Николя Верт История Советского государства. (стр. 32 )

1. Трудности в сельском хозяйстве

Сельское хозяйство оставалось наиболее слабой отраслью в советской экономике. Начиная с 70-х гг. его рост был незначителен. К тому же в течение пятнадцати лет страна пережила восемь сильнейших неурожаев (1969, 1972, 1974, 1975, 1979, 1980, 1981, 1984 гг.), которые власти пытались оправдать климатическими причинами. Безусловно, в результате политики освоения целинных земель большая часть зерновых районов СССР оказалась в зонах, где климатические условия были значительно менее стабильными, чем на Украине или в Среднем и Нижнем Поволжье. Тем не менее климат в районах нового освоения (Казахстан, Западная Сибирь) не был более неустойчив, чем во многих районах Северной Америки, которые давным-давно не испытывали подобных «бедствий». Объяснение происходящего только климатическими условиями не может быть признано состоятельным. Более убедительными представляются те объяснения, которые указывают на объемы потерь, вызванных перевозками и плохими условиями хранения продукции на складах (в 1976 — 1980 гг. они достигали 13,5% собранного урожая). Эти потери, в частности, происходили из-за плохой организации труда в специальных отрядах, которые направлялись в целинные районы, постоянно страдавшие из-за нехватки рабочих рук. Хотя в начале 80-х гг. на уборку урожая привлекалось более 20% активного населения, тем не менее попытки административными методами форсировать развитие сельского хозяйства в малонаселенных районах могли привести только к серьезным проблемам в отношении как трудовых, так и материально-технических ресурсов. В сложившихся условиях правительству пришлось прибегнуть к массовому ввозу (главным образом из Северной Америки) зерновых, в 1979 — 1984 гг. достигавшему в среднем около 40 млн. т в год.

Немаловажно, что эти проблемы встали во весь рост начиная со второй половины 60-х гг. — именно в тот период, когда правительство осуществило масштабные инвестиции в сельское хозяйство. Как пишет об этом А. Ноуве, «в противовес тем временам, когда сельское хозяйство эксплуатировалось в интересах промышленности, при Брежневе оно стало тяжелым бременем для всей экономики».

Банкротство сельскохозяйственной программы Хрущева поставило новое руководство страны с самого начала его правления перед необходимостью пересмотра аграрной политики. Первые предпринятые в этой области шаги были многообещающими.

В марте 1965 г. был ослаблен контроль над колхозами, до которых теперь доводился рассчитанный на пять лет план продажи продукции по стабильным ценам. Сверхплановый продукт мог сдаваться в государственные приемные пункты по повышенным (не менее чем на 50%) ценам. Кроме того, цены на сельскохозяйственную продукцию были подняты в среднем на 20% в 1965 г., затем на 25 в 1970, на 12 в 1979 и на 1 6% в 1983 г. Этот весьма значительный рост цен оказался все же недостаточным, чтобы обеспечить самофинансирование колхозов, так как цены на сельскохозяйственные машины и удобрения росли еще быстрее и не покрывались субсидиями. Оплата колхозников по трудодням была заменена помесячной зарплатой, являвшейся авансом в счет будущих колхозных доходов. Колхозники получили право на пенсию, социальное страхование и, наконец, на гражданский паспорт. Эти меры, положившие конец той юридической дискриминации, которая начиная с 30-х гг. держала колхозников в положении «граждан второго сорта», не смогли, однако, остановить все более массовое бегство населения из сельской местности. В таких регионах, как северо-восток России, этот исход имел для колхозов без преувеличения катастрофические последствия.

Как уже отмечалось выше, Брежнев был активным поборником политики крупных капиталовложений в аграрный сектор, которые превысили пятую часть всех инвестиций. В результате в этом отношении сельское хозяйство впервые заняло почетное место в ряду приоритетных отраслей народного хозяйства, обогнав даже легкую промышленность. Вместе с тем, несмотря на значительные финансовые затраты, результаты оказались гораздо скромнее, чем ожидалось. Тогда правительство решило заняться самой структурой сельского хозяйства, и в первую очередь ключевым вопросом «личных подсобных хозяйств». Были сняты некоторые ограничения по хозяйствованию на приусадебных участках; в 1977 г., а затем в 1981 г. был принят ряд мер в поддержку частного сектора, доля которого в общем объеме сельскохозяйственного производства оставалась значительной: от 25 до 30% мяса, молока, яиц, шерсти. Вдвое была увеличена земельная площадь участка, сняты ограничения на поголовье домашнего скота, колхозникам было разрешено брать кредиты для обустройства своих хозяйств и т. д. Тем не менее новая политика центра не могла переломить негативные тенденции в развитии этой отрасли до тех пор, пока в государстве господствовал принцип коллективного хозяйства, нацеленного не на обеспечение развития производства, а на изъятие прибавочного продукта. В этом отношении показательно было поведение местных властей: как и раньше, они продолжали, несмотря на многочисленные призывы центра, чинить препятствия индивидуальному хозяйству, рассчитывая таким образом принудить колхозников больше работать на колхозных землях. Частный сектор и коллективное хозяйство оставались абсолютно несовместимыми.

В надежде повысить эффективность сельского хозяйства правительство прибегло к многочисленным реформам, направленным на реорганизацию управления колхозным производством, чтобы прежде всего укрепить связь сельского хозяйства с комплексом отраслей по производству продуктов питания. Сближение сельского хозяйства с пищевой промышленностью должно было исправить одну из самых грубых ошибок системы, установленной Сталиным в 30-х гг. В тот период, когда сельскохозяйственный труд стал практически бесплатным, крестьянам была запрещена любая деятельность, связанная с переработкой сельхозпродуктов, а соответствующие предприятия строились в больших городах, вдали от места их производства, поэтому скоропортящиеся продукты оставались на местах, а другие — в значительной части пропадали на складах или при перевозках. Начиная с 1977 — 1978 гг. в стране стали создаваться «производственные объединения», призванные повысить специализацию в производстве и увеличить переработку сельхозпродуктов. Они объединяли колхозы, совхозы, предприятия пищевой промышленности и, по возможности, научно-исследовательские лаборатории. В 1982 г. плачевное положение в аграрном секторе привело к более радикальным мерам, среди которых важнейшим представлялось создание агропромышленных комплексов (АПК). Совхозы, колхозы, машиностроительные и химические производства, работающие для нужд сельского хозяйства, предприятия по переработке сельскохозяйственного сырья, расположенные на одной территории, были объединены в региональные АПК. Эта реорганизация должна была наконец обеспечить интеграцию сельского хозяйства в самом широком смысле слова и покончить с безответственностью, в которой работники сельского хозяйства часто и справедливо обвиняли организации, призванные их обслуживать. Однако за все годы своего существования АПК так себя и не оправдали, оставшись прежде всего административным объединением и не став жизнеспособным экономическим организмом.

Как и в промышленности, основным результатом «реформы» стало возникновение новых административных структур с риском еще более утяжелить бюрократическое управление сельским хозяйством. Чтобы уменьшить эту опасность и в надежде заинтересовать колхозников в их труде поощрялось создание бригад, работающих на коллективном договоре. Члены бригад несли ответственность за все сельскохозяйственные культуры, выращиваемые на отведенных участках, а их труд оплачивался по достигнутым результатам.

Бригадный метод не нес в себе ничего революционного, но тем не менее встретил оппозицию со стороны многих руководящих работников АПК на местах, обеспокоенных возрождением внутри колхозного строя якобы «семейных» хозяйств, поскольку большинство членов бригад находились между собой в родственных отношениях.

Это сопротивление на местах отчетливо выявило прочность умонастроений, укоренившихся в период насильственной коллективизации деревни. Со своей стороны колхозники также были научены не доверять государству, которое грабило и обманывало их. Само существование коллективного хозяйствования, силой насажденного в 30-х гг. и затем поддерживаемого соответствующей системой общественно-экономического контроля, ставило препятствия повышению эффективности сельскохозяйственного производства уже в психологии и образе поведения как крестьян, так и их руководителей.

Брежневская стратегия, консервирующая прежние структуры путем значительных финансовых инъекций в сельское хозяйство, не смогла решить его глубинной проблемы: отчуждения крестьянина от земли. Аграрная политика рассматриваемого периода способствовала лишь росту затрат и расточительства. Если после смерти Сталина сельское хозяйство в СССР было в плохом состоянии, но затраты на него были минимальными, то после смерти Брежнева сельское хозяйство оставалось таким же слабым, но обществу приходилось тратить на него огромные капиталовложения.

2. Кризис организации труда

Такой же отказ от решения структурных проблем в промышленности сыграл решающую роль в подлинном кризисе советской индустрии, начавшемся с середины 70-х гг. в системе, в которой теперь, казалось бы, присутствовала вся совокупность черт промышленно развитой экономики. О кризисе свидетельствовал ряд симптомов: резкое падение темпов промышленного роста, производительности труда (на фоне ухудшающейся демографической ситуации), снижение отдачи от капиталовложений, рост незавершенного строительства, уменьшение потребления...

Сложившееся положение было результатом различных долгосрочных тенденций и той специфической экономической политики, проанализированной нами выше и именно с середины 70-х гг. приобретавшей все более консервативное, даже реакционное содержание.

Среди долгосрочных тенденций важную роль играли:

— неблагоприятная демографическая ситуация, прежде всего в связи с уменьшением доли трудоспособного населения. Начиная с 1975 г. стало уже невозможно любыми средствами поддерживать экономический рост, прибегая, как прежде, к массовому привлечению новой рабочей силы. Экономика наткнулась на демографический барьер, и теперь темпы ее роста определялись ростом производительности труда (темпы которого все время снижались). В этих условиях правительство решило пойти «обходным путем», который состоял в массовом импорте иностранной техники и технологий в надежде быстро поднять производительность труда. Такой путь привлекал руководство больше, чем реформа организации труда, от которой можно было ожидать только медленных и предположительных результатов;

— истощение традиционной сырьевой базы и постоянное смещение добывающей промышленности, прежде всего топливно-энергетического комплекса, па восток, что вело к росту себестоимости сырья, а также обостряло положение с транспортом — еще одной серьезной проблемой в СССР;

— физический износ и моральное старение оборудования и основных фондов;

— рост удельного веса военных расходов, непосредственно отражавшегося на развитии гражданского производства;

— кризис организации труда, отмеченный торможением и провалом беспрестанно перекраиваемой реформы, а также консервативным уклоном политики правящей верхушки, который некоторые расценивали как «неосталинизм».

Несомненно, последний фактор оказался решающим в возникшем кризисе, на что еще в 1983 г. указывала академик Т. Заславская в своем знаменитом теперь «Новосибирском докладе» (прозвучавшем в то время лишь на закрытых собраниях Академии наук и на партийных совещаниях, а потом «тайно» попавшем на Запад). По мнению Т. Заславской и ее сотрудников (большинство которых объединялось вокруг издаваемого новосибирским Институтом экономики и организации промышленного производства журнала «Эко»), причина кризиса коренилась в неспособности существующей системы обеспечить эффективное использование человеческих ресурсов и интеллектуального потенциала общества, Система оставалась по существу той же самой, что и при ее возникновении в 30-е гг., несмотря на проведенные после смерти Сталина реформы: чрезмерная централизация, директивное планирование, отсутствие рыночных ценообразований и организации использования ресурсов, контроль всех способов материального стимулирования трудящихся центром, ограничение или просто запрещение всех видов индивидуальной трудовой деятельности населения в производстве, сфере услуг, торговле. В этом скрывался принципиальный порок системы в целом: трудящиеся могли рассчитывать только на деятельность в общественном секторе. Любая личная инициатива считалась нелегальной и относилась к теневой экономике, непризнаваемой официально, какой бы полезной экономически она ни была. Общественный сектор был к тому же совершенно невосприимчив к индивидуальной творческой инициативе трудящихся. Теоретически приветствовалась всякая инициатива, но различные формы участия трудящихся в управлении предприятиями всегда сталкивались с ограниченностью прав самих предприятий: как участвовать в управлении, если единственное, что позволено, — это «обогнать план»? Бригадный эксперимент основывался на допущении крайне ограниченного самоуправления крошечным отрезком общего процесса производства, но даже на этом уровне проявление инициативы полностью зависело от выделенных бригаде средств. Таким образом, если и предполагалось, что трудящиеся должны непосредственно действовать в интересах общества, то во всякой личной позиции и ответственности в этом отношении им было отказано. Тот, кто «хорошо» работал, в лучшем случае получал «премии», которые в то же время все меньше зависели от реальных результатов, индивидуальных или коллективных. В основном они начислялись автоматически, что сводило их стимулирующую роль к нулю. Не менее существенное значение в подрыве материальной заинтересованности играл постоянный дефицит товаров, делавший бессмысленным стремление к более высокому заработку. Головокружительный рост сбережений в сберегательных кассах являлся убедительным свидетельством невозможности для огромного большинства населения удовлетворить свои потребности.

Эти противоречия, заключала Т. Заславская, не были чем-то новым. Но даже если существующая система была выносима — экономически и социально — в 30 — 40-х гг., даже в 50-х, когда рабочие и служащие подчинялись военной дисциплине, а крестьяне были загнаны в колхозы, лишены паспортов и права переезда в город, то в 70 — 80-е гг. из-за глубоких изменений, произошедших в самом обществе, она стала нетерпимой.

Академик Заславская не оставляла выбора: чтобы выйти из кризиса, вызванного прежде всего провалом системы организации труда, введенной в 30-х гг. и с тех пор сохранявшейся в главном и основном, было необходимо допустить частную инициативу, определив оптимальную, с точки зрения общества, сферу ее приложения. Что же касается перспектив общественного сектора, то наиболее радикальные экономисты во главе с академиком А. Аганбегяном, руководившим журналом «Эко», прогнозировали в 1982 — 1984 гг. возможность трех вариантов реформ. Первый вариант сводился к своего рода программе «стабилизации» положения в экономике: предусматривалось добиться улучшения без кардинальных изменений — например, расширяя права предприятий, развивая прямые связи между ними и создавая межотраслевые проекты. Второй вариант представлял собой «умеренную» реформу, в результате которой было бы сокращено большинство отраслевых министерств. Наконец, третьим вариантом была «радикальная» реформа с упразднением всех «экономических» министерств. Компетенция Госплана была бы ограничена исключительно планированием макроэкономических соотношений; предприятия получили бы самую широкую самостоятельность в управлении. По сути, в последнем варианте подразумевалась экономическая модель венгерского типа.

III. ИЗМЕНЕНИЯ В ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ

1. Демографические изменения

«Пока Брежнев дремал, его страна переживала настоящую социальную революцию», — писал в 1986 г. М. Уокер в работе, посвященной анализу зарождения перестройки. Действительно, за два десятилетия — с 1965 по 1985 г. —в советском обществе произошли глубокие перемены, преобразившие и формы функционирования экономики, и содержание отношений между обществом и властью.

Мы уже упоминали о весьма существенном изменении, оказавшем первостепенное влияние на экономику: уменьшении притока в народное хозяйство новых трудовых ресурсов из-за снижения рождаемости на 25% и увеличения смертности на 15% за период с 1960 до конца 70-х гг. Этому сопутствовало изменение в структуре занятости трудящихся в пользу сферы обслуживания за счет сельского хозяйства. В долгосрочном плане наиболее тяжелые последствия были связаны с углублением разрыва в темпах прироста населения по регионам. Так, в течение всего этого периода неславянское население увеличивалось значительно быстрее. В целом мусульманское население, насчитывавшее в 1959 г. 22,5 млн. чел. (или 10,7% от общего числа), к 197 9 г. возросло до 42 млн. жителей, что составляло уже 16%. Следует заметить, что исламская культура продолжает сильно влиять на некоторые советские народы, даже если их национальное самосознание определяется в первую очередь принадлежностью к определенной этнической группе, а уж затем укорененностью мусульманских традиций. Немаловажно было, однако, и то, что в течение десятилетий происходило «врастание» мусульманской элиты в социальную систему советского общества с помощью продвижения по иерархическим лестницам, овладения русским языком (перепись населения 197 9 г. показала, например, что молодое поколение среднеазиатских республик все лучше и лучше владеет русским языком как необходимым условием успешной карьеры), а также некой солидарности перед внешним миром, контрастирующим с этническими противоречиями, остававшимися острыми, а в последнее время и усилившимися.

2. Урбанизация и ее последствия

Другие важные социальные изменения, «основополагающие», по определению М. Левина, связаны с урбанизацией и ее неизбежным следствием в виде повышения общего уровня образования. Если в 1939 г. в городах проживало 56 млн. советских граждан, то в начале 80-х гг. горожан было уже более 180 млн. Статистика констатировала увеличение числа городов всех категорий, причем крупные центры занимали особое место в этом процессе: за 20 лет число городов, население которых превышало 1 млн. жителей, выросло с 3 до 23; на сегодняшний день в них проживает более четверти советского населения. Таким образом, в период с начала 60-х до середины 80-х гг. в город мигрировало более 35 млн. жителей.

Этот новый городской социум, считает М. Левин, был прежде всего новой рабочей силой. До конца 50-х гг. подавляющее большинство городского населения (около 70%) было занято в промышленности, строительстве и на транспорте. В большинстве случаев выполняемые виды работ не требовали высокой квалификации и были вполне по плечу вчерашним крестьянам, которые, став рабочими, продолжали заниматься физическим трудом, только другим «Ассимилировавший» крестьянство рабочий класс, однако, располагал очень малым количеством настоящих мастеров. Следует также отметить, что в 195 6 г. 69% директоров заводов и 33% главных инженеров предприятий были «практиками», имевшими в основном начальное или неполное среднее образование. В 60 — 70-е гг. социальная структура города сильно изменилась, стала более сложной и дифференцированной в профессиональном отношении. В начале 80-х гг. «специалисты», получившие высшее или среднее специальное образование, составляли уже 40% городского населения По последним данным, среди 35,5 млн «специалистов» 13,5 млн. имеют высшее и более 18 млн. — среднее специальное образование.

К середине 80-х гг более 5 млн. студентов обучались в высших учебных заведениях, слушая курсы полумиллионной армии преподавателей. Таким образом, повышение профессионального и образовательного уровней, начало которому было положено в 30-е гг, именно за два-три последних десятилетия привело к кардинальному изменению самого понятия «интеллигенция». Еще вчера бывшая элитой, интеллигенция превратилась сегодня в огромную массу людей, объединяющую многочисленные социальные группы и категории: инженеров, административно-управленческий персонал, ученых, артистов, преподавателей, политиков. Советские социологи Л. Гордон и В Комаровский выделяют три поколения, которые в конце 70-х гг. составляли активное городское население: лица, родившиеся около 1910 г., вступившие в трудовую жизнь в 30-е гг. и овладевшие профессиональным мастерством в 50-е гг.; их сыновья, родившиеся в 30-е гг., начавшие свой трудовой путь в 50-е гг. и достигшие своего лучшего профессионального уровня к 70-м; их внуки, родившиеся в 50-е гг. и начавшие активную трудовую жизнь в 70-е. От поколения к поколению все меньше людей работало руками и более трети каждого поколения поднималось на несколько ступенек вверх по социально-профессиональной лестнице (не в этом ли заключается одно из главных условий поддержания некоего социального «консенсуса»?).

Такой подход позволяет лучше понять отношения между поколениями и конфликты, которыми сопровождается их смена Первое поколение осуществило индустриализацию страны. Это люди, занимавшиеся тяжелым физическим трудом, рабочие традиционного типа, среди которых многие были из крестьян. Даже достигнув к 50-м гг. вершины своей карьеры, 80% из них остались на физической работе. Второе поколение располагало большими возможностями для продвижения. Оно было первым поколением, представителей которого в промышленности было больше, чем в сельском хозяйстве, первым, в котором число рабочих неручного труда сравнялось с числом рабочих неквалифицированного ручного труда Что же касается третьего поколения, то в нем существенно выросло число занятых в сферах обслуживания и информации и еще более уменьшилась доля рабочих неквалифицированного ручного труда. С самою начала своей карьеры в два раза большее число представителей этого поколения выполняют интеллектуальную работу. Оно живет в ином социальном окружении его возможности достичь лучшею положения через образование очень широки, в то же время сложившееся положение в экономике и производственные отношения его больше не удовлетворяют. По мнению Гордона и Комаровского, налицо было противоречие между возникшей социопрофессиональной структурой, адекватной потребностям научно-технической революции, и сложившейся в прошлую технологическую эпоху системой производственных отношений, и государство делало все, чтобы удержать первую в рамках последней.

В отсутствие настоящей реформы значительный рост уровня образования и профессионализма не мог не повлечь за собой социального кризиса. Его проявлениями со второй половины 70-х и стали общее недовольство своей работой молодых специалистов, получивших хорошее образование и высокую профессиональную подготовку, нездоровый «социально-психологический климат» (если употреблять советское выражение) на многих рабочих местах, использование не по специальности инженеров и ученых, вынужденных выполнять работу техников и обслуживающего персонала из-за нехватки последних, и, наоборот, выдвижение на ответственные посты «серых», некомпетентных людей. Не растеряло ли в итоге третье поколение своих возможностей?

3. «Городской микромир» и «неформальные структуры»

Одним из существенных последствий развития урбанизации социолог О. Яницкий считает возникновение «городских микромиров». С его точки зрения, «развитие научно-технической революции и урбанизации основано и неразрывно связано с принципом активности, самодеятельности личности, общения индивидов как индивидов».

Не ограничиваясь различными формами социальной жизни в малых группах: семья, друзья, разного рода кружки, — развитие «городских микромиров» очень быстро привело к возникновению сети неформальных объединений, которые в свою очередь начали играть важную роль в формировании общественного мнения в собственном смысле слова. В течение долгого времени существование неформальных объединений отрицалось как советской политической наукой, так и западной советологией, исходившими из принципов идеологического детерминизма, исключающего возможность любых спонтанных социальных процессов. На практике же значение общественного мнения признавалось, хотя и неявно, уже с начала 60-х гг., когда хрущевский проект реформы системы образования встретил такое широкое сопротивление влиятельных слоев населения, что от него пришлось отказаться.

В 70 — 80-е гг. развитие городской субкультуры, повышение общего уровня образования породили значительно более сложную общественную структуру, отличавшуюся целой гаммой «неформальных образований», «микромиров» и уголков «самоуправления» со своей социальной базой, культурой и «контркультурой», исследователями и учеными, молодежными группами, профессиональными и межпрофессиональными ассоциациями. Эта «неформальная» жизнь мало-помалу заставляла прислушиваться к своему мнению и своим требованиям. Пробным камнем (или опытным полем) для этих первых спонтанных проявлений общественного мнения чаще всего служила культурная жизнь. В этом смысле показателен пример В. Высоцкого (умершего в 1980 г. в возрасте 42 лет), ставшего подлинным общественным явлением, позволившим выйти на поверхность не только параллельной культуре, но и неформальным объединениям, которые охватили значительно более широкую массу людей, чем традиционные кружки интеллигенции. Отношение властей к певцу было враждебным (при жизни вышла всего одна его пластинка), поскольку его идущие вразрез с общей тенденцией, обращенные к народу, говорящие языком народа песни разоблачали изъяны системы. Высоцкий стал выразителем всех обойденных и обездоленных слоев советского общества, его слушали десятки миллионов людей всех социальных групп, тайком размножая миллионы магнитофонных кассет. Он имел возможность выступать только в местах, которые предоставлялись ему «неформальными объединениями», перед публикой, без какой-либо рекламы заранее знавшей о концерте. В день его похорон десятки тысяч людей собрались перед театром на Таганке, актером которого он был. Это была стихийно возникшая демонстрация, самая значительная в советской столице после похорон Иоффе в 1927 г.

Не было ли это явление свидетельством рождения в 70 — 80-е гг. подлинно гражданского общества? Эта гипотеза была высказана, в частности, М. Левиным, который полагает, что «под гражданским обществом мы понимаем совокупность структур и институтов, которые либо существуют и действуют независимо от государства, либо выходят из него, самостоятельно вырабатывая свою точку зрения по вопросам частного или общего значения, потом стараются убедить в ее правоте своих членов, затем малые группы и в конечном счете власти. Эти социальные объединения необязательно находятся в оппозиции к государству, они являются как бы противовесом по отношению к официально признанным государственным учреждениям и пользуются некоторой автономией...

Независимые тенденции и неформальные группы появились также и... в самом сердце бюрократии советского государства. Общественные умонастроения проникли в государственные и партийные учреждения... Понятие гражданского общества, циркулирующее в самом сердце бастиона государственности — в широких слоях чиновников, вплоть до партийного аппарата и политических лидеров, — открыто бросает вызов представлениям, сложившимся о советском государстве. Но это новое понятие приложимо лишь к новой ситуации».

4. Поощрение и контроль общественной активности

Эта новая ситуация не осталась полностью вне контроля со стороны власти. Осознавая необходимость охватить и контролировать формирующиеся области микроавтономии, государственные структуры старались придать общественной жизни официально оформленный характер и улучшить, посредством самого общества, контроль за проявлениями его активности. С того момента, как эта деятельность стала узаконенной, власти стали призывать к участию в ней и поощрению общественных организаций, вплоть до случаев передачи последним, в частности профессиональным союзам, функций государственных органов. Само понятие «общенародное государство», а также укрепление «социалистической демократии» с присущим ей ритуалом выборов, призванных способствовать сплочению советского общества (более 20 млн. человек привлекалось к организации избирательной кампании в стране) и предлагать ему представляемые кандидатами социальные программы; расширение сети комитетов «народного контроля» и «народных дружин»; активизация деятельности Советов (хотя и по большей части контролируемых сверху) — все это было не чем иным, как поощрением населения к участию в общественной жизни. КПСС оставалась главной структурой, привлекавшей людей к общественной жизни. За пятнадцать лет — с 1965 по 1980 г. — число ее членов выросло на 42% (ежегодно в партию вступало полмиллиона человек), и к началу 80-х гг. партия насчитывала 17 млн. коммунистов. Значительно выросла доля членов КПСС с высшим образованием; к концу 70-х гг. более четверти членов партии имели высшее образование, среди вступавших в нее с высшим образованием было уже более 45%. Партийный билет становился все более и более полезным «дополнением» к диплому, способствуя карьере и налагая лишь минимальные и формальные обязательства на его владельца. Они состояли главным образом в «уважении к правилам игры», что означало не критиковать открыто режим, закрывать глаза на противоречия между политическими речами и реальной жизнью, в которой царила апатия, цинизм и коррупция и, в более общем плане, преобладание личных интересов над общественными. В этих условиях коммунист жил с «двойной моралью», лояльно служа режиму и не разделяя при этом в глубине души убеждений, выражаемых во всеуслышание.

Из 17 млн. коммунистов едва ли четверть занимала выборные посты в 400 тыс. первичных партийных организациях. Эти 4 млн. коммунистов, с большим преувеличением называвшиеся «активом», составляли своего рода «политический виварий», в котором происходил дальнейший отбор примерно 400 тыс. освобожденных работников аппарата. В действительности путь по ступенькам выборных должностей, который проходили активисты из низовых организаций (коммунисты из профсоюзов, Советов, различных общественных организаций, первичных партийных организаций), все реже приводил к желанным постам, входящим в союзную, республиканскую, областную номенклатуру. Кандидаты на такие должности, все более тесно связанные с административными и политическими функциями, все чаще подбирались и назначались непосредственно в вышестоящих организациях. 70 — 80-е гг. были отмечены прочной стабилизацией элиты и прекращением ее пополнения снизу. Система становилась замкнутой и закрытой.

Номенклатура — понятие, вошедшее в повседневные разговоры после успеха одноименной книги М. Восленского, — представляла собой настоящую касту, с трудно поддающейся оценке численностью (несколько сот тысяч семей или несколько миллионов, если принимать в расчет более или менее широкую «периферию» этого иерархического сообщества) и особым местом в советском обществе. Политическая стабильность брежневского периода позволила расцвести могущественной элите, уверенной в себе, в своих правах и привилегиях, в возможности самовоспроизводства. Однако укоренение этой, словно перенесенной из феодального общества элиты со своей иерархией, территорией и двором входило во все большее противоречие с другой стороной политики власти, заключавшейся в вовлечении масс в общественную жизнь: стоило ли стремиться к активному участию в ней, если достижим был лишь формально почетный статус, но не реальная принадлежность к избранным?

В условиях, когда номенклатура смыкала свои ряды, когда все глубже становилась пропасть между власть предержащими и рядовыми гражданами, поощряемое властями участие в новых общественных объединениях, которые могли бы составить гражданское общество, становилось все более и более формальным.

5. Формы несогласия и отстранения

В этой ситуации был неизбежен медленный, но неостановимый рост проявлений протеста. За пределами страны особое внимание привлек феномен диссидентства — наиболее радикального, заметного и мужественного выражения несогласия. Его символом стало выступление 25 августа 1968 г. против советской интервенции в Чехословакию, состоявшееся на Красной площади. В нем участвовало восемь человек: студентка Т. Баева, лингвист К. Бабицкий, филолог Л. Богораз, поэт В. Делонэ, рабочий В. Дремлюга, физик П. Литвинов, искусствовед В. Файнберг и поэтесса Н. Горбачевская. Однако существовали и другие, менее откровенные формы несогласия, которые позволяли избежать административного и даже уголовного преследования: участие в обществах защиты природы или религиозного наследия, создание разного рода обращений к «будущим поколениям», без шансов на публикацию тогда и обнаруженных сегодня, наконец, отказ от карьеры — сколько молодых интеллигентов 70-х гг. предпочли стать дворниками или истопниками. Поэт и бард Ю. Ким писал недавно в связи со своим последним, прошедшим с большим успехом спектаклем «Московские кухни», что брежневское время останется в памяти московских интеллигентов как годы, проведенные на кухне, за беседами «в своем кругу» на тему о том, как переделать мир. Разве не были своего рода «кухнями», пусть другого уровня, университет в Тарту, кафедра профессора В. Ядова в Ленинградском университете, Институт экономики Сибирского отделения Академии наук и другие места, официальные и неофициальные, где анекдоты об убожестве жизни и о заикании генсека перемежали споры, в которых предвосхищалось будущее?

Наиболее активные формы протеста были характерны главным образом для трех слоев общества: творческой интеллигенции, среды верующих и некоторых национальных меньшинств. Творческая интеллигенция, разочарованная непоследовательностью Хрущева, равнодушно встретила его падение. Новая правящая верхушка, в которой роль главного идеолога исполнял Суслов, с первых же дней не скрывала своего желания окончательно покончить с эпохой культурной «оттепели». В сентябре 1965 г. были арестованы писатели А. Синявский и Ю. Даниэль за то, что издали за границей, под псевдонимами, свои произведения, которые были уже в напечатанном виде ввезены в Советский Союз. В феврале 1966 г. они были приговорены к нескольким годам лагерей. Это был первый открытый политический процесс в послесталинский период. Он был задуман как пример и предупреждение; его главный смысл заключался прежде всего в том, что обвиняемые были писателями, осужденными по статье 70 принятого при Хрущеве Уголовного кодекса, которая определяла состав преступления как «агитацию или пропаганду, проводимую с целью подрыва или ослабления Советской власти... распространение в тех же целях клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Впоследствии эта статья широко применялась для преследования различных форм диссидентства. Реакция в кругах интеллигенции на процесс Синявского и Даниэля свидетельствовала о большом пути, пройденном ею после «дела» Пастернака: 63 члена Союза писателей, к которым присоединились 200 других представителей интеллигенции, обратились с письмом к XXIII съезду КПСС и в Президиум Верховного Совета СССР, требуя освободить писателей и отдать их на поруки. Тем не менее за процессом Синявского и Даниэля последовали другие аресты и осуждения В частности, были арестованы: А Гинзбург, который составил «Белую книгу» из протестов против февральского процесса 1966 г, П. Литвинов и Ю. Галансков, основатель «самиздатовского» журнала «Феникс», А Марченко, автор первой книги о лагерях хрущевского периода («Мое свидетельство»), широко распространявшейся в «самиздате» С апреля 1968 г диссидентскому движению удалось начать издание «Хроники текущих событий», которая подпольно выходила каждые два-три месяца, сообщая о посягательствах властей на свободу Обезглавленная волной арестов в октябре 1972 г., редакция журнала с трудом восстанавливалась, и журнал стал выходить эпизодически.