Ундольские рассказы (стр. 1 )

ЧЕМОДАНОВА Мария, Владимирская область

Ундольские рассказы

Предисловие

Есть на свете местечко ничем не примечательное, ни одним уголком не завлекательное, одно сплошное беспокойство, одна сплошная сумятица, сложность и крайность. Но местечко это со всеми его фокусами и фантасмагориями послужило мне на славу. Здесь, именно здесь были произведены на свет мои ундольские рассказы. Родилась я в этих местах неспроста....

Меня всегда поражали здешние люди, то ли они волшебники, то ли чернокнижники, какой такой веры, какой такой силы. Все в них с вывертом, выкрутом, с приплясом - грудь нараспашку, глаза до облаков достают, душа соловьиная, радуга расписная, самоцветная. Такого глубочайшего горя хлебнуть и не поперхнуться, такого величайшего терпения повыискать на свете белом, таковского объятия сердечного выдержать, показаться на люди после тумака залихватски-разудалого, а душу такую могучую, такую широкую заслужить, выстрадать... Были среди них и голоштанные простаки, и многострадальные гуляки, и заплывшие жиром трудодни, и жаркосердечные воинственные юноши, и блаженные старцы, и те красивейшие белолицые девы-вдохновительницы, и усердные земледелюшки, и те самые грудастые бабенки, обычно рьяные и зубоскальные, и платочные набожные бабушки и проч. Короче весь тот всевозможный колоброд, на котором и держится испокон веков наш милейший свет.

Прошу не принимать мои россказни за чистую монету, есть тут что-то и от были и от басни, но героическая жизненная сутолока моих героев бесспорно правдива и действительна.

«Дерево жизни»

Шумит, шумит березонька.... Шумит, шумит сердечная.... Молит матушка небо-батюшку муки ее ослабить, опустить. А ветер-бродяга незваный еще больше нападает, еще пуще свищет, беснуется, окаянный. Вон как! Того и гляди вырвет сердечную, закружит в своем неистовстве и швырнет всей своей силушкой кипучей на землю....

Старый Федорыч не спал. Ночь уж слишком беспокойна. В доме жуть, как тихо, а снаружи ураганище, да таковой, какого Федорыч на своем веку не видывал и не слыхивал. «Эхма! Вот тебе бабушка и Юрьев день! Эхма, вот тебе и сани, и дрова!» У......У......

Старый Федорыч плотнее закутался в одеяло. Ветер за окнами завывал подобно голодному волку, устрашающе лязгал своими незримыми огромадными зубищами, алкающий поглотить все, что залежалось на этом свете. «Слышишь ли меня? А..., слышишь?»

- горячо взывал Федорыч, чувствуя, как в старых грудях его нещадно шурует сквозняк, выдувая из него все те радости и горести, какими он жил до этой ноченьки. «Все, все.... Теперь ничего не важно, ничего не нужно... Главное с собой..., с собой...». Сквозь незанавешенное окно был виден пригорок, и корявая сутулая береза изо всех сил выгибала там свои ветви, и старый ее ствол ее клонился из стороны в сторону, и жалобный стон ее было слышно за десять верст....

«Слышишь ли меня моя красавица? Довольно мы с тобой повековали, а теперь и пора пришла наша, пришла...» - громче повторил Федорыч и, откинув одеяло, с трудом привстал. Старик навострил уши: в доме было тихо, вся родня спала богатырским сном. «Можно, можно идти! Можно бежать!» Старый Федорыч в одной рубашонке выскочил на улицу. Глаза его жарко блестели, и казалось, что озорной ветер сам несет старика к березе. Федорыч чувствовал, как стремительно летит по воздуху, действительно летит, без каких-либо крыльев, сам по себе, будто так и надо, так надо.... Он растерянно глядел вокруг себя и видел много чего такого, что раньше не доводилось. «Неужто, все жизнь?» – думал Федорыч. Причудники - звезды о чем-то заговаривали с ним, приветливо мигая самоцветными глазками, небо радушно улыбалось и, захватывая старика в охапку, нежно и сладостно убаюкивало. Буря утихала. Тишь, нет, вой, вой.... Тишь, нет..., все стихло, улеглось криво иль ровно. Старый Федорыч, приподняв затекшую голову, ласково погладил теплый ствол и крепко накрепко заснул.

Сегодня было все хорошо, все хорошо, легко и невесомо. Утро народилось ослепительным молоденьким солнышком, какое редко бывает. Кусочком ярко-желтого масла оно обворожительно расплывалось в сапфировой синеве. Лучики его трепетали везде, в каждой букашке, в каждой живности и крошке. На пригорке гордо высилась красавица-березонька, весело расправляла свои ветви, заплетала длинные шелковые косы. От прежней корявости не осталось и следа. Что-то, что-то чудесное, что-то чистое, светлое, ненароком упало с ночного бушующего неба и обновило, озолотило все, что нужно, все, что старо и дряхло.

«Роковое назначение»

По страшной случайности, или по какой-то чудовищной нелепости именно сегодня 4 апреля 2008 года, где-то после полудня мастер котельной Виктор Лукич Банин стал исполняющим обязанности директора ундольского ЖКХ.

Виктор Лукич! Виктор Лукич был счастлив, счастлив! Он летел по натертым блестящим ступенькам, не чувствуя их прежней коварной скользкости, ежедневно награждающей его обидным синяком. Сердце его, органы его сладко вылетали из тела и весело плясали где-то у хозяина над головой, где-то на потолке, где-то в воздушном поднебесье, и вдруг неожиданно замирали в сладкой бьющейся неге. Такая легкость! Такая свежесть!

Очутившись на улице, Виктор Лукич с жадностью захлебнул уличного воздуха, а потом еще и еще, и сладостно упивался этим божественным настоем, этим нектаром богов и всех директоров. Восторженная радость, неповторимая радость странного рода, сравнимая с садом прекраснейших роз и спелых яблонь, застилала голубые глаза Виктора Лукича и подымала на такую великую и такую ароматную высоту, на какой доселе ему бывать не приходилось. Он ясно видел себя за огромным преогромным столом, в темном пиджаке в апельсиновую полоску, почти, что как у Льва Львовича, даже немного лучше и моднее. Ослепительная белоснежная улыбка украшала его ухоженное, тщательно выбритое до блеска лицо, когда он с дозированной щедростью хвалил своих подчиненных и звериный рык вылетал из его угрожающе-квадратных уст, когда подчиненные с потрясающим актерским мастерством, поистине достойным Золотого льва, принимали сосредоточенный рабочий вид; частенько и кисленькая ухмылочка пробегала по его красному воспаленном у лицу, и он с затаенным ехидством в глазах выискивал безобидную жертву, которую можно немножко потерзать за незначительные промахи, так сказать, профилактически помучить, как иногда Лев Львович бывало... «А теперь не посмеет... Не посмеет!» – молнией сверкнуло в голове у Виктора Лукича, и он громко, со злым удовольствием рассмеялся. - А какой почет! Какое уважение! Все ундольцы в восторге от него и его «гениальной системы », которую он выработал всего за какой-то битый час! Ундольское ЖКХ под управлением Банина Виктора Лукича лучшее не то, что по области, лучшее во всем мире, в мире, на планете ЖКХ! Директор! Ди-рррре-ктор! Какое сладкое словцо, какое приятное и какое, какое безумно-значительное! Я..., и директор... ррр! Виктор Лукич, чуть было не рыкнул, подражая Льву Львовичу. - Хм...., хм....пожалуй, пожалуй, не подобает мне так ходить, как раньше, словно я таракашка котельная, нет, не подобает, как можно!» – подумал Виктор Лукич и высоко задрал голову, страшно широко расставив ноги, чрезвычайно медлительно пошел по улице. Его лоб плавал где-то в серо-розовых облаках, настырно утыкаясь в них всем своим вспотевшим овальным естеством, будто грузная важность откуда-то снизу настырно давила и мешала ему спуститься назад. Неизвестно сколько еще времени могло длиться это действо, тесно связанное с постижением директорской значимости, но дорожный камень, коварный булыжник стал причиной жестокого падения Виктора Лукича и его лба. «Тьфу ты, черт!» - громко выругнулся он и яростно швырнул коварный булыжник в ближайшее пространство. Булыжник со звонким смешком, описав великолепную дугу в воздухе, бултыхнулся в канаву. Виктор Лукич отряхнул одежду и улыбнулся, криво улыбнулся и смертельно побледнел. Руки сами собой зашевелились, а рыжеватые брови самым странным образом съежились. «Я...., я...., это что же получается Д...Директор нашего ЖКХ и за все...., за всех.... теперь отвечаю.... собственной головушкой?»

Виктор Лукич часто часто заморгал глазами, пытаясь овладеть причинноследствием нежданного назначения, которое одновременно было и приятно, и почетно, и странно, и страшно, стараясь как-то осмыслить его, осознать и, наконец, принять, но не получалось.... Словно он находился во власти какого-то мохнатого недоброго существа, которое так сладко искусило его, а теперь вот искусно мучает. Электрические мурашки гадко дырявили кожу до самой души, и какой-то неприятный трепет, дрожащий ужас перед чем-то большим, суровым, неминуемым мешал сосредоточиться и сообразить, что делать. «Неужели я директор? Как такое возможно и возможно ли таковое вообще?»

Виктор Лукич недоумевал, недопонимал. Это фантастическое назначение чрезвычайно насторожило его, чрезвычайно удивило и потрясло. «Как же так, неужели не могли назначить кого-то другого? Почему вдруг я? Именно я, а, например, не Шагин Генка, толковый мужик, или там не Буров Вадик, отличнейший мастер? Почему?» – страстно размышлял Виктор Лукич, прилепив правую руку к своим бесцветным усикам. «Не может быть, не может, не может.... Но, это правда, сущая правда!» – тут же опровергал самого себя Виктор Лукич и продолжал свои размышления: «Ведь меня вызвал сам мэр Лев Львович! И так упоительно, взахлеб просил немного побыть директором ЖКХ.... А может, этого все-таки не было? Мне просто показалось? Показалось, и все?» Виктор Лукич в остолбенелой нерешительности остановился. Он машинально сунул руку в карман и нащупал помятый листочек бумаги. «ДОГОВОР! Вот оно, доказательство того, что, то назначение мне не приснилось, не привиделось. Однако все случилось, как в завесе тумана, и эта сладенькая улыбочка Льва Львовича удивила и поразила. Разве так может быть? полностью оправдывал свое имя и отчество, а тут и вдруг я, и вдруг так вежливо и с такой отцовской нежностью!»

Виктор Лукич не знал, что делать. Ему до смерти хотелось поделиться с кем-нибудь своим неожиданным назначением, этим грузом, который из легкого сладкого эфира превратился в неподъемный камень, в этакого Голиафа! «Можно даже отдать его задаром, просто так. Совершенно безвозмездно! Но кому? Ведь все, все до единого, будь то обыкновенные мастера или еще кто-то пониже, когда-нибудь, да и мечтали быть директорами, и тут из всей пестрой шайки выбрали именно его Банина Виктора Лукича, а не Генку Шагина, или там, Бурова Вадика. Наверняка они бы лучше справились с этим неподъемным делом. Нет, с ними нельзя делиться! Нельзя! С этим поделишься, тот обидится, с тем поделишься, этот косо смотреть будет, и так все, даже тот парниша с кем делился! Чара прямо какая-то...» – горестно подумал Виктор Лукич и присел на пустынную лавочку. Домой идти не хотелось. Жена конечно советчик еще тот, но здесь она будет полностью на стороне этого злосчастного нежданного назначения, поскольку должность в Ундоле большая, ответственная, прославленная и, следовательно, высокооплачиваемая. «Ох, женщины, женщины! Дар-бездар...».

Виктор Лукич в бессилии склонил голову и увидел прямо перед собой широкое красное лицо Льва Львовича. Ох, какой он был! Какой был! Рыжий какой-то, клыкастый и шерстью неведомой обросший, а изо рта назойливо торчала та самая влажная ослепительно белая бумажка, тот самый ДОГОВОР, который Виктор Лукич, опьяняемый радостью, подписал сегодня, после полудня. Лев Львович рычал, рыжел по-страшному и, видимо, готовился к решающему прыжку.... Виктор Лукич весь посинел от страха и тут же приподнял отяжелевшую голову. Он с ужасом огляделся вокруг. Нет, Льва Львовича не было видно, не под лавочкой, не за лавочкой, лишь одна пыль, окурки и бутылки. «И все-таки, зачем же Лев Львович меня назначил? Зачем?» - Виктор Лукич снова принялся за тяжелейшие размышления, за эту груду неподъемных твердынь, все нараставшую, неустанно увеличивающуюся в своих размерах. будто находился внутри этой кучи, видной лишь ему, и хоть бы просвет, хотя бы махонькое окошечко, нет, одна тьмища и волокнистая мгла. «Обыкновенный мастер, такой же, как и все, работу свою хорошо делаю, так зачем же меня...., зачем назначать меня директором? Нет, не смогу, я точно не смогу, да как отказать? Как? съест, съест и не подавиться! Сколько он еще, таких, как я, пожрет, сколько?..» не пытался утирать выступавшие слезы и унимать дрожь. Все померкло, сгасло в один миг.

И вертихвостка радость, весело смеясь, улетела, упорхнула, как легкомысленная птица вить другое гнездышко, напоследок взмахнув своим цветным райским хвостом. И розовый восторг, это анисовое яблоко, расплылся во что-то склизкое, ничтожное. Все в одно горчайшее мгновение исчерпало себя, и окружающий мир стал страшно пуст, как обычное пустое ведро, которое так часто встречал Виктор Лукич по пути на работу. Ему стало невыносимо страшно, жутко то, что он, он, все всегда исправно выполняющий, не выполнит, не исполнит, и непременно будет с треском и позором обкидан тухлыми яйцами и гнилыми яблоками, приправленными жгущими косыми взглядами и бессовестными сплетнями.

Вон, не он ли, не он, давясь тухлым яйцом, прицельно точно залепившим его рот, изъясняется перед ундольцами, виновато опустив голову, стараясь не смотреть в их суровые ундольские глаза. Неловкий вид его еще больше раззадоривает местных бабусь, которым дай только волю, одну толечко волю и..., и.... «Беда, беда! Я погиб! Погиб!..»

Горло его сжимала какая-то ненасытная костлявая рука, очертания которой зловеще мелькали в потемках, и Виктор Лукич не видел перед собой ничего, кроме ужасающей тьмы, семимильными шагами следующей к нему, чтобы укутать в свое покрывало, и разъяренного рыжего льва, который готовился к решающему прыжку. «Ах, жизнь, что есть жизнь?.. Лишь стеклянная игрушка! Игрушка в руках неведомого игрока, шального льва..... М..мои трубы и вентили..., тр..рубы.... и в... вентили...., ...., м..мой тихий уголок р... разрушен, р... разгромлен, б... больше, б..ольше я никогда...., никогда не!..» Виктор Лукич в изнеможении склонил голову и, не успев, договорить, тут же испустил дух.

«Голубая кровь»

Ундол местечко особое и чрезвычайно богатое на самые разнообразные чудеса и невидали. Чего тут только не было, чего тут только не случалось, а виной всему порча, порча страшная и кипучая, ядовитая, гремучая змея. Кто с ней не сталкивался, кто с ней не знался, все сталкивались, все знались.

Вот тут случай один был совсем недавно, года три тому назад. Мужичонко простой, безвредненький, вдовец недавний, и ни с того, ни сего залаял, а почему никто не знает, никто не ведает, все только догадываются. Местные сбежались, кричат, причитают: «Антон Антонович! Антон Антонович, миленький, да что с тобой?» А он в ответ: «Гав, да гав, гав, да гав, и ничего больше». Люди знай свое: «Антон Антонович, мил человек, опомнись, нас не уважаешь, так Бога побойся, этакое выкидывать!» А тот только жалобно смотрит, аж слезы у горемычного капают, дескать, извините, простите люди добрые-подколодные, ничего поделать не могу, вот и лаю.... Жаль, человека, жаль, а поделать ничего нельзя. Порчу кто-то навел на безутешного вдовца. Так до самой смерти и промучился. На могилке умные-то люди и приписали: Бобик Антонович Косточкин, порченый. Вот такая темнота... А кто навел, зачем и почему, так и неизвестно, до сих пор неразгаданно. В подозрении все от ребенка пятилетнего, безвинного до древней старухи Перпетуи. Вот такие ахи и страхи.

А еще случилось и таковское, похлеще Косточкина будет: Лида Семеновна, местная торговка семечками, вдруг, на глазах у всего честного народа, как начала одежонку с себя скидывать, сбрасывать, как показался у нее хвост огромный-преогромный, и давай она этим хвостищем направо и налево орудовать, добрых людей сминать, переминать. Чего тогда деялось, ой, что деялось! Страсть божья! А потом давай плясать, скакать, топтать, пыль великая поднялась, дым завалил, очи застлал, и глянь вместо Лиды Семеновны огромадная, черная, как смоль козлина в серо-буро-малиновую крапинку с огромным змеиным хвостом. А на длинные рога пышный венок вздет из огненных цветов. Рогами-то, рогами-то так по небу и тыкает, так облака и зацепляет, сбивает в густую плотную дымность и хоть бы зга, какая проглянула, не видать! Чудо-юдо рогатое, бесноватое! Весь Ундол на дыбы встал, задрожал, как лист осиновый, заверещал, как птенец украденный. А глазищи, глазищи-то у козы как пылали, как два великих пожарища, бесились, словно два безумца самых невозможных, и тут два фонтана из них забило неведомой голубой жидкости. Потекла, разлилась, неведома жидкость, догоняет, добивает, руки какие-то мохнатые оттудова кажутся, и дергают за сюртуки и платья, и волокут, и тащат мил-человека к себе, в бездну темную, пропащую. Добры люди не живы, не мертвы по домам разбежались, на улицу носа не кажут, впроголодь сидят. «Не иначе порча, порча!» - шептались и тут, и там. Дело кончилось тем, что через несколько деньков странная коза намного уменьшилась в размерах и скончалась неизвестно от чего и почему. Схоронили, постояли, покумекали, и по домам разошлись. Прямо таки опиум какой-то, отрава сладкая, смертельная.

Вскоре разнесся по Ундолу слух, что видели, как прачка Мария Авдеевна по ночам не спит, над книгами какими-то сидит и разговаривает с кем-то невидимым, не иначе, как нечистый дух, а все бельишко грязненько само стирается, гладиться, и вода после этого – голубенькая-преголубенькая! Кто бы подумал, прачка и нечистый дух, охохо! Страсти!

С той поры, добры люди начали обходить Марию Авдеевну стороной, не дай бог, чтобы попалась на пути, все самое пустяшное дело и то не выйдет, с работы уволят, дедушка старый концы отдаст, наконец, пятиклассник кол получит, или еще чего-либо подобное выкинется. Мария Авдеевна тотчас заметила перемену настроения ундольского люда, и горько ей стало, нестерпимо горько. Молиться она в местной церкви, а добры люди, пальцем на нее кажут, шушукаются, еще больше шарахаются. «Как так!» - рыдает она, пред чистым Спасом, пылающую головушку свою склонив. Спас смотрит светлыми очами, и путь перстами прачке кажет. Внемлет она Спасу. посох и пошла на все четыре сторонушки, и с той поры не видел ее никто.

Разлилось море пенное, разошлось голубое. Весь Ундол под водой. А вода странная, соленая, густая, точно кровь, только цветом другим и люто холодна, лукавая. Все одно, было, ли не было, являлось, не являлось, только нам добрым людям за добром своим следить, небо коптить, да не прокоптить, и добром посторонним не искушаться.

«Хороший человек»

А признайтесь, мои уважаемые читатели, не правда ли, все истинно хорошие люди, наидостойнейшие сыны племени человеческого, скорые на участие и сострадание кажутся вам весьма и весьма подозрительными, неестественными, ненатуральными? Так, или нет? Так ли то, а может и не так, разбирать некогда. Приступим к нашему рассказу. Вот один из достойнейших сынов, знакомьтесь, Алексей Петрович Синягин, 28 лет от роду, служащий конторы, а конкретнее секретарь, прилежный, исполнительный, такой аккуратник, каких поискать. Вот уж это истинно хороший человек. Не проходило и дня, чтобы он кого-нибудь не пожалел, не посочувствовал и не побеспокоился. Пробежит ли мимо него собака, или кошка, он обязательно обернется и с глубокой грустью поглядит неприкаянной животине вслед, и обязательно подумает о том, ну почему же до сих пор в этом городе нет приюта для животных? Жестокость! Какая мерзкая отвратительная жестокость!

Привезут ли в церковь покойника отпевать, Алексей Петрович непременно поинтересуется, кто же этот бледный страдалец, наверняка рано и совсем не вовремя покинувший этот блистающий мир; мог, конечно, мог покойный еще пожить хоть самую малось, порадоваться цветочкам и бабочкам, подышать со всеми одним всеобщим дыханием. Как жаль! Как невозможно жаль.... И простоит всю службу с безутешными родственниками, и нежно поцелует несчастного в белый лоб, и кинет горсть влажной землицы, и на поминках скажет жалобное слово, и разольется такими горчайшими слезами, насилу успокоят безутешного родственники....

И зачем люди вдруг умирают? Кому это нужно? Что за вздор лежать в тесном неуютном гробе, не соблюдая режима и не варя себе по утрам овсянку? Варварство чистейшей воды! Почему в этом городе до сих пор не придумали бессмертие? было готово разорваться на части, наблюдая эту жесточайшую несправедливость. Вот такой был человек Алексей Петрович.

И действительно, хороший человек. Кто еще, кроме него будет так сильно переживать за хроменькую старушонку, страшно медленно пересекавшую ненасытную трассу, которая так безжалостно и коварно украла драгоценные жизенки многих таких беспечных старушонок. – Вот, вот! Сейчас сшибет, сшибет!.. А!.. Алексей Петрович, едва не закричав, в ужасе закрыл глаза, представляя синюю, как вечернее небо, старушонку беззащитно лежащую посреди мчащегося металла, то и дело распахивающего свою ненасытную железную пасть. Сердце его дрогнуло, взвизгнуло в страшнейшем испуге, глаза, готовые поплыть, раскрылись о, чудо, старушонка жива, жива! Благополучно перебралась на противоположную сторону и ковыляет, дальше, беспечная, навстречу той же ненасытной железной пасти. Алексей Петрович с огромнейшим облегчением выдохнет, мысленно проводит старушонку до ближайшего поворота, и начнет выискивать глазами новую беспечницу, пока дожидается своего автобуса. исключительно пользовался подземным переходом в целях собственной безопасности. «И почему в нашем городе не запретят машины? Как хорошо было, если бы все ездили на велосипедах! И старушки, и прочие лица!» – горячо размышлял он. А как Алексей Петрович беспокоился за желудки других людей! «Едят всякую жуть, этак и заболеть недолго, - думал он, с ужасом наблюдая за коллегами, жадно поглощающими эти ужасные жареные полуфабрикаты и прочую концерогенную отраву. – Как они это едят? Пора запретить так есть! Нельзя..., нельзя так питаться, запретить, срочно запретить!» - мысленно протестовал Алексей Петрович, чуть не плача от своей беспомощности. И целуя прискорбным взглядом все это концерогенное безобразие, Алексей Петрович доставал синий в клеточку термос с куриным бульончиком, и уютно усаживался где-нибудь в сторонке.

«Приятного аппетита вам, Алексей Петрович! – вежливо говорил он самому себе, и тут же отвечал, прищелкивая языком: – Спасибо и вам также приятного аппетита! На здоровьице!» - и, не теряя зря времечка, приступал к обеду.

А как Алексей Петрович следил за собственным желудком! Бог мой, не каждый так сможет! Утром обязательно овсянка на воде и стакан зеленого чая! Обед – непременно горячий куриный бульончик, и домашние котлеты с гречкой-ядрицей! Ужин – легкий, почти невесомый, как малейшее облачко, как воздушнейший мазок художника по небесным далям. Сон, ровно в девять, ни минутой позже, ни секундой раньше, иначе, о, ужас, собьется весь режим, малейшей точности которого Алексей Петрович так давно добивался. Он укрывался теплым одеялом и благополучно засыпал до утра, не думая решительно ни о чем, витая в каких-то грезах, полностью свободных от внимания хорошего человека.

«Лирическое»

1

Никому и ничему не чужда лирика, даже самому захудалому, прохудившемуся и бездарному. Лирика торжествует в самой темноте и доморощенности, берет верх над сухостью и серостью. Она бесспорная владычица наша, и капля ее всегда плавает где-то в кровеносном саде нашего сердца и обращается в пышную розу, при каждом представляющемся случае.

Еспер Есперович Колбаскин, вахтер по должности, и наверняка по призванию, невыносимо скучал на стульчике, который ежедневно сгибался в три погибели под грузными достоинствами вахтера и жалобно звал на помощь. Мухи, верные други Еспера Есперовича нынче мало доставляли развлечения, точнее совсем не доставляли. Еспер Есперович натужно искал глазами хоть какую-нибудь несчастную мошку, и как назло ни одной! Ему доставляло величайшее удовольствие приманить эту мерзкую жужжалку поближе, а потом как припугнуть, как прихлопнуть и, пожалуйста, злой враг обезврежен начисто, и теперь это всего лишь бесполезный трупсис. «Отличная работа! Великолепная работа! – хвалил себя Еспер Есперович, и кончиками пальцев взяв несчастную тварь за слипшиеся ножки, демонстративно выкидывал ее в помойное ведро, при этом, не поленившись встать со стула и дойти до ближайшего угла, в коем и находилось ведро. Он вел счет своим победам, помечая каждую глубокой зарубкой на рыдающей ножке стола-страдальца, тем самым, прибавляя себе очко. А сегодня, как нарочно ни одной! Ни единой гадины! Видимо, мухи серьезно обиделись на него. Ведь он впереди, и намного. Впрочем, ерунда, подумал Еспер Есперович и решил в следующий раз подыграть мерзким тварям, которые оказывается умны, раз сбежали. Еспер Есперович, не будет лишним сказано, очень любил колбасу во всех видах и видимостях, он и сам был похож на аппетитную колбаску, то ли специфическим оттенком лица, то ли своими габаритами, а скорее всем сразу, и именно сейчас вспомнил о ней, родимой. Он зажмурил глаза, и сладко прищелкнув языком, мгновенно представил себе то самое изысканно-кулинарное зрелище, которое так часто посещало его во сне: на белоснежной тарелочке покоились огромные кругло-розовые ломтики ароматной колбаски, и дырочки жира кокетливо глядели на Еспера Есперовича своими белоснежными оками, словно бы говоря: «Ах, съешь нас скорей! Мы так хотим, чтобы ты, только ты один, нас скушал!» Пышная зелень в драгоценных изумрудах оформляла весь этот рай. Ах, какое глубочайшее наслаждение поглотить этот сладкий ломтик и почувствовать, как он восхитительно тает у тебя на языке, а потом второй, третий, а не лучше ли всю тарелку сразу! Бог мой, наслаждение из наслаждений! Еспер Есперович приготовился глотать, и тут дверь угрожающе зарычала. Он с превеликим трудом распахнул левый глаз и проводил представительного мужчину в блестящих усах, до самого второго этажа. И вот! Вот оно, наслаждение, не упустить! Ни в коем случае не упустить!..

Еспер Есперович широко распахнул обильно увлажненный слюной рот и приготовился поглотить всю красоту, всю эту кулинарную бесподобность, вот-вот... Ан не тут то было, на лестнице кто-то гадко визжит своими каблуками, и топчет, топчет драгоценную колбасу и все наслаждение! Еспер Есперович со злостью открыл правый глаз и увидел молоденькую секретаршу. Каблуки игриво взвизгнули, и испуганное розовое облако тут же развеялось. Еспер Есперович плюнул вслед секретарше, даже скорее не ей самой, а ее визгливым каблукам, и попытался сосредоточиться на своем деле, однако колбаса никак не хотела появляться. «Футы ты, черт рогатый!»

– выругнулся он (что случалось довольно редко, ибо Еспер Есперович не тот человек, чтобы чертей поминать и разбрасываться ими во все стороны; здесь исключительный, экстренный случай) и нехотя принялся считать цветочки на обоях, впрочем, это тоже оказалось весьма интересным занятием.

2

Еспер Есперович пришел с работы усталый и очень недовольный. Обойные цветы он так и не успел досчитать, поскольку пришло время выносить накопившийся мусор, из-за которого Сергей Иванович, комитетный директор, сделал ему строгое замечание, нечаянно угодив в злосчастное ведро ногой. Обычно работа проходила тихо и без лишнего шума, а тут на тебе, сам Сергей Иванович повернул к нему свой белоснежный, слегка вспотевший лик, (обычно Еспер Есперович видел по утрам широкую директорскую спину, а по вечерам квадратный холеный лоб и ничего более) не иначе вмешательством какого-то волшебства, вдруг заметил незаметного Еспера Есперовича и даже сделал строгое замечание. Еспер Есперович умудрился в этом непредвиденном случае не потерять лица, и в данный момент он мысленно нахваливал себя, изображая на лице полнейшее недовольство, хотя на самом деле был очень и очень доволен. Еще бы, кто как не Еспер Есперович догадался вовремя подать Сергею Ивановичу щетку, вовремя рассыпаться сахарной пудрой и незаметненько припудрить ею самого Сергея Ивановича и его фарфоровые зубки, которые своим страшнейшим блеском напрочь ослепили Еспера Есперовича, и он загорелся безумной мечтой заиметь когда-нибудь такие же зубы. Именно такие, и никакие более! Строгое замечание именно этих блестящих фарфоровых зубов есть не строгое замечание, а похвала, высшая ярчайшая похвала, которая непременно должна обратиться в скорейшее повышение, из мухолова может получиться неплохой зубастый крысолов, получающий в день по упаковке колбас всевозможных сортов. Недурной улов!

Вообще, когда Еспер Есперович бывал очень доволен (наш друг пребывал в этом красивейшем состоянии практически постоянно), на виду он был очень недоволен. Чтобы это значило? Хм..., загадка души Еспера Есперовича не так мудрена, как кажется. Ему до смерти хотелось значения и дела. Так вот, как мыслил он, напуская на себя недовольный и несколько сердитый вид, он тем самым делается очень видимым, даже важным, деловым человеком, обращающим на себя всеобщее внимания всего точно такого сердитого и занятого комитета, который, впрочем, лишь принимал этот раздутый вид.

Вот пройдет кто-нибудь мимо него и скажет: «А что это вы Еспер Есперович сегодня такой надутый?» Еспер Есперович, больше похожий на мыльный пузырь в этот момент, чем на аппетитную съедобную колбаску, ничегошеньки не ответит (в этом-то и состояло все его значение) и оставит любопытного с носом (да и не очень-то удобно лишний раз раскрывать рот, когда изображаешь мыльный пузырь). Все ему, ему и никому больше. Вот такая арифметика, странно и глупо делиться своими «колбасами», и он ни с кем не делился, даже с собственной женой, которая, впрочем, достаточно имела и своих. И сейчас, ни обмолвившись с ней, ни словечком, Еспер Есперович вдоволь нанюхавшись колбасы, завалился на диван. Сладкие мечты, легкие грезы прозрачными девами налетали на него и жестко разбивались о его грузное тело. Храп набирал силу и вскоре это был не просто храп, а ненасытный игрун-вихрь, который мог, сотворить по своему великому хотению все, что угодно, даже самое невозможное. Недочитанные запыленные книги, мгновение назад, мирно дремавшие на полках, с каким-то неистовством носились по комнате; осторожная мадам-люстра, раскачиваемая бесшабашным игруном, визжала от страха, готовая в любой момент прыгнуть вниз, лишь бы оставить от себя хоть что-нибудь предыдущим поколениям; покалеченная посуда в серванте ревела навзрыв в предвкушении ближайшего конца....

Что видел Еспер Есперович во сне догадаться нетрудно! Вы угадали, уважаемые читатели, это была колбаса, вкуснейшая пряная колбаса, царившая на широком блюде и разливавшая повсюду свой наигустейший аромат. Ах, какая приятность, признаться и я завидую моему другу! Вот он распахивает свой розовый рот, вожделенная колбаса медленно летит по направлению к нетерпеливому рту... Бац, и вдруг эта розовая загогулина бухается в чей-то чужой рот. Ах, какие идеально ровные фарфоровые зубы! Прелесть невозможная! Не Сергея ли Ивановича роток? Лишь у него могут быть иметься в наличии такие роскошники-зубы. Неплохо бы совершить взаимовыгодный обмен. Еспер Есперович может много чего предложить. Что конкретно? Ах, вас интересует, что конкретно, мой милейший Сергей Иванович! Хотите конкретики, получите! Что это? Не пугайтесь, ведро, то самое в которое вы так изящно угодили своей бархатной ножкой, полное трудовых трупсисов в обмен на ваш фарфор! Однако же, лукав, лукав, Сергей Иванович! И трупсисы, и зубы, и колбаса! Однако! Однако ж, это наглость! Еспер Есперович почти что заплакал, увидев, как Сергей Иванович преспокойно кидает в карман его трупсисы, с большим удовольствием жует его колбасу теми самыми фарфоровыми зубами, которые по справедливости должны принадлежать Есперу Есперовичу, и никому больше. Он, было, хотел отнять причитающееся по праву, по справедливости, но тут фарфоровая челюсть (к сожалению, это оказалась всего лишь челюсть) сама выскочила из директорского рта и поскакала к Есперу Есперовичу, устрашающе лязгая и прищелкивая. Страх по коже пробрал бедного вахтера! Еспер Есперович тут же проснулся в адском огненном поту, вскочил и, вприпрыжку, поспешил к холодильнику. «Фу!.. Колбаса премило лежала на своем месте! От сердца так и отхлынуло, так и отлегло. Еспер Есперович дрожащими руками отрезал себе розовый кругляш и приготовился к смакованию, инстинктивно пощупав языком свои реденькие желтоватые зубы. «На месте, свои...., как хорошо!» – с облегчением улыбнулся он и тут же решил, что не нужно ему никакого фарфора. Слишком уж страшен был сон! Слишком уж неестественная эта челюсть, хлопот не оберешься, его самого съест и не поморщится! Еспер Есперович присел на стул и поднес колбасу к носу. Аромат стремительно растекался большим розовым морем, медленно заползая в чувствительные ноздри Еспера Есперовича, застилая глаза и затыкая уши, напрочь лишая его чувств. И только он раскрыл рот, как кухню озарил странный свет. «А!.. Что! Жена ты!» – испуганно вскрикнул Еспер Есперович, отбросив колбасу в сторону, и в страхе проломив хлипкое дно стула, и бедный стул, естественно, был совершенно раздавлен, как кухонный таракан. Однако жена и не думала откликаться. Видно, крепко спала, судя по знакомой мелодии рта и носа, выражавшей монотонное «отстань!».

Еспер Есперович с осторожностью ощупывал кухонный пол, надеясь обнаружить колбасу, но тщетно. Странный свет куда-то пропал, будто провалился в бездонную прорубь, и настала тьма, широкая раздольная тьма, которая накрыла своим крылом и Еспера Есперовича, и его колбасу. Он каким-то способом уместился под кухонным столом, не думая оттуда вылезать, и живо рисовал в своем воображении какие-то страшные картины, связанные с колбасой и уличными безродными собаками, которые так любили кусать Еспера Есперовича за пятки теми самыми острыми клыками. И волей неволей приходилось откупаться от ненасытных тварей, отдавая большую часть колбасы. Ничего не поделаешь, колбаса того, кто зубастее. И Еспер Есперович поначалу мечтал о таких клыках. Действительно, неплохо было иметь хотя бы один такой клык, но..., но это весьма затруднительно. Собаку необходимо было поймать, обезвредить и вырвать то заветное. Все это благополучно проходило в фантазиях Еспера Есперовича, а вот наяву было как-то сложновато. Он мучительно присматривался к собакам, никак не решаясь, и, в конце концов, оставил эту задумку, полностью отдав себя безобидным мухам, вообще не имевшим зубов.

Загадочный свет появился вновь. Тьма покорно уступила ему место и черной испуганной птицей умчалась прочь. Еспер Есперович, наконец, почувствовал себя в безопасности. Теперь можно было выбираться. «И все же, что это такое светит? Сияет?» Он с трудом выбрался из власти кухонного стола, который никак не хотел отпускать его, и с опаской приблизился к окну. Меж тюлевыми занавесками, на верхушке неба висел огромный шар. Странное зрелище, в котором, однако, было что-то волнительное, торжественное. И это что-то взбудоражит любую маломальскую душу, всколышет какую, угодно кровушку, которая почти что вода, все равно возьмет и всколышет. Прекрасная дева, уснувшая где-то на дне, под дряблым слоем непонятно чего, какого-то протухшего хламья, мало имеющего отношения к жизни истинных лириков, еще при царе Горохе выронившая из рук свою арфу, распахнет ясны очи, зазвенит смехом сиреневого колокольчика, как начнет перебирать серебряные струны воздушными ручками, как взовьется песня, та, что глаза открывает, что воли прибавляет, ум осветляет.... О, что за великое чудо? Может ли быть такое? Еспер Есперович в испуге отскочил от окна, думая, что это чей-то клык или фарфор. Вот-вот, и отнимет потерянную колбасу! Еспер Есперович забился в угол и с тревогой наблюдал за странным предметом. Тот не шевелился, и казалось, дремал. Представлялось возможным рассмотреть его получше. И Еспер Есперович осторожными шажками, на какие он был способен, приблизился к окну. Шар как шар, бледного невзрачного оттенка, висит и спит, по всей видимости. Однако ж, откуда столько красоты в нем? Откуда столько вышины и глубины? Сердце Еспера Есперовича взволнованно билось, глаза так и прилипли к невиданному предмету, странно повисшему среди всей этой тишины и шероховатости. «Откуда он взялся? Экий красавец!» – с восхищением прошептал он, и не заметил, как оказался на балконе. Кухонная тюль теперь не мешала, и шар можно было достать рукой, что Еспер Есперович и не замедлил сделать. Странно, одна сплошная прозрачность, невиданная мягкость, и никакого укуса! Он попробовал еще раз. То же самое. Как приятно! Видимо, шар был благосклонен к нему, раз позволял до себя дотрагиваться. Еспер Есперович в восторге зажал самому себе рот, чтобы случайно не вскрикнуть от радости, и поклялся никому не рассказывать об этом, ни единой душе. Правда, он редко с кем разговаривал, но все же... Теперь у него есть тайна! Тайна!