Отрывок из дневника наблюдения. Взаимодействие «дарителей» и «принимателей» денег в конкретном институциональном контексте, обогащенное языковыми (и культурными, конечно) сложностями коммуникации (репрезентация бедности, демонстрация щедрости)

Екатерина Алябьева

факультет социологии 3 курс

работа по курсу «Качественные методы в социологии»

Отрывок из дневника наблюдения. Взаимодействие «дарителей» и «принимателей» денег в конкретном институциональном контексте, обогащенное языковыми (и культурными, конечно) сложностями коммуникации (репрезентация бедности, демонстрация щедрости).

Введение

Мне было сказано, что некая дама из Мюнхена, приезд которой ожидается со дня на день, хотела бы посетить в Петербурге несколько семей, с которыми она в течение многих лет переписывалась, оказывая им денежную помощь через благотворительную организацию (в помещении которой и остановится во время пребывания в СПб). Требовался владеющий немецким, либо английским переводчик, который сможет сопровождать визит дамы в 3 семьи. Это всё, что мне сообщили об прежде чем мы познакомились (точнее – она со мной: я растерялась, промямлила «Здрасте» и села с ней рядом). Симпатичная немолодая женщина, достаточно миниатюрная, с седыми вьющимися волосами до мочек ушей сидела на кухне (в трапезной: организация соседствует с церковью) в спортивной (дорожной) одежде и увлеченно ела суп. Увидев меня, широко заулыбалась, сделала умиленное лицо и, когда я подошла достаточно близко, протянула руку, представившись: «Ёйсулла». <…>

Мое замешательство навело ее на мысль, что я очень плохо говорю по-английски, я объяснила, что волнуюсь. Она говорила мало, только «инструментально» (Have you seen my cape? I must put it over there. Take a look, please.) Мы отправились гулять – с 17-й линии ВО до Невского пр. Она не комментировала свои действия, я не знала, о чем с ней разговаривать: спрашивала банально, много ли она путешествует, была ли в России раньше, интересует ли ее история Петербурга, - она отвечала вежливо, но сдержанно (не была в России, ездит в Перу с благотворительно-исследовательскими целями, очень много работает – нет времени (хоть ей 75 лет, у нее пенсия 1000 евро и она могла бы ничего не делать, - объясняет и одновременно воспитывает меня), о России знает «about your king and that time, when your country had suffered a lot» (Великая Отечественная)). Я, по-видимому, ее нисколько не интересовала и приняла роль невидимки, направляя ее путь и не вмешиваясь без надобности. <…>

К концу первого дня мы почти не прекращали разговор. Например, отправились искать большой магазин (some big store), где можно найти «хороший крем для рук и еще разные нужные вещи». Она настаивала, чтобы я спрашивала прохожих, где здесь есть, на худой конец, приличный хозяйственный магазин, мы посетили несколько универсамов, ехали на автобусе, долго шли (она шла медленно, чтобы исключить возможность простудить горло, а то придется лечиться (избежать этого ей не удалось)), я постоянно обращалась к какой-нибудь проходящей женщине, затем переводила ее ответ, мы совещались, очень замерзли. В итоге, оказавшись в магазине «Патерсон», Урсула долго рассматривала крема, сказала, что все плохие, просила меня что-нибудь ей посоветовать, дала связку бананов (Put it into your bag, please. – Why? – It’s for your brother and sister. – But I would buy some if I need. – I said put it into your bag now.)

Английским она владела свободно: говорила разнообразно, понятно и без явного акцента (объяснила, что у них с мужем часто гостят английские друзья). Поправляла мои ошибки в произношении, смеялась моим шуткам, кокетливо и дружелюбно. Я сказала, что по пути домой куплю ей шнурки для домашних туфель (не нашла в магазине), она деланно растрогалась, чмокнула меня в щеку, тщательно благодарила за день, запихнула мне в карман куртки 10 евро и в ответ на протест попросила ее не обижать и не отказываться от платы (я знала, что ее предупредили, что переводчику ей нужно будет платить самой).

Я спросила, могу ли чем еще помочь или мне пора ее оставить отдыхать. У. дала мне папку с письмами, открытками, фотографиями, собранными в файлах по каждой семье, - всего 8 файлов. Она сказала, что хочет найти и посетить всех, но от кого-то не получала писем несколько лет и не уверена насчет правильности адресов, а телефонов нет. Попросила меня узнать. В организации мне сказали: как это, договаривались на 3 семьи, им позвонили предупредили (что придет Урсула), про остальных ничего не знаем – обойдется («уговори ее как-нибудь»).

Следующий день мы провели в Эрмитаже, Урсулу водила с 3-часовой экскурсией на немецком искусствовед, читающая в Эрмитаже лекции. Последняя удивлялась тому, как Урсула стремилась рассмотреть каждую вещицу (вплотную лицом к витринам), каждую картину вблизи и издали, даже порывалась все потрогать (два раза срабатывала сигнализация). Потом мы с Урсулой бродили сами (и затем мы провели там еще один день). Я извинялась перед бабушками и дедушками-смотрителями за ее поведение, объясняла, что она не из вредности нарушает правила. Нас в итоге не могли выгнать – залы уже пора было закрывать, все посетители кроме нас давно ушли, и смотрители (мы были в самом дальнем от входа крыле, на 3-м этаже) ждали, пока она насмотрится (хотя некоторые ругались, но я не переводила: объясняла, что она завтра уедет и скорее всего никогда больше здесь не окажется). Я ее пыталась увести за руку, но она не двигалась с места, пока я не разъясняла ей, к какому периоду относится та или иная штука, где была найдена (в египетском зале и зале первобытного искусства и некоторых других подписи были только на русском, и то – не полностью удовлетворяли ее любопытство). Мы с Урсулой вели себя нагло, по мнению бабушек.

Первая семья

Нам предоставили на 2 дня машину с водителем, я сказала У., что по пути к тем, кто точно нас ждет, заедем по старым адресам тех, про кого ничего не известно (хотя разброс их по городу был очень велик). Возможно, Урсула была раздосадована, хотя старалась этого не показывать.

Из Германии она привезла с собой денег и положила в сейф. Когда собрались ехать по семьям, оказалось, что человек, у которого ключ от сейфа, в ближайшие 2 дня (была суббота) не придет. У. была возмущена тем, что ей придется объехать семьи по второму разу (отдать деньги), работники организации ей отвечали, что сами могут потом передать деньги, нечего волноваться. У. смирилась, но по дороге выражала сожаление: неловко идти с пустыми руками.

За полчаса до предполагаемого посещения я позвонила в 1-ю семью (выписала себе адреса, телефоны, имена), представилась, сказала, к какому времени придем. Я об этой семье ничего не знала. Женщина, с которой я разговаривала, Ирина, стала объяснять, что живет в таком обшарпанном желтом доме напротив детсада № 56(?) (чтобы не искали, - но по этой улице все дома шли подряд и запутаться было сложно). У. рассказала, что Ирина живет одна, Урсуле предложили помогать ей недавно, и потому Ирина и ее жизненные обстоятельства Урсуле почти не известны.

У. попросила меня заранее узнать, где удобнее всего по дороге купить лимонов. В магазине у нее вызвало недоумение, что хлеб, на котором стоит вчерашнее-позавчерашнее число, стоит столько же, сколько сегодняшний. Она пыталась через меня спросить девушку-кассира, почему так. Но я сказала (предположила), что в обычных магазинах люди редко обращают внимание на дату и постепенно это изменится, когда возрастет конкуренция. Она купила килограмм лимонов (долго выбирала), минеральную воду и десяток яиц (искала еще какой-то особенный хлеб, но не нашла).

Нажав кнопку звонка нужной квартиры, я с вежливой улыбкой (дверному глазку) стояла у двери. Урсула ждала почему-то метрах в двух (хотела сделать сюрприз?) и только оглядев открывшую дверь женщину, широко заулыбавшись, быстро подошла, протягивая руку для пожатия. Женщина мимикой выражала приятное удивление, как будто говорила «Оо!». Я поздоровалась, мы вошли в коридор, я закрыла дверь на замок. Женщина сказала: «Да оставь, я сама. Вы раздевайтесь, раздевайтесь» (Урсуле, жестами указывая на вешалку). Хозяйка на вид была полной, но не толстой женщиной около 35, с обесцвеченными аккуратно собранными на затылке волосами, в черной водолазке и темной юбке ниже колена. Правая икра толсто обмотана белым полотенцем для рук (видимо, поверх шины), выражение лица показалось мне неприятно слащавым. Я уточнила, что перед нами Ирина. Она сказала, обращаясь к немке: «Да, я Ира» (прикладывая ладонь к груди, после чего, взглянув на меня, улыбнулась, как бы что это игра). «У нас квартира коммунальная, я живу с соседями» (жестом руками обводя тесный коридор), У. спросила, сколько семей. Ответила, что соседи – одна семья, трое человек. Я объяснила Урсуле, что нужно снять куртку и ботинки, помогла, повесила свою и ее одежду, У. несколько минут копалась в своем объемном рюкзаке. Хозяйка, сильно припадая на правую ногу, подошла к комнате и открыла дверь, спросила, не хочет ли У. чаю (- «a little bit»[1]), сказала мне, чтобы Урсула проходила отдохнула на диване, т. к. может быть устала ходить, «а ты, Катюшка, мне поможешь на кухне».

На кухне Ирина меня расспрашивала, учусь-работаю, какое отношение имею к У. (как бы насколько могу быть полезна для Ирины), сама порезала маленький кусочек сыра и жесткий хлеб. Я переложила сливки из банки с молоком в фарфоровую емкость (в дальнейшем она не потребовалась). Мы принесли все в комнату (около 20 м2, бедно обставлена, громко работал телевизор), Ирина шла медленно, поставили на маленький стол, встроенный в мебельную стенку. Трех стульев не нашлось, И. сказала, что мне придется сесть боком на диван, но У. сама так села. И. достала из шкафа коробки с чаем и мятой, засыпала заварку, прошла в другой конец комнаты, где у розетки стоял электрический чайник, включила его и, согнувшись (не отпуская кнопку), стала ждать, когда закипит (объяснила, что чайник сломанный, я предложила подержать, но она сказала, что это сложно). У. достала из рюкзака небольшую упаковку вафель, разложила их на тарелке. Чай был очень слабый, безвкусный, но У. выпила за получасовую беседу 3 чашки. У. спросила, кем работала И. до травмы (продавщицей в аптеке). Спрашивала, болит ли нога, что случилось (несчастный случай, сбила машина), давно ли Ирина не может работать (3 года, стала всхлипывать, сказала, что ей очень неприятно вспоминать), почему И. не получила никакой страховки, была ли сама виновата в аварии (нет, просто ее увезли в больницу сразу, а ГАИ приехала потом и записала все в основном со слов водителя, и решили, что он не виноват), помогают ли ей родственники, кто приносит продукты (сын живет в другом городе, не навещает, т. к. нет денег на билет (У. спросила, сколько стоит билет, И. ответила 1500 руб. в оба конца, У. спросила, сколько километров, И. не смогла ответить, я предположила, что несколько тысяч, И. усмехнулась, сказала, что наверно, одна тысяча), продукты приносят соседи и соц. работники). У. спросила, когда есть надежда вернуться на работу. И. ответила, что раньше надежды вообще не было, а теперь есть, но нужна операция. Поскольку вопроса в развитие темы У. не задала, И., смотря мне в глаза, спросила робко, можно ли как-то помочь ей с операцией. Мне была дана инструкция не переводить просьбы о деньгах, т. к. у У. создастся плохое впечатление, которым она поделится с немецкими коллегами (немецкой стороной той же благотворительной организации). Но У. с интересом попросила перевести эту реплику (о нужде в деньгах на операцию). Я перевела. У. задумалась на несколько минут (молчала). Потом стала мне объяснять, глядя пристально в глаза и чуть ли не пытаясь утешить, что она к сожалению не может ничего обещать, но попробует найти кого-то, кто сможет помочь. А непосредственно ее (Урсулы) дочь, Анна-Луиза, будет каждый месяц перечислять Ирине по 15 евро. Но сказала она это так, как будто речь шла обо мне, а не об Ирине (до этого тоже – я буквально оправдывалась, например, что не виновата (Ирина) в аварии, а просто так получилось), и они обе видели вторую сторону диалога во мне, как бы не замечая, что я только передаточное звено и стараюсь от себя ничего не добавлять.

За обещание помочь Ирина меня благодарила очень горячо. У. дала ей 4 яйца и 2 лимона (Ирине было, кажется, смешно, но она вежливо поблагодарила, сказала, что блинов испечет). У. добавила, что мы еще зайдем с деньгами. Я не стала объяснять про сейф, И. наверно подумала, что У. назначит сумму помощи «по результатам встречи». <…>

Когда мы вернулись через 3 дня с деньгами, Ирина сказала, что одолжила у соседей стол, только одна неприятность – к дивану его не подвинуть (он шатается), а у третьего стула – по виду очень старого – сломана ножка, и только И. может на нем сидеть, т. к. знает, как с него не упасть. У. возмутилась, спросила, сколько нужно денег, чтобы починить его. Я сказала, что проще купить новый. У. сказала, что я наверно ничего не понимаю, не может такого быть. Перевела Ирине. Та с улыбкой сказала, что не знает, наверно, я права, что легче купить новый, но починить, конечно, тоже можно. У. достала из бумажника пачку купюр по 10 и 50 руб. и отсчитала Ирине 300, сказав: эти деньги тебе[2] специально, чтобы ты нашла хорошего плотника, обещай, что не потратишь ни на что другое. Та обещала. <…>

У. сказала, что в Мюнхене у нее есть знакомые хирурги высокой квалификации и попросила И. показать рентгеновские снимки поврежденной кости, чтобы У. смогла проконсультироваться на предмет проведения операции в Германии. И. с улыбкой пояснила, что в Петербурге есть прекрасный центр ортопедии и вопрос только в деньгах, но при этом охотно вытащила из шкафа папку со снимками (сразу же их нашла, - лежали наготове). У. разглядывала костные повреждения с выражением сострадания на лице, протянула руку и погладила Ирину по плечу. Я вначале пыталась переводить все термины, что И. называла, комментируя снимки, но вскоре сдалась и вполне донесла до У. только стоимость попыток заживления хрящевой ткани, устранения последствий неправильного сращивания костей и пр. <…>

Мы побывали в 7 из 8 нужных семей, одна женщина, сменившая фамилию, мужа, адрес и образ жизни, пришла сама туда, где остановилась У., и, поскольку говорила по-немецки, лишила меня повода присутствовать на этой встрече. Еще одна семья тоже уже давно не получала помощи (встала на ноги), но мы туда заехали. Дама из этой семьи, которая переписывалась с мужем Урсулы 10 лет (сама У. вследствие нехватки времени писем никогда не пишет, как объявила во всех семьях, а муж ее на 10 лет старше и уже может себе позволить такие отвлеченные занятия), сказала, что чувствует себя сестрой Урсуле (хотя ей 47 лет, а Урсуле – 75), очень плохо могла изъясняться на английском, но явно хотела обойтись без моей помощи (сама помогла У. снять куртку, взяла У. под руку и повела на экскурсию по квартире), и я наблюдала со стороны, изредка вмешиваясь. Контраст этого их взаимодействия по сравнению с другими семьями был разительный для меня, да и У., с которой мы обсуждали в машине после каждой семьи, «как прошло», отметила это (ей явно гораздо более симпатична была такая ситуация, когда ей не жаловались и не стеснялись «убогости», а с гордостью демонстрировали, чего смогли добиться, хотя в карикатурном виде это было еще в одной семье, где глава семейства, по словам У., имела большие проблемы с головой).

[1] Это Урсула отвечала на тот же вопрос во всех семьях, кроме одной. В третьей по счету семье я спросила ее: чай как обычно – «a little bit»? Она засмеялась, вроде как я иронизирую, объяснила, что это же лучший способ наладить общение, так легче разговаривать (таким образом в день она выпивала по несколько литров чая).

[2] Думаю, обращение адекватнее перевести «на ты», судя по наставническому тону Урсулы (каким поучают детей) и в то же время ощущению отсутствия барьера для Урсулы (беседа на «сенситивные» темы «запросто», но скромно и тактично, как на приеме у доктора).