизненная история. Произошло это событие в неизвестном мне селении, на неизвестной улице, и также номер дома, к сожалению, неизвестен, хотя он и не так уж и важен нам. Что это! Никчемная формальность. Имя человека, с коим и произошло данное событие – Амос, фамилию не помню, ну, да и Бог с ней. Селение, в котором проживал наш уважаемый герой, было достаточно обширно, просторно и приближалось к большому граду. Большие красивые дома из цветного камня, златоглавые церкви-богатыри, здания, где рождались многие важные бумаги, испокон веков поучавшие, как надо правильно жить и умирать, как зарабатывать на хлеб и проедать его, также низенькие безропотные домишки, которые едва держались на земле, смотришь на них, и думаешь, вот нахлынет страшный ветряк и снесет всю эту оказию, однако ж, через какое-то время проходишь мимо, и диво, на месте домишка, нетронутый, что ж крепка оказия, покрепче цветной громады будет!.. А какого люда там только не проживало, и старые, и молодые, и усатые, и безусые, и бедные, и среднего достатка, и богатые, и убогие, и колченогие и т. д. Самое сердце неизвестного селения занимала ярмарка игроков, без конца вращающих рулетку удачи-неудачи, кому-то больше всех повезет, тот займет почетное место – сядет верхом на золоченого коня. На сегодня он есть хозяин, он победитель, которому следует кланяться и разливать всякий мед. А глянь, завтра, удачливый всадник уже слетит с коня, и другой везунчик уж правит бал, может, из убогих и колченогих. На ярмарке возможно любое диво, всякая крайность и бескрайность. Недаром, всякий отчаянный и наиблагороднейший сброд там ошивается, ждет не дождется своего золотого часа, легкости умоляет, скорой наживы алчет, жаждет распродать свои душевные мощи и немощи, жизнюшки и смертушки, вместо того, чтобы жить честно и трудно, нет надобно прожить ярко, сладко, по амбиции амбициозной, по тайной мечте, непременно окаймленной златым ореолчиком с рожками, а до этого пребывая в гнетущем ожидании ни того, ни сего, в опасном ослеплении, забывая про все на свете и пропуская мимо себя собственную жизенку цены не имеющую, полностью отдаваясь какой-то ненасытной страстишке, а если не по ней, так и жизнь не состоялась! Глупость право, а жисть одна одинешенька! Грех, право, тратить ее, родимую, на труды кропотливые, кровь высасывающие, ум уменьшающие, бестолковые! Авось чего и выгорит, перепадет золотишко какое...

Так вот, Амос-то наш был из потомственных трудяг. Жил со старушкой матерью, женой и вместе с ними шестеро ребятишек, которые едва умещались на махонькой площади. Амос работал на прядильной фабрике кладовщиком и получал медные грошики, откладывая и рассчитывая, что стоит сегодня прикупить, и с чем стоит пока повременить. Каждый божий день путь его пролегал мимо чудесной ярмарки, где могло случиться, все, что угодно, манила она всех встречных и поперечных своими чудами и невидалями, колола глаза сияющим блеском холодных неприступных сокровищ, зазывала, суля неисчислимые богатства земные, морские, челобреческие и т. д. Усмехался Амос, глядя на странное зрелище. И правда, чудно, катается человек, ровно безумный по земле, визжит, рыдает, вырывает себе волоса последние. Лягнула его золоченая скотина, и теперь все наидушевные мощи несчастного опустились во тьму тьмущую, и он вроде бы ни жив, ни мертв. Кто он есть сейчас, лишь тень, раб какого-то золоченого коня, не видать, не хотеть теперь уж ему матушки-свободы, не узнать жизни естественной, честной, праведной! Просто глупость, ан, нет, задело за живехонькое, да нет же, гордыня-матушка взвыла! Как же, я и внизу, а конь-то золоченый другому достанется.... Так и убил бы, того удачливого паршивца! И нет раскаяния и стыда, что мать, жену забыл, детей оставил, есть уверение, что сам дурак из дураков, не удержал скотину золоченую, скотина золоченая есть жизнь натуральная, а без нее жизнь не жизнь, а так, мелочевка, серединность, гнусность, наконец. Ну, что будешь делать с такой умной религией!..

Амос пожимал плечами и шел своей дорогой, добывать грошики малые, но честные, собственной кровью и потом добытые. Что есть золоченый конь лишь заблуждение, смутная греза, которой в действительности нет, коя лишь будоражит воображение слабого, алчного, маня его своими зачарованными сокровищами, потихоньку опустошая все истинное наичеловеческое сокровище. Что есть греза, обман красивый, желанный, но впоследствии страшный, жестокий. Как можно удержать в руках то, чего, на самом деле нет, то, что воздушно, то, что лишь, кажется! Оболочка пусть бесподобно красива, заманчива, а внутри ведь пыль, пустота неуютная, от нее и впрямь хочется по земле кататься, выть, волосы на себе рвать, уж слишком высока цена, слишком страшной и бесчеловечной оказалась пустяковая мечта о земном богатстве и однобоком счастии. Вблизи маячит устрашающий облик бледной смерти, что не замедлит явиться в самый яркий золотой момент. Надежда тускнеет, силушки тают с необыкновенной скоростью. Теперь уж мечта не мечта, а страсть темная, сжигающая в прах все, что на пути ее станет. Вот каков коняга золоченый в деле без толку и меры! Приходил Амос домой к вечеру, ждали его нетерпением все шестеро ребятишек, жена-красавица и мать старушка. И было тепло и уютно в их махоньком домике, отчего, знамо дело, обитал там честный дух человеческий, вера христианская, что яркая свеча на окошке, свет источает негаснущий, путь кажет правильный, добродетельный. Все камни, все холод, все песок, главное себя сохрани чистым, не поддайся тьме, мечту в светлости оставь! Однако ж, летит время, словно птица легкокрылая, а жизнь такая же, не темна, не светла, слишком уж размеренна, тиха, предсказуема, а терпение мало и безвольно, стал задумываться наш Амос, стал поглядывать на товарищей своих, что в игроки ярмарочные заделались, бросили свои работы и пошли ловить, хватать за шкирку свое счастье.

«Может, и мне попробовать?.. - подумал Амос, и стоило ему только подумать об этом, словно пожар в голове вспыхнул, словно у него там червячок какой-то таинственный завелся и сверлит, и твердит – попробуй, попробуй, Амосушка, а чем черт не шутит, богатеем первым станешь, будешь в почете и уважении пребывать до конца дней своих, много на свете успеешь и всего повидаешь! Неужто приятно быть мошкой фабричной, какой прок тебе от этого! Работай, родимый, работай, надрывайся, а тем временем все золото мимо носа, к твоим товарищам стремится, в ноздри, в штаны само прыгает... Не детей, так себя, хорошего пожалей! Богатеем станешь, Амосушка, станешь!..»

Терпел, терпел Амос, крепился, как мог, ночи не спал, все думал, мыслил и не выдержал, пошел ранним утром не на фабрику, как всегда ходил, а на ярмарку, прямо к золоченому коню. Там уж куча народу собралась, всякой масти и шерсти, и видные люди в нарядах справных, и самая, что ни на есть голь и нищета. Глянул Амос на коня, сердце так и заекало, затрепетало. «Эх, что же за добрый конь! Эх, и конь!» – не сдержался он, да никто внимания не обратил на его возглас. Все, затаив дыхание, ждут, ждут, знамо чего, на кого конь укажет, тот и победитель. Все исполнит, чего не захочешь. Все даст, отобрав какую-то человечинку, малость самую, мечту светлую-заветную сделает страстью темной, непокорной, ненасытной...

А конь и впрямь хорош: глаза так и сверкают, грива, что огонь, золото так и блещет во сто палючих солнц, переливается всеми цветами радуги, вид самый желанный, самый заветный принимает, ослепляет, завораживает. С вожделением любовался Амос золоченым конем, не мог оторвать восхищенного взгляда. «И бывает ли на свете такая умная красота? Вся в золоте и каменьях! Почему не моя? Чего бы только не отдал на свете за нее! Все до рубахи последней, долго не думая и не жалея!» – так мыслил он, совершенно очаровавшись золоченым конем. Заколыхалась душа, затрепетала, сладко стало, аж, невмоготу, и глянь Амос уж на золоченом коне и все кланяются ему, молятся на него. А каков наряд на победителе, настолько пышен, всякими каменьями изукрашен, золотой вышивкой укатан. Загляденье! Есть ли на свете богаче красота? Амос глядит, а на нем наряд ярче и пышней прежнего, что ни камень все алмаз, или смарагд. Вот диво! А народ, народ-то к нему, словно к царю идет, словно к судье какому-то стремиться, порывается! И все почет, уваженье! Поистине, величие без предела! Ах, если на свете что-то важнее? Да есть же, есть! Прекраснейшая к нему не идет, а словно лебедь по поверхности озера плывет, что ни движенье, то колыханье изумрудной волны, что ни речь, то журчанье ручейка золотого! Бог ты мой, Амос забыл все на свете! Закружила ярмарка, заморочила голову, словно и не было до нее никакой жизни, все сон тяжелый, смутный, а здесь явь прекрасная, возвышенная, золотая, изумрудная. Светлая мечта его пробудилась, оборотилась к нему прекраснейшим ликом, поцеловала в бледные губы, ядовитой сладостью искусила и пропала в мутной бездне, именуемой всепустотой.

День ли ночь ли, жизнь ли смерть ли, все равно, Амос катается по земле, ровно безумный, рвет на себе последние волосы, слезы горькие льет, и клянет себя дураком из дураков. Все бы отдал, все бы продал, мать родну, женушку-красавицу, всех шестерых детей, честность свою, веру свою, землю свою, лишь бы снова ощутить поцелуй сладкой грезы, что весенним снегом тает на алчущих губах и темным огнем хозяйничает в искусившейся душе, обращая все в прах.

«Тасенька»

Наверняка в каждом городе есть род таких заковыристых улочек, где множество одинаковых домиков, где на каждом углу поворот, заворот, а то непроходимый овраг, древнейший бурелом, или еще что-то вроде того. И для какого-нибудь приезжего составит большой труд отыскать нужный ему дом, ибо на правой стороне дом номер 1, а на левой аж 21. Но это не имеет совершенно никакого отношения к нашей повести. Просто-напросто Овражная улица, которая будет частенько упоминаться в нашем рассказе, как раз одна из таких вот заковыристых улочек. Правда, заковыристость не единственное ее достоинство (или недостаток, не знаю, решайте сами), Овражная улочка необыкновенно живописна. Где еще вы найдете столько зелени и всевозможных ее оттенков! Каждый дом, минуя редкие исключения, буквально окутан живым роскошным покрывалом. Таков и дом Соломенниковых. Раскидистая рябина, боярышник, две белоликие березы, пихта в своей величавой пышности, орешник, и многочисленные кустики черной и красной смородины, все это чудо называлось одним словом соломениковский палисадник. Несколько запущенный, трава росла, где хошь и где не хошь, однако ж, он не терял своей живописности, и был прекрасен при некоторой неухоженности. Да и разве все дело-то состоит в неухоженности! Пустяк, ваша неухоженность! Где же еще, как не в соломениковском палисаднике могут вырасти самые настоящие подберезовики, да такие, что и в лесу не больно сыщешь подобных красавцев? Вон виднеются их серенькие шляпки, так и просятся в твое лукошко. Где же еще, как не здесь может поселиться целое семейство лесных ежей, все как положено папа, мама, и кучка любопытных ребятишек? Колючие шарики расположились по всей территории палисадника, даже боязно ступить, где-то покоится лесной гость. Впрочем, наша повесть не о ежах, а о жизни, настоящей, подчас и не сладкой и не такой живописной, а больше серенькой, дождливой.

Тасенька Соломенникова бодро шла по тропинке, нагруженная бутылями, исполненными родниковой воды, то дело, увязая в щедротах весенней грязи (Овражная была богата и на такую живопись). Тоненькая фигурка, окутанная в темно-синее пальто, неуклюже качалась из стороны в сторону, огромными резиновыми сапогами, принадлежащими покойному дедушке, споря с весенней распутицей. Небо молчаливо вздыхало в смертельной скуке, готовое в любой момент разрыдаться наколенной сыростью. Тасенька, почувствовав усталость, остановилась, поставив тяжелую ношу на прибитую дождями траву, и огляделась вокруг. На нее печально уставились разбитые, кое-где заколоченные окна бледно-голубого запущенного дома старухи Варенькиной, что померла прошлой весной, той самой, которая пророчила своего тюремного сынка за Тасеньку года три тому назад, да все кувырком пошло. Зарезали женишка какие-то умельцы, пиджак серый, памятный сняли, крестик латунный сорвали, боты лаковые, ничего, оставили, гадюки. Чтоб не спалось! Чтоб не пелось!

Тасенька тогда сильно переживала из-за того странного сватовства, грозовой тучей нависшего над ее рыженькой головкой. Он, имя возможного жениха как-то подзабылось, заходил к Соломенниковым несколько раз по наводке своей оглашенной мамаши. Такой небритый, хмурый, глаза темные, неспокойные, бегают туда сюда, шныряют, и вдруг раз, застынут и сплошной холод, мороз польется из них, а потом ничего, опять бегают, шныряют, как ни в чем не бывало. Чертовщина какая-то! Надо ж так смотреть! Тасенька так и охнула, как он на нее глянул. Бывают ли такие страшные глаза на свете! «Нет, нельзя мне за него замуж выйти, нельзя..., - подумала она ночью и решила больше никогда не выходить к нему. - Лучше спрятаться где-нибудь в огороде, или в сарайчике у коз, а бабушка найдет чего сказать». Но, как вышло так, что Тасенька снова встретилась с этими страшными глазами, и где бы, на роднике. Он процедил сквозь зубы ужасающее «здрасте», неожиданно выхватив из рук девушки канистру. Оторопелая Тасенька уткнула глаза в потертые рукава его серенького пиджака, не зная, куда спрятать свое волнение, которое алым цветом залило ее щеки. Вода тоненькой дребезжащей струйкой медленно наполняла грязно-белую емкость. Назад шли вместе и всю дорогу молчали. Он дымил папиросой, а Тасенька думала, о том, как странно идти с ним рядом и витать в каком-то заоблачном пространстве, ловить руками незримых голубей и тут же отпускать их на волю, находясь в самом приятном полуобморочном состоянии. Только показался Тасенькин дом, как он вдруг схватил ее за локоть и сбивчиво прошептал, озираясь по сторонам: «Слышишь, выходь поздно вечерком покуролесим о том, о сем! Ишь, ты рыженькая какая!» – с гадкой улыбочкой прибавил он, потрепав Тасеньку по волосам, и, бухнув канистру на землю, исчез.

Тасенька долго не могла опомниться после родника и постоянно трогала себя за волосы, именно в том месте, где огнем жгло то самое нежданное прикосновение. Вроде бы ничего не произошло, но все-таки что-то произошло, что-то случилось. Он назначил ей свидание. «Да как же! – со страхом думала Тасенька. - Как же я выйду к нему, такому страшному! Наверняка во тьме глаза у него горят, непременно горят, как у лесного волка! И пиджак его не пиджак, а шерсть серая, косматая! Да, что же со мной, чушь болтаю, боюсь чего-то, дрожь пробирает, тоска съедает, но выйти, выйти к нему хочется до смерти... Чушь какая, просто чушь, а я глупая, и все же выйду...».

Весь день Тасенька бродила сама не своя, незнакомый дотоле трепет сладко постанывал где-то совсем близко, у самого уха, распространяя беспредельную власть над всем, что доныне казалось важно и нужно, мешал решительно всему, повседневным заботам, стирке, готовке, огороду и прочему хозяйскому делу. Страшный облик возможного жениха бесцеремонно расхаживал перед испуганными Тасенькиными глазами и без конца улыбался той гадкой улыбкой, не предвещающей ничего доброго. Тасенька про себя решила выйти, а там будь, что будет, однако предчувствие не утихало, а наоборот увеличивалось, словно предупреждало о чем-то не очень хорошем. Вечер неумолимо близился. Небо с невероятной стремительностью меняло мечтательные светлые одежды на таинственные темные. Занимательно наблюдать за овражским небом. Небо как небо, но вглядитесь повнимательнее, и кроме самого обычного неба вы узрите безупречное живописание, проникновенную музыкальность и тончайшую поэзию. Нетушки, одни разбросанные, раскиданные мазки и ляпы, нескладные звучания, никакой логичности, связности, полное отсутствие гармонии. Ан нет, милый друг! Значит в вас нарушение гармонии, пора задуматься о живописании небес, почитать на досуге Есенина. Так вот, оказывается, откуда черпала вдохновение вся богемная братия. Из обыкновенного заовражья! В насыщенной вечерней синеве потонула вся Овражная: все ее домишки, палисадники, крылечки, невыносимая порой дорожная вязкость и т. д. И Тасеньке все представилось в совершенно другом невиданном свете.

«О чем задумалась-то, голубь?» – тихонько посмеиваясь, проскрипела старенькая бабушка, застав Тасеньку у окна. Девушка пожала плечиками, и смущенно отвернула лицо. Не знамо отчего, ей стало скверно на душе, и она первый раз послала бабушку к черту, и тут же попросила прощения, сгорая от стыда. Бабушкины губы обиженно дрогнули, слезы заискрились на чувствительных глазах. Человек она была беспокойный и до ужаса нервозный. Впрочем, неприятная размолвка утихла, и славный мир восстановился. Тасенька уложив бабушку, неожиданно легла сама. Она вскорости захрапела, а Тасеньке никак не спалось. Сердце билось, словно пойманная птица в клети, и думалось ей, что вот вот, сейчас он зайдет к ним в переднюю, прыгнет, схватит ее своими зубищами и унесет куда-нибудь в леса, подальше отсюда и спрячет там навеки вечные. И Тасенька больше никогда не увидит бабушку, знакомый с детства палисадник, Овражную, карминное здание родной фабрики, где проработала пять лет, и даже тот самый родник. «Как страшно! Бог мой, возможно ли это? И все же, все же, я выйду к нему!..», - подумала Тасенька и таинственно улыбнулась разговорчивым часам, висевшим на стене. Они болтали черт знает чего, что-то о соседской Рыжухе, что-то о погоде, о глобальном потеплении, о неестественных ценах на продукты, о футболе, сериалах, пиратах, и прочей белиберде и житейской премудрости, а иногда, что приятно, любили поговорить о былых временах, когда все было совершенно другое, нехитрое, недоразвитое, может, даже наивное в какой-то мере, именно, тогда, когда блаженствовал натуральный обмен, когда пастух пас коров и не думал пасти свиней, когда большинство юношей грезило о великом и славном, а многие девушки мечтали о домашнем и проч.