Понятие памяти в философии рубежа XIX – XX веков (стр. 3 )

Вундту всегда удавалось сохранять независимость от разного рода модных интеллектуальных поветрий. Его мышление, в частности, было вполне свободно от агрессивных "базаровских предрассудков", связанных с обожествлением науки, которые были исключительно популярны в среде образованной и полуобразованной общественности во второй половине ХIХ столетия. Он всегда восставал против всех и всяческих форм натуралистического обскурантизма. У Вундта философия выводится из науки, но не сводится к ней.

Естествоиспытатель Вундт, столкнувшись с необходимостью решения онтологических вопросов, спешит принять сторону классического идеализма. Принципиальная позиция Вундта здесь обнаруживается довольно четко. В своих общефилософских воззрениях немецкий мыслитель отталкивается от той идеи, что всякий опыт есть, прежде всего, внутренний опыт: то, что мы называем внешним опытом, подчинено нашим формам восприятия и понятиям, считал Вундт, и если мы нуждаемся для образования последних в толчке со стороны, то они, тем не менее, остаются в нас.

 Психология  изучает те или иные явления именно в той мере, в какой эти последние оказываются актуально связанными с субъективностью. Психологию интересует не внешний, но внутренний опыт, а также связь, существующая между двумя этими сферами опыта.

§ 3. В. Вундт – оппонент А. Бергсона

Возвращаясь к метафизическим воззрениям, стоит отметить, что В. Вундт полагал, что нет такого психического процесса (от простых элементов ощущений до сложнейших умственных процессов), который не сопровождался бы параллельно физическим процессом. Это ключевое его положение, к которому не раз обращался А. Бергсон. Из этого постулата вовсе не следовало, что психические и физиологические процессы были аналогичными, похожими или сводимыми друг к другу. Исследовательская психология преодолевала умозрительные построения, приходила к выводу о сложности реальных психических процессов, которые не похожи, не повторяют по форме физические процессы. Но достаточно ли полно эта позиция отражает полноту изучаемых явлений? Чтобы разобраться с этим, следует прояснять философские основания позиции психофизического параллелизма.

В сущности, как было замечено ранее - это и есть кантовские формы чувственности. Правильное, осуществляющееся, реализующееся освоение внешнего мира заключается не в том, что мы придаем ему некие содержательные концепции, а в том, что мы придаем ему количественную определенность.

Параллелизм психического и физического, по мнению Вундта, означает несравнимость этих процессов. Первые мы определяем по количеству величины, а вторые – по величине количеств. Так как само понятие величины берет свое начало от психических явлений, то этим указывается, что физическое количество само по себе совершенно недоступно измерению величиной и делается доступным только в том случае, если мы его делаем предметом сравнительного обсуждения, а следовательно, таким образом переносим его в психологическую область.

Бергсон начал свою работу с анализа интенсивности психических состояний (о решении данного вопроса в психологии было сказано ранее). Бергсон посветил вопросу об интенсивности психических состояний первую главу своей диссертации «Опыт о непосредственных данных сознания», полагая, что такое исследование могло бы стать соединительным звеном между понятиями количества и качества, которым посвящена оставшаяся часть работы. Поскольку теория Фехнера, Вундта и психофизиков была тогда в центре обсуждения, Бергсон начал именно с этих проблем, в надежде быть оценённым и понятым современниками.

Вначале Бергсон задаётся вопросом, что мы обычно подразумеваем, говоря, что одно ощущение интенсивней другого той же природы (слуховое, зрительное, чувство, эмоция), или что одно усилие больше другого. И доходит до отрицания количественного отличия между ощущениями, основание которых Бергсон видит в помещении протяжённости (исключительно экстенсивного, телесного параметра). А. Бергсон заменяет его качественным (новым понимание внутреннего времени - длительности). Подробнее речь об этом пойдёт в Главе III.

Что же касается непосредственно понятия памяти, то в современной психологии считается, что “все, что мы узнаём, каждое наше переживание, впечатление или движение оставляют в нашей памяти известный след, который может сохранятся достаточно длительное время и при соответствующих условиях проявляться вновь и становиться предметом сознания”[16]. Под памятью здесь понимается запечатление, сохранение, последующее узнавание и воспроизведение следов прошлого опыта. Многие современные психологи определяют память как “«сквозной» процесс, обеспечивающий преемственность психологических процессов и объединяющий все познавательные процессы в единое целое”[17].

Как можно видеть, понимание памяти в современной психологии недалеко ушло от учения психофизиков.

Глава III. МЕСТО ПАМЯТИ В ФИЛОСОФИИ А. БЕРГСОНА

§ 1. А. Бергсон и В. Вундт

Стоит напомнить основной метафизический постулат В. Вундта в области сознания: нет такого психического процесса, от непосредственных чувственных восприятий опыта и до сложнейших ментальных актов (анализа, дедукции и т. д.), который не сопровождался бы параллельно некоторыми физическими процессами. Это ключевое его положение, к которому не раз обращался А. Бергсон.

При этом вовсе не обязательно, что психические и физиологические процессы были аналогичными, похожими или сводимыми друг к другу. Исследовательская психология преодолевала умозрительные построения, приходила к выводу о сложности реальных психических процессов, которые не похожи, не повторяют по форме физические процессы, однако обязательно связанны с ними.

Чем будут наши ощущения, спрашивает себя А. Бергсон, если исключить из них всякое конкретное содержание, если очистить наши представления до степени пустой формы? Его диссертация («Опыт о непосредственных данных сознания»), о которой упоминалось в Главе I и II, относится к скорее к науке психологии, чем к философии, потому что в отличие от философов он анализирует в ней не понятия, не мышление, а факты науки. Все приводимые им данные относятся к конкретным психологическим исследованиям. Он ссылается только на медицинскую и психологическую литературу. Его диссертация представляет собой пограничную работу, стоящую на стыке философии и науки.

Итак, если есть нечто, что мы чувствуем, значит есть источник, вызывающий такую, а не иную форму чувствования. Что же такое чистое чувство пространства? Протяженны ли наши внутренние качества, спрашивает Бергсон? Где они располагаются?

Французский мыслитель начинает с рассмотрения наших ощущений. Возьмем самое простое, говорит Бергсон: их интенсивность. Ясно, что она имеет некоторые степени, она градуирует от мимолетных до всеохватывающих, сильных, когда говорят, что человек им захвачен. Наличие разных степеней в интенсивности ощущений и помогает понять, что есть пространство. Небольшая боль локализована в одном месте, более сильная располагается на большей площади тела, совсем сильная заполняет все существо. Мы как бы измеряем интенсивность участием в нем более или менее значительной части организма. Также и во всех остальных ощущениях, не только болевых и не только аффективных. “Ежеминутный опыт, начавшийся с первыми проблесками сознания, продолжающийся в течение всей нашей жизни, показывает нам, что определенной величине раздражения соответствует вполне определенный оттенок ощущения. Поэтому мы ассоциируем известное качество следствия с известным количеством причины. И, наконец, как это происходит со всяким восприятием, мы вносим представление в само ощущение, количество причины в качество следствия”[18]. С этого момента интенсивность ощущения становится величиной. И таким образом любое без исключения ощущение связывается с усилием, внутренним усилием, которое нужно применить для оценки интенсивности ощущения. В нашем сознании возникает идея усилия. Расположение запомнившегося и тысячи раз повторенного усилия создало бесструктурный объем, фронт этой величины, которая зависит от интенсивности ощущения. Любое усилие создает ряд, который мое сознание и истолковывает как непрерывное движение в пространстве.

Создается образ внутренней множественности состояний, которые существуют одновременно, рядом друг с другом, а усилия в ощущениях движутся, как солдаты в шеренге, один подле другого. Это и есть пространство внутри нас, мы его ощущаем для расположения образов внешних вещей. Следует поэтому отличать ощущение протяженности и представление пространства.

Таким образом, Бергсон выявляет пространство как однородную, бескачественную среду, нашу внутреннюю протяженность, ощущаемую и затем уж осознаваемую нами как некий фронт, на который мы помещаем образы всех вещей внешнего мира, этакий заранее готовый выставочный стенд. Неразрывно с этим внутренним пространством возникает и длительность ощущений.

Параллелизм психического и физического, по мнению Вундта, означает несравнимость этих процессов. Первые мы определяем по количеству величины, а вторые – по величине количеств. Так как само понятие величины берет свое начало от психических явлений, то этим указывается, что физическое количество само по себе совершенно недоступно измерению величиной и делается доступным только в том случае, если мы его делаем предметом сравнительного обсуждения, а следовательно, таким образом переносим его в психологическую область.

Стремясь стать строгой наукой, постичь закономерности психических явлений, психология, с точки зрения Бергсона, забывает о главном – о целостности и своеобразии, уникальности сознания. Его трактовали как один из объектов наряду с другими, а такой подход, как считал Бергсон, был обречён на провал, поскольку не позволял перейти от рядоположенных друг от друга и изолированных друг от друга состояний сознания – к сознания как единству со своими неповторимыми характеристиками, не присущими отдельным состояниям, от количества к качеству.

Бергсон начал свою работу с анализа интенсивности психических состояний (о решении данного вопроса в психологии было сказано ранее). Бергсон посветил вопросу об интенсивности психических состояний первую главу своей диссертации «Опыт о непосредственных данных сознания», полагая, что такое исследование могло бы стать соединительным звеном между понятиями количества и качества, которым посвящена оставшаяся часть работы. Поскольку теория Фехнера, Вундта и психофизиков была тогда в центре обсуждения, Бергсон начал именно с этих проблем, в надежде быть оценённым и понятым современниками.

Вначале Бергсон задаётся вопросом, что мы обычно подразумеваем, говоря, что одно ощущение интенсивней другого той же природы (слуховое, зрительное, чувство, эмоция), или что одно усилие больше другого. И доходит до отрицания количественного отличия между ощущениями, основание которых Бергсон видит в помещении протяжённости (исключительно экстенсивного, телесного параметра). А. Бергсон заменяет его качественным (новым понимание внутреннего времени - длительности).

§ 2. Длительность как постулат и как метод

Нам необходимо выяснить, какую проблему пытается решить Бергсон, вводя понятие длительности. Для этого мы рассмотрим понятие длительности в разных аспектах (времени, пространства, числа), соотнесем ее с понятиями интуиции, симпатии.

Понятие длительности – одно из тех ключевых понятий, которые свидетельствуют о переломных моментах в осмыслении реальности и выступают как символы философской переориентации. И. И. Блауберг так описала значение длительности: “понятие длительности – главное философское открытие Бергсона”[19].

Как отмечал так же Юшкевич, одним из постулатов бергсоновской философии является длительность как становление. Мысль о течении реальности не нова. Она была высказана еще Гераклитом Эфесским, но у Бергсона она приобретает новое смысловое наполнение, поскольку “у него «течет», собственно, лишь душевная жизнь («длительность»), динамизм которой он увеличивает во столько же раз, во сколько уменьшает динамизм материального мира”[20]. Время, в качестве антагониста бытия, выведенное на эту параллель ещё философией Парменида, с трудом подтверждало свой онтологический статус на протяжении веков, пока не заняло в современной философии ключевое место, в итоге работ Гуссерля и Хайдеггера, Левинаса и Рикёра. Время, помысленное должным образом, становится предельным онтологическим основанием, значение которого сложно переоценить[21].

“Что такое эта непрерывность? – Непрерывность течения или перехода, но какого такого течения и такого перехода, которые довлеют себе: течения, не содержащего текущей вещи, и перехода, не предполагающего состояний, через которые переходят: вещь и состояние суть лишь только мгновения, искусственно выхваченные из перехода; этот переход – единственное, что поддаётся наблюдению есть сама длительность. Она является памятью, но не памятью личности, внешней по отношению к тому, что она утверждает; эта память, внутренне присущая самому изменению, память, продолжающаяся «перед» в «после» и препятствующая им быть чистыми мгновениями, появляющимися и исчезающими в виде постоянно возобновляющегося настоящего”[22] – вот, пожалуй, самые удачные слова Бергсона, которые можно привести, знакомясь с понятием длительности. Здесь идёт речь и о длительности как течении, об особенностях восприятия, а так же о сущности длительности, заключающейся в том, чтобы держать через память единство прошлого и будущего.

Длительность присуща нашему внутреннему осознанию, нашему внутреннему времени. Но, как только мы начинаем воспринимать, мы сразу же примешиваем ощущение длительности и на внешний мир. Как именно это происходит, описывает Бергсон в Главе III своей работы «Длительность и одновременность»: наше восприятие внешнего мира с необходимостью даёт нам почувствовать, как материальный мир существует одновременно и в нас, и вне нас. Ведь, с одной стороны, он является осознаваемым нами и, с другой, есть та его часть, в которой ощущаемое нами невозможно отделить от нас самих. “Каждому моменту нашей внутренней жизни соответствует … момент нашего тела и всей окружающей нас материи, являющийся «одновременным» первому моменту, эта материя кажется нам затем участвующей в нашем сознании”[23], - как пишет об этом Бергсон.

“В письме Харальду Гёффдингу Бергсон писал, что рассматривает длительность как средоточие своего учения. «Представление о множественности “взаимопроникновения”, полностью отличной от нумерической множественности, – представление о длительности гетерогенной, качественной, творческой, – вот пункт, из которого я вышел и к которому всё время возвращаюсь. Оно требует от духа огромного усилия, разрушения множества рамок, чего-то вроде нового метода мышления (ибо непосредственное вовсе не есть то, что легче всего заметить)»”[24] – в этой цитате заметно то значение, какое Бергсон придавал понятию длительности. Видны также и основные моменты сложности его. Во-первых, это вопрос о делимости, который Бергсон будет раскрывать на основе внутреннего времени, споря с кантовским пониманием времени (работа «Длительность и одновременность»), а так же на основе движения, формулируя свои положения при возражении аргументам Зенона Элейского (работа «Опыт о непосредственных данных сознания»). Во-вторых, указание на качественную, творческую сущность, основу длительности. Размышления об этих сторонах понятия а также о связи длительности с интуицией можно найти в работах «Творческая эволюция» и «Введение в метафизику». Исторический аспект длительности раскрывается в связи с понятием симпатии.

“Оттолкнувшись от первоначального замысла усовершенствовать, улучшить философские принципы Г. Спенсера, он в конце концов решительно расходится с ними, сосредоточившись на новом понимании времени не как механической, пространственной категории, а как постигаемой сознанием длительности, длящейся текучести, обосновывающей свободу нашего сознания, его непредсказуемость”[25] – эти слова Н. Пахсарьян знаменуют критическое начало философствования Берсгона.

Как отмечает авторитетный исследователь философии Бергсона “непосредственным стимулом к исследованию проблемы времени стали для Бергсона..апории Зенона”[26], иллюстрировавшие проблему мыслимости множественности и движения во времени. Апории Зенона – предмет дискуссии, исследования и полемики многих поколений философов, математиков, физиков; интерес Бергсона к Зенону вызван вниманием французского философа к проблеме времени.

Впервые идея длительности возникла у Бергсона в Клермон-Ферран, где он работал над диссертацией, посвященной аристотелевскому учению о месте, так же в ней он начал своё исследование времени, хотя и довольно опосредованное.

Имеются так же материалы лекций Бергсона по древнегреческой философии того периода, где Бергсон “с явной симпатией излагает учение Гераклита”[27]. Гераклит представлялся Бергсону захваченным текучестью бытия, непрерывным изменением вещей. С этой стороны Гераклита можно сопоставить с представителями эволюционизма; Бергсон с самого начала своего творческого пути обратился к духу философии Эфесского философа.

Аристотель в четвертой книге «Физики» так поясняет трудности определения места: “Место кажется чем-то особенным и трудным для понимания от того, что имеет видимость материи и формы, и от того, что в находящемся в покое объемлющем теле происходит перемещение движущегося [тела], ибо тогда кажется возможным существование в середине [объемлющего тела] протяжения, отличного от движущихся величин… Представляется, что место - это не только граница сосуда, но и лежащее между ними, как бы пустота”[28]. Так Аристотель указывает на сложность мыслить парменидовский принцип и даёт собственное определение: место есть “неподвижная граница объемлющего [тела]. Кроме того, место [существует] вместе с предметом, так как границы [существуют] вместе с тем, что они ограничивают”[29]. Эта теория Аристотеля как раз направлена на решение апорий Зенона “с помощью принципа непрерывности, континуальности пространства и времени”[30], как отмечает . Континуум Аристотеля впоследствии послужил фундаментом физики не только средних веков и античности, но и нового времени[31].

Собственно это значение физики Аристотеля, дает нам возможность предположить, что проблема, вызвавшая необходимость возврата к симпатической теории восприятия (о чём будет позднее сказано подробней), укоренена в научном знании.

Бергсона, в конечном счете, не устроило решение апорий Зенона, предложенное Аристотелем. На страницах своей диссертации он признавал необходимым наличие пустого пространства, в то время как Аристотель не признавал его существования. Античный философ утверждал, что если бы пустота существовала, то скорость движения в ней была бы бесконечно большой, чего мы не наблюдем, следовательно, пустоты нет. Ход мыслей Бергсона таков: пустое пространство, даже если мы не сможем применить к нему определение, даваемое в физике, необходимо для нашего мышления, чтобы отделять одни объекты от других, и даже одни понятия от других, приводит ход рассуждений Канта в разделе «Трансцендентальной эстетики» первой «Критики».

Ответ на сами апории Зенона, данный Бергсоном, воспроизводился выше, при исследовании понятия интуиции. Французский философ видит необходимость в изменении метода исследования, замены мышления, неспособного мыслить движение, другим видом восприятия, позднее оформившемся у Бергсона в понятие интуиции.

Также на всём протяжении диссертации, отходя от аристотелевской концепции, Бергсон принимает сторону Канта, споря с ним. Так, уже в его диссертации время – не одна из априорных форм чувственности, а содержание внутреннего чувства, ведь, по мнению Бергсона, сами формы нашего познания несут на себе отпечаток взаимодействия с реальностью.

Во второй своей диссертации «Опыт о непосредственных данных сознания» французский философ пишет: “формы, применяемые к вещам, не могут быть всецело нашим творением… они проистекают из компромисса между материей и духом; если мы вносим в материю очень многое от нашего духа, то, в свою очередь, кое-что от нее и получаем, а потому, пытаясь вернуться к самим себе после экскурсии по внешнему миру, чувствуем себя связанными по рукам и ногам”[32].

Итак, в Клермон-Ферране перед Бергсоном встал вопрос о времени, веками не оставлявший умы философов, вопрос, не дававший покоя Августину, ставший ключевым в современной философии (например, в таких работах, как «Бытие и время», «Основные проблемы феноменологии» М. Хайдеггера, «Лекции по феноменологии внутреннего сознания времени» Э. Гуссерля).

Постепенно Бергсону стало очевидным, что позитивизм и научное знание по своей методологии не способны ухватить сущностную характеристику времени. Это показывало необходимость подойти к вопросу о времени не с фасада, не глядя на физическое исчисление, зажатость времени в каждом «теперь» (t – величина для науки статичная, точка на прямой графика, не отражающая специфику времени, его течения, предельно «пространственная» величина).

Также в науке вместе с уже указанными тенденциями произошло полное нивелирование такого заметного, даже определяющего свойства времени, как необратимость; время в механике становится только принципом непрерывного равномерного изменения, по своей природе статично-обратимого. Будто движение, как и время – лишь отдельное пересечение точек на графике реальности, в которых не может быть ни случайных, ни нереверсируемых изменений. Причина этого в господствующей концепции научной рациональности того времени, где в расчёт принимались только вечные и неизменные законы, объект считался (да и считается) познанным, если ясен механизм его функционирования, получаемый посредством анализа и моделирования.

Задавшись вопросом о природе времени, Бергсон предпринимает исследование в области психологии. Этому посвящена работа «Опыт о непосредственных данных сознания».

Как ранее отмечалось, Бергсон начал эту работу с разбора интенсивности психических состояний. Он считал, что эта тема могла бы стать соединительным звеном между понятиями качества и количества. Позднее эти понятия окажутся принципиальными для отражения специфики длительности. Французский философ оспаривает тезис психофизиков, утверждавший, что “одно ощущение интенсивнее другого, а одно усилие больше другого”[33]. И тем самым они “признают введение количественных различий между чисто внутренними состояниями”[34].

Бергсон анализирует глубокие чувства, вызываемые у человека, например, произведениями искусства, сильные эмоции (чувство гнева, страха и другие) и приходит к выводу, что количественный фактор, очевидный даже для обыденного сознания – не что иное, как смена качественных состояний, различаемых внутри основного чувства или эмоции. В развитии чувства можно выделить этапы, в которых состояние этого чувства меняется не путём возрастания степени (величины) этого чувства, но изменением самой его природы: “степени интенсивности эстетического чувства, таким образом, соответствуют изменениям состояния, происходящим в нас, а степени глубины — большему или меньшему числу элементарных психических фактов, смутно различаемых нами в основной эмоции”[35]. Бергсон сравнивает это качественное своеобразие психических состояний с “симфонией, в которой раздаются звуки все возрастающего числа инструментов. В глубине основного ощущения, задающего тон всем остальным, сознание обнаруживает более или менее значительное множество ощущений, исходящих из периферии, мускульных ощущений и разного рода органических движений”[36].

В данной выше цитате содержится важный для Бергсона переход – его мнение о количественных оценках. Согласно учению, изложенному в «Опыте о непосредственных данных сознания», любые ощущения качественны, и любое мнение об их интенсивности связанно с соответствующими им сокращениями мускулов (например, при боли).

Из этого ясно, что всякое количественное представление о чувствах, любая навязываемая им попытка измерения связана с привходящими обстоятельствами, которые несущественны и никак не связаны с сущностью самих чувств. Представления об измеримой природе ощущений рождаются, поскольку “мы больше говорим, чем мыслим, а окружающие нас внешние предметы имеют для нас большее значение, чем наше субъективное состояние, то в наших интересах объективировать эти состояния и вводить в них так широко, как это возможно, представления об их внешней причине. И по мере роста нашего знания мы все больше и больше замечаем за интенсивным экстенсивное, за качеством количество, все больше пытаемся ввести количество в качество и трактовать наши ощущения как величины”[37].

Важным разделением для формулировки понятия длительности является разграничение времени считаемого и времени, сущностью которого является его качественная характеристика. Считаемое (количественное) время возникает из мышления его по аналогии с пространством. В сфере психологии это количественное время преобразуется в мышление состояний сознания как прерывистых, или дискретных, рядоположенных и однородных. Механизм здесь такой же, как и при представлении интенсивности количественной, ведь интенсивность как величина считаемая, в любом изменении – как при увеличении, так и при уменьшении – множественна, связанна с идеей числа. Для разъяснения этого момента Бергсон исследует понятие числа, важное для понимания всей концепции длительности.

Понятие числа представляется обманчивым. Когда мы применяем идею числа, то есть считаем, мы автоматически применяем к исчисляемым нами объектам пространственность. Так число, с одной стороны, может быть мыслимо как некоторая целостность, которую мы схватываем при помощи единого акта разумения, и, одновременно, это единое число составляется из единиц, схватываемых единым порывом. С другой стороны, мы можем посмотреть на числа, как на числовой ряд – так, как мы смотрим на те единицы, что составляют единое число. Эти единицы могут составляться в различные числа, и одновременно с этим они являются чистыми и простыми. Здесь всё зависит от позиции нашего сознания. Бергсон приводит для разъяснения аналогию с математическим рядом – это математические точки, отделенные друг от друга пустым пространством. Образ этих точек и есть выражение процесса образования идеи числа, так можно иллюстрировать, как мы по сути мыслим числа. Это ряд точек обязательно предполагает дискретность, ведь каждая точка с необходимостью отделима от другой, и предполагает прерывность, так как ряд может быть остановлен на любом этапе полагания.

Итак, если мы будем представлять себе образование любого числа, то мы будем представлять его себе как некий ряд – прибавление единиц-точек – вытянутый в нашем сознании. Эти точки математического ряда (единицы, составляющие целое число) будут сливаться друг с другом некой непрерывностью, образовываю единую линию, то есть наше число. Но эта единственность, единство – это конечный результат. Необходимо понять, что, поскольку в нашем сознании фигурирует идея пространства, то мы также, подспудно, незаметно для себя, начинаем мыслить идею дискретности, делимости числа.

Но, замечает Бергсона, не все объекты доступны для счёта по природе. Так как их множественность бывает дух видов: множественность рядоположения и множественность взаимопроникновения. В первой мы можем что-либо считать, для второй же мы можем использовать понятие числа только как некоторого символа, но, по выражению И. И. Блауберг, Бергсон “процесс символизации … понимает особым образом: с его точки зрения, символизация – это операция рассудка, замещающая реальность ее пространственным представлением и тем самым искажающая ее”[38].

Числовое символическое представление, связанное с пространством из-за природы числа (пример с материальными точками), искажает реальные условия восприятия психических процессов. Говоря о времени, мы мыслим его как однородную среду, в которой, подобно вещам предметного мира, расположены состояния нашего сознания. Так, время становится для психических состояний тем же, чем для материальных вещей является пространство. “Но не будет ли понятое таким образом время по отношению к множественности наших психических состояний тем же, чем является интенсивность по отношению к некоторым из них, т. е. знаком, символом, совершенно отличающимся от истинной длительности?”[39] – задается вопросом Бергсон. Ведь “время, рассматриваемое как бесконечная и однородная среда, есть только призрак пространства, неотступно преследующий рассудочное сознание”[40].

Здесь мы в связи с необходимостью поиска, формулирования свойства, препятствующего дроблению нечленимых объектов, которые имеют место в психологии, подходим к сущности длительности.

Лучше всего, для начала, обратиться к словам самого Бергсона: “чистая длительность есть форма, которую принимает последовательность наших состояний сознания, когда наше «я» просто живет, когда оно не устанавливает различия между наличными состояниями и теми, что им предшествовали. Для этого оно не должно всецело погружаться в испытываемое ощущение или идею, ибо тогда оно перестало бы длиться. Но оно также не должно забывать предшествовавших состояний: достаточно, чтобы, вспоминая эти состояния, оно не помещало их рядом с наличным состоянием, наподобие точек в пространстве, но организовывало бы их, как бывает тогда, когда мы вспоминаем ноты какой-нибудь мелодии, как бы слившиеся вместе. Разве нельзя сказать, что, хотя эти ноты следуют друг за другом, мы все же воспринимаем их одни в других, и вместе они напоминают живое существо, различные части которого взаимопроникают в силу самой их общности?”[41]. В этой цитате присутствует несколько принципиальных моментов: длительность – форма для наших психических состояний, внутренне организующая нашу душевную жизнь, это роднит её с понятием времени у Канта. Но для Бергсона это не просто “чистая форма чувственного созерцания”[42]. Длительность у Бергсона представляет собой и форму, и содержание сознания, это процесс синтеза разнородных данных сознания, осуществляющий одновременно организующую функцию; это удержание единства в его многообразии (вспомните метафору с музыкальной мелодией). Линия и прямая с множеством точек, не взаимопроникающих друг в друга – принадлежность только науки (методология, включающая счет, не подходит для психологии); истинная последовательность конституируется взаимопроникновением состояний сознания.

Также, в приведенной цитате Бергсона явственно видно значение, которым наделяется память. Память делает возможным синтез, сохраняя прошлое в настоящем. Именно за счет этого длительность необратима. “Сознание же… удерживает в памяти последовательные положения и синтезирует их. Но как оно выполняет подобный синтез? … мы вынуждены допустить, что в данном случае, так сказать, осуществляется качественный синтез, постепенная организация наших последовательных ощущений, единство, аналогичное единству музыкальной фразы”[43] – пишет Бергсон.

Концепция длительности в «Опыте о непосредственных данных сознания» кажется несколько парадоксальной: синтез состояний сознания в одно, при этом сохранение всеми своей качественной разнородности. Однако не стоит забывать о методе бергсоновского познания – интуиции, ведь это для анализа идея разнородных взаимопроникающих элементов будет с необходимость влечь за собой разделение отличных друг от друга в своём своеобразии данных сознания. Бергсон в «Творческой эволюции» так определяет длительность: “… наша длительность не является сменяющими друг друга моментами: тогда постоянно существовало бы только настоящее, не было бы ни продолжения прошлого в настоящем, ни эволюции, ни конкретной длительности. Длительность — это непрерывное развитие прошлого, вбирающего в себя будущее и разбухающего по мере движения вперед”[44]. О развёртывании длительности ниже будет сказано подробнее.

Кроме упомянутых выше значений, длительность имеет для философии Бергсона также смысл ткани психической жизни, которая определяет личностное своеобразие каждого человека в его истории, сохраняемой памятью. Сознание человека предстаёт многослойным, и именно глубинные пласты этого сознания подчёркивают его индивидуальные черты, ведь “наша поверхностная психическая жизнь развертывается в однородной среде, причем этот способ представления нам дается без труда. Но символический характер этого представления становится все более очевидным по мере того, как мы проникаем все дальше в глубины сознания: внутреннее «я», чувствующее, волнующееся, — «я», которое рассуждает и колеблется, есть сила, состояния и модификации которой глубоко пронизывают друг друга и подвергаются коренным изменениям, как только мы их разделяем, чтобы расположить в пространстве. Но поскольку это более глубокое «я» составляет одно целое с поверхностным «я», нам по необходимости кажется, что оба «я» имеют одинаковую длительность”[45].

Разумеется, модель времени, разделяющая время на кванты, серии моментов, одновременностей, вполне функциональна в рамках практических нужд науки и человеческой жизни. Сами того не замечая, мы постоянно ей пользуемся, но очевидно, что эта модель несостоятельна для анализа данных сознания. Взять, хотя бы, пример Бергсона: “Когда я слежу глазами за движениями стрелки на циферблате часов, соответствующими колебаниям маятника, я отнюдь не измеряю длительность, как это, по-видимому, полагают: я только считаю одновременности, а это уже нечто совсем иное. Вне меня, в пространстве, есть лишь единственное положение стрелки маятника, ибо от прошлых положений ничего не остается. Внутри же меня продолжается процесс организации или взаимопроникновения фактов сознания, составляющих истинную длительность. Только благодаря этой длительности я представляю себе то, что я называю прошлыми колебаниями маятника, в тот же момент, когда воспринимаю данное колебание”[46].

Таким образом, длительность, непрерывность моментов времени содержится во мне, а рассмотрение времени как одновременности происходит для удобства, для практических нужд, но чуждо природе нашего познания. Мир вещей и мир сознания радикально отличаются друг от друга. «Я» есть единство в становлении, жизнь сознания неразличима на дискретные состояния, это возможно только в пространстве, но в сознании нет пространства. В пространстве одновременные события различимы, есть взаиморасположенность, но без преемственности.

Вначале, для будущего разъяснения функционирования восприятия и для уточнения значения длительности в нашем сознании необходимо подробнее рассмотреть память. Разбору этих вопросов частично посвящена работа «Материя и память», к которой мы здесь и обратимся.

Бергсон выделяет два вида памяти: память-привычку или моторную память, которая является сознательной и память спонтанную, бессознательную, не подчиняющуюся человеку. Как раз вторая и будет создавать личные образы-воспоминания, играющие, как это будет показано ниже, решающую роль в нашем восприятии действительности. Первая форма памяти приобретается благодаря нашему усилию, вторая же является собственно памятью.

В процессе нашего восприятия беспрерывно происходит слияние наличного восприятия, непосредственно получаемого опыта и “образа-воспоминания” того же рода. Если удержанный или восстановленный в памяти образ не покрывает всех деталей воспринятого образа, то вызываются более глубокие и отдаленные регионы памяти, до тех пор, пока другие уже известные детали не спроецируются на неузнанные, незнакомые. Такой процесс может продолжаться без конца, так как память укрепляет и обогащает восприятие, которое, в свою очередь, развиваясь все более и более, притягивает к себе все большее число дополнительных воспоминаний”[47]. Этим Бергсон уточняет статус памяти в восприятии: память всегда присутствует в восприятии.