Эвальд Ильенков и мировая философия (стр. 4 )

   В таком случае вышеупомянутый казус  есть не просто факт, но артефакт.

   Словарное значение термина «артефакт» восходит к латинскому artefactum (искусственно сделанное – процесс или образование, несвойственное изучаемому объекту в норме и возникающее в ходе его исследования). «Казус» с превращением «мыслящей вещи» в «мыслящее тело» и есть артефакт, в котором, как в капле воды, отражен способ работы  Ильенкова с историко-философским материалом, метод его осмысления. Поэтому-то этот «случай» заслуживает обстоятельного разговора, ибо он даже не случай, а скорее общее правило, сколь абсурдным это не казалось бы расхожему «здравому смыслу». Поэтому же можно сказать и так, что если бы даже никто в этот «случай» пальцем не ткнул, такую наблюдательность следовало бы выдумать.

   В чем суть проблемы?

   Посмотрим, почему Ильенков ухватился за эту самую «res», понятую именно «как

тело».

   Выстроим свое объяснение.

   1. Предмет исследования Ильенкова вовсе не Спиноза (и не Платон, и не Гегель,  и не Маркс), не тексты и даже не мысли Спинозы. Его предмет – это мышление. А метод – историко-философский анализ. И Платона, и Аристотеля, и Декарта, и Спинозу, и Канта, и Гегеля, и Маркса, и Карнапа, и Хайдеггера,  и Гадамера мы находим в его текстах, посвященных диалектической логике, диалектике идеального, вопросу о природе мышления.

   2. Цель его исследований – решение вопроса о происхождении мышления. Если ставится вопрос о происхождении, то сразу же встает и другой – с чего начать. Можно ли за исходное брать «душу»? – Нет, ибо само понятие «душа» уже предполагает мышление, способность иметь идеи. У Спинозы так и сказано: «душа есть идея тела». Но даже если мы будем исследовать происхождение души  как идеи тела, то опять-таки должны начинать с того, что душой не является. За что же ухватиться?

   Одно из двух: либо надо начинать с тела и выяснять, как и почему оно начинает мыслить, обретает душу вместе с ее идеями, включая и идею того тела, которому она принадлежит; либо надо начинать прямо с души, но тогда никакого «происхождения» мышления мы не получим. Ведь «душа» у Спинозы – это модус атрибута субстанции,  мышления, а атрибут не может «возникать», он есть всегда, будучи одним из «совершенств» субстанции, бога-природы. (Часть вторая « Этики» Спинозы так и называется: «О природе и происхождении души», хотя никакого «происхождения» мы там не находим, но лишь происхождение идей, представлений о душе. Да и найти не можем в силу только что приведенных соображений об атрибутивности мышления).

   3. Мы уже сказали, что Ильенкова интересует не сам Спиноза, а то, о чем размышлял и Спиноза и размышляет он сам, Ильенков, т. е. вопрос о природе и происхождении мышления, а вместе с ним и того, что Спиноза именует «душой». Оставим пока Спинозу в стороне и зададим первый вопрос тем критикам Ильенкова, которые уличают его в «отсебятине», и сформулируем его так: перед вами новорожденный младенец Тело это или не тело? Ясно, что тело (Ильенков в сердцах однажды высказался даже так: «Кусок мяса», визжащий и дергающийся). Если вы это признаете, то второй вопрос: а это тело имеет душу или нет, или оно только тело, просто тело? Если оно уже имеет душу и если вас самого не смущает это утверждение, то зададим и третий вопрос: а как это тело обрело душу, если в нем самом она по определению заключена быть не может? Откуда и как она вселилась в «просто тело»? Если она вселилась в тело, то сама обязана быть телесной, где-то в протяженном теле находиться, «иметь место», т. е. сама иметь и собственный размер и пространственную координату. Декарт, человек последовательный и решительный, разместил ее в «шишковидной железе» и …рассмешил образованную публику. Если же она не вселяется в тело, а обретается где-то вне него (что само по себе есть пространственно-телесное представление) или если она вообще не имеет пространственных характеристик и «находится» в некоем внепространственном «измерении», «нигде», то, как она может воздействовать на протяженное тело, ежели сама не является протяженной? Представление о «вселении» души в тело превращает ее в «бестелесное тело», очевидный абсурд (в предикате отрицается то, что утверждается в субъекте суждения). Но если она все же не вселяется, то как она может вообще воздействовать на тело из этого «другого измерения». Тогда покажите его нам. Дальше идеи о «предустановленной гармонии», о Творце, сотворившем пару хронометров, взведшем пружину и установившем стрелки на один и тот же час, тут не продвинешься. Такое решение «психо-физической проблемы» приводит к идее параллелизма, а пересечение параллелей, т. е. воздействие души на тело, а тела на душу квалифицируется как чудо.

   Этот путь Ильенков вместе со Спинозой и прошел. Так как ответим на этот вопрос: вселяется или не вселяется, взаимодействует  или не взаимодействует?

   4. А ведь перед этой же «теоретической» проблемой встают все родители, глядя в люльку с младенцем, для них это проблема практическая: будем ждать, что все само образуется и «душа» сама проснется в этой тельце, или будем с этим «просто телом» что-то делать, воспитывать, «руко-водить», формировать душу.

   Можно заострить и драматизировать этот вопрос, опять-таки поставив его не как исключительно теоретический, а как практический. И тут же найдем и ответ в жестоком эксперименте, поставленном самой природой: слепоглухие от рождения дети. так и говорил: да они не то что человеческой, но и животноподобной психики не имеют. Это, скорее,  растения, тела, просто тела. И если ничего с ними не делать, а только ожидать пробуждения в них души, то они так и останутся просто телами-растениями: зальем в рот жидкость – проглотят, не зальем – будут просто корчиться, как червяк на асфальте.

   Ну так как, возьмем в умные руки «просто тело» и будем формировать душу, «леп ить» телесные, пространственные действия «просто тела» по контуру других, но не просто протяженных, а «умных» тел, вещей, созданных человеком и для человека? Или будем ждать чуда?

   5. Теперь поставим тот же вопрос перед Ильенковым, если бы он «на слово», т. е. слепо поверил Спинозе и стал бы читать его буквально: с чем мы будем работать – с «просто телом» или с «идеей тела», т. е. с душой?

   Исходя из «просто тела» мы худо-бедно все-таки продвинемся к пониманию мышления и «души», а вот исходя из «души» как «идеи тела» мы не продвинемся к нашей цели ни на миллиметр. (Из «просто тела» «душу» как-то еще можно получить, а вот из «души» («идеи тела») тело никак не «выведешь». (Не обошлись без «материи – материала» ни Платон, ни Аристотель, хотя и обругали ее как «лишенность», ни Кант. Один только напористый, решительный и ригористичный Фихте пошел на отчаянный шаг, выводя «не – Я» из «Я», но нарвался на скандал почище декартова).

   Так как поступить Ильенкову? Читать Спинозу буквально, увязывая мышление не с телом, а с душой, или последовать совету молодого Пушкина: «Под стол холодных мудрецов…», а с ними вместе и «у4ченых дураков»? Тоже не годится. Под стол придется отправить и мысль о мышлении как атрибуте субстанции – материи, и мысль об активном движении тела по контурам других тел, и мысль о соотнесенности степени активности тела среди других тел с мерой истинности наших представлений (с «адекватностью» идей души ее объектам), и, что дороже всего остального – само понимание «психофизической проблемы» и ее гениально – простое решение: проблема не разрешима только потому, что неверно поставлена: душа не субстанция, а функция.

   А может быть так: - подправить Спинозу, умно и деликатно, понимая его и любя (действительно, Спиноза – поздняя любовь Ильенкова, последнее его теоретическое и эмоционально-человеческое увлечение)? Подправить, вежливо не заметив некоторые несуразности.

    Вот они.

Несколько тезисов Спинозы, не случайных оговорок, нет, это постоянно повторяемые тезисы:

    – Мыслит не тело, а душа;

  – Душа есть идея тела;

  – «Под идеей я разумею понятие, образуемое душой в силу того, что она есть

  «вещь мыслящая» (res cogitans). (См. Б. Спиноза. Избранные произведения, т.1. М., 1957. С. 412, 413, 425 и др.)

   Как же надо читать Спинозу, чтобы этой явной тавтологии не заметить: «душа» определяется через «идею», а идея – через «душу»? Так поправлять Спинозу или так и оставить?

   2) Вот спинозово понятие атрибута, важнейшее в его системе.

    «Под атрибутом я разумею то, что ум представляет в субстанции как составляющее ее сущность» (Этика, ч.1, Определения). А в четвертом письме к Ольденбургу Спиноза высказывается еще «круче». Атрибут это то, что «мы приписываем (tabuere) субстанции». А поясняет это просто замечательно: даем же мы разные имена одному и тому же. Например, Израиль – это «третий патриарх», он же «Иаков» («схвативший брата за пятку». «Пятка» по-древнееврейски и будет «Иаков»). Таким образом – все это разные имена, приписываемые одному и тому же. А поскольку имя штука произвольная, скажем мы («хоть горшком назови»), постольку и имен может быть сколько угодно: субстанция, как и Израиль, все стерпит. Тут Спиноза говорит хотя и раздраженно, но уверенно, и говорит то ли голосом Канта, то ли Карнапа, то ли Рассела…

   Однако Спиноза одновременно неколебимо стоит на том, что атрибуты выражают сущность субстанции, ее качественную бесконечность, совершенство. Они – ее объективные определенности, не зависящие от нашего ума и его угла зрения, т. е. от нашей способности давать имена, от «namengebendekraft» (поименовывающей силы – нем.). Это явствует из того, что атрибутов у субстанции бесконечно много, но мы знаем только два. Т. е. наша «приписывающая» способность ограничена числом два. Стало быть способность ума видеть сущность субстанции несоизмерима с самой этой сущностью. Поэтому смотреть под атрибутом и обладать атрибутом – это «две огромные разницы» и эти «разницы» столь же глубоки, сколь и « различия» между субъективным и объективным. Иными словами, это различие то же самое, что и различие между «взглядом и нечто».

   Разве это не очевидно? Разве здесь Спиноза не противоречит себе? Так развязывать этот узелок или так и оставим? А может будем, как в случае с определением души через идею, а идеи через понятие души, уличать Спинозу в «детском грехе»?

   Нет, конечно. Спиноза колеблется, сомневается. Значит мыслит. Тут не неряшливость, не недогляд – тут реальное противоречие. Спиноза даже тут велик: он зафиксировал реальное противоречие и не пошел по легкому пути разведения мышления  и протяжения по разным каналам, «измерениям», субстанциям, и не свел одно к другому. Духовное у него осталось в идее, а протяжение в теле. Как бы хорошо было избавиться от тела! Но Спиноза не сделал этого, тело осталось у него, но лишь в «идее тела». Осталось и формальное противоречие. А нам говорят: «Не трогайте! Навредите! Пусть так и остается»!»

   А вот Ильенков оставил тело, но не мертвое, а живое, не только органическое, но и неорганическое и кое-что получил

   Понятно, что Ильенков понимает атрибутивность мышления совсем не так, как Спиноза. Мышление у него с необходимостью принадлежит материи только в том смысле, что материя необходимо порождает мыслящее существо, а с ним и разум. Материя мыслит, но мыслит именно в силу того, что меняется, развивается, полагает и отрицает свои исторические определения-состояния. Она не покоится в равном себе состоянии, она, говоря языком Я. Беме, «мучается» и в муках этих рождает мыслящее существо. А абсолютный покой и абсолютное совершенство – это смерть, хотя бы «тепловая». Разве не в этом суть ильенковской «Космологии духа»? Материя не успокаивается, полагая ряд тел и состояний, до тех пор, пока не перейдет в мыслящее состояние, т. е. такое, где телесность уже снята. А тут перед нею новая бесконечность – бесконечность познания, т. е. самопознания материи.

   Спиноза действительно сложен, но не потому, что таинственен или темен, а потому что противоречив. И в том, что он не затушевал свои противоречия, а выставил их на обозрение – величие его. А Ильенков эти противоречия и попытался разрешить, вежливо «не заметив» их у Спинозы (к Декарту он беспощаден).

   В самом деле: понятие субстанции обнимает собою все сущее, следовательно всякую «res». Атрибут есть неотъемлемое качество субстанции, стало быть и всего сущего, стало быть и всякой «res». Отсюда следует только один вывод: значит нет непротяженных «res», значит «мыслящая рес» это и есть «рес» протяженная. Следовательно, «мыслящее тело» никакая не химера. Значит Ильенков прав,  толкуя «res» как тело.

   Порассуждаем точно так же и о мышлении. Мышление есть атрибут всего сущего, следовательно все сущее также и мыслит, следовательно мыслит и булыжник, что Спиноза с большой неохотой, скрепя сердце, вынужден-таки признать: не только человек, но и «другие индивидуумы», хотя и в различных степенях, однако же все одушевлены» (Этика, ч. II, теор. 13, сх.). Мыслит и тело. Поставьте теперь сюда спинозовское же: «мыслит не тело, а душа». Поэтому мыслит не всякая «res», а только особая. Ну так как? Выпрямлять Спинозу или так и оставить?

   Зададим теперь серию вопросов самому Спинозе.

   Выстроим такой ряд:

   1. Верно ли, что субстанция есть нечто протяженное?  -  Да.

   2. Верно ли, что субстанция есть нечто мыслящее?  - Да.

   3. Верно ли, что субстанция как нечто мыслящее и нечто

    протяженное есть одно и то же?  - Да.

   4. Верно ли, что протяженное мыслит?  -  Да.

   5. Верно ли, что тело есть нечто протяженное?  - Да.

   6. Верно ли, что тело мыслит?  - Нет!

    Где же логика?

    Сформулируем теперь те же самые вопросы, только покороче.

   1. Верно ли, что субстанция есть нечто физическое?  - Да.

    (Субстанция, Природа и Бог – разные имена одного и того же).

   2. Верно ли, что субстанция – природа – физическое мыслит?  - Да.

   3. Верно ли, что тело есть нечто физическое, природное?  - Да.

   4. Верно ли, что тело мыслит?  - Нет!

    Что же отсюда следует? Да только то, что тело не способно мыслить не потому, что оно протяженно или физично, или материально, а потому что…- Потому, что в понятие «тело» мы вкладываем что-то другое. Что?

    Зададим Спинозе еще один вопрос: Верно ли, что субстанция есть тело? В ответ получим категорическое нет. Первое же Определение части второй «Этики! («О природе и происхождении души»): «1.Под телом я разумею модус, выражающий известным и определенным образом сущность бога, поскольку он рассматривается как вещь протяженная (res extensa)». Модус!     

    В чем же дело? Что отличает тело от субстанции? – Только одно: тело конечно. А субстанция бесконечна.

    Вот где собака зарыта!

    Точно так же ставил вопрос (психофизическую проблему) и учитель Спинозы Декарт: тело – конечно, оно есть конечный механизм, автомат, число элементов, их связей и состояний которого хоть и велико, но не бесконечно. Интеллект же простирается в бесконечность. Конечное не может вместить бесконечное, ибо часть не может быть равна целому. Цитировать не будем (это Избр. произв., М.,1950, с.301), полностью цитирует это место Э. Ильенков.

   Для Декарта этого достаточно, а вот для Спинозы нет. Почему? Декарт не знал, что тело человека может быть бесконечным, не знал того, что оно не только органическое, но еще и неорганическое, т. е. та же самая природа, ставшая и все более становящаяся человеком. Это по Марксу человек не только живет в природе, но и живет всей природой и всю природу превращает в орудие своей жизнедеятельности. Природа бесконечна. Но столь же бесконечно и «тело» человека, оно – становящаяся бесконечность (а кто доказал, что природа есть ставшая, т. е. актуальная бесконечность?) Не знал Спиноза и того, что тезис: «часть меньше целого» неверен в применении к бесконечным множествам(См. «Этика», ч.1, теор.15), это доказал только в конце ХIХв. Георг Кантор (причем очень наглядно: нарисуйте треугольник, пересеките его прямой так, чтобы в верхней части его оказался малый треугольник, проведите из вершины обоих треугольников прямые до пересечения с основанием большого. Вы увидите, что каждой точке отрезка, составляющего основание малого, будет соответствовать точка основания большого. Следовательно точек в малом отрезке будет столько же, сколько и в большом – одно-однозначное соответствие, одна бесконечность – часть – будет  иметь ту же самую «мощность», что и большая, часть будет равна целому). Не знал Спиноза и того, что даже конечное тело «вглубь» тоже бесконечно. (Спиноза всего этого не знал, но мы-то знать должны).

   Но Спиноза знал другое. А именно то, что мышление не только предполагает активность, но можно даже сказать, что оно и есть эта активность. Соответствующие места из Спинозы Ильенков приводит. Более того, Спиноза прямо говорит о том, что чем более активно тело, тем адекватнее идеи его «души». Но тело конечно, значит его активность ограничена. Ограниченность «полагает» страдательность тела, т. е. его пассивность. В той мере, в какой тело пассивно, инертно, в той же оно «только тело». Заметим, что именно так будет позднее определять тело и Ньютон: нечто инертное. Первый закон Ньютона прямо об этом и говорит. Масса – это и есть мера инертности тела, можно было бы сказать – мера телесности. Допустите спонтанную активность тела, какую-либо неопределенность, не заданность извне и вся механика Ньютона полетит к чертовой матери, что и произошло уже в ХХ веке, когда обнаружилась некоторая «спонтанность» у электрона – стали говорить о свободе воли электрона.

   Спиноза же допускает, что всякое тело в какой-то, пусть очень незначительной степени активно. В той же степени ему следует приписать и мышление. Именно в незначительной, ибо вокруг конечного тела масса всего того, что воздействует на него извне, его «определяет», т. е. обуславливает. Безусловно активным, абсолютно активным может быть только такое тело, которое вмещает в себя все. Такова субстанция (Природа или Бог). Только она безусловно самопричинна, т. е. свободна. Но это уже не тело, т. е. не нечто конечное. Вот для чего Спинозе понадобилась бесконечность. Т. о. можно вполне «строго по Спинозе» сказать: если бы нечто конечное, тело, могло бы вместить в себя бесконечность, «объять необъятное», то оно бы мыслило. Нужна таким образом капля воды, в которой отражается вся вселенная. Такая капля – человек. Только поэтому он и мыслит. Вот почему Ильенков на место «res» поставил не душу, а тело. Это место Спиноза оставил, оставил открытым! Удалите от конечного бесконечное дополнение и вы получите «усопший труп мертвого человека». Не только человеческое тело (органическое вкупе с неорганическим), но и всякое живое таково. Что такое зрение как не связь живого конечного с бесконечным, как не его открытость навстречу Вселенной: солнцу, луне, источникам космического излучения. Живое потому и живо, что полагает Вселенную как свой предмет. Разумеется, это – «бесконечное в своем роде», - как говорит Спиноза. Закройте живому глаза, заткните уши, отрубите все чувства, оторвите от бесконечности и вы уже превратили его в труп, тут же погасили его душу.

   Душа-то и есть потребность и способность «относиться» к своему предмету. Беспредметное существо, писал Маркс, есть невозможное существо, Unwesen, фикция, химера.

   То, что иной раз не понимают некоторые «холодные мудрецы», прекрасно понимал Пушкин. Вот его «теория» «происхождения души»: «Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился». Что же это за жажда, жажда чего? – Видеть, слышать, осязать. Потому-то и «как труп в пустыне я лежал». Явился «шестикрылый Серафим». И что же он сделал? А он сделал хирургическую операцию, «рассек мечом», «вырвал» и т. д. И что же? – «Отверзлись вещие зеницы.… И внял я неба содроганье, и горний ангелов полет, и гад морских подводный ход, и дольней лозы прозябанье». Заметьте, «гады морские» в одном ряду, через запятую с ангелами! Вот и все. И герой обрел душу. Так что же. Будем и Пушкина костерить за вульгарный материализм?

   Буквально то же самое и с пушкинской Татьяной, когда она влюбилась. Спросим, любовь – это состояние ее души? – Разумеется. Какова же первая фраза этого состояния? – «смутное томленье», душа ее «алкала пищи роковой» (жажда). Замечательно у Пушкина: «пришла пора – она влюбилась». А дальше то! – «так в землю падшее зерно, огнем любви оживлено…» Душа, зерно…созрело.…Ну, прямо сельскохозяйственная терминология! Там «гады», и «лозы», тут зерна.…И конец строфы: «Душа ждала…кого-нибудь». Кого-нибудь! Фи, какой вульгарный Пушкин! Это многоточие – для нас с вами, читатель! Мы-то настроены вот на что: ждала принца, идеал. А тут – «кого-нибудь». Это Пушкин для тех, кто любит банальности. И вот следующая строфа: «И дождалась.…Открылись очи. Она решила – это он». Жажда, алкание – это тоска живого существа по предметности, состояние должно быть опредмечено. И оно полагает свой предмет: это (ее состояние) – он (Евгений Онегин, предмет). Вот вам и история рождения влюбленной души. Чего же вам еще?

   Вернемся к капле, в которой «вся вселенная».

   Как получить такую «каплю» Спиноза не знал. Он знал и понимал только одно: конечность органического тела несовместима с бесконечностью мышления. Потому-то он упрямо стоял на своем: конечное тело не может мыслить не потому, что оно тело, а потому, что оно конечно. Поскольку бесконечную «половину» человеческого тела он не видит и не знает о ее существовании, он и допускает «душу». «Душа» - это бесконечное в конечном. Вот вы и получили ильенковское «идеальное», которое, разумеется, «оксюморон», да еще какой!

   Вот и мечется Спиноза, на каждом шагу противореча сам себе, сомневается, мыслит. С одной стороны тело не мыслит, мыслит душа, а с другой – в душе нет ничего, чего не было бы в теле, с одной стороны душа «идеальна», т. е. она есть идея, с другой в этой идее нет ничего кроме тела, вследствие чего она – «идея тела». Никак не хочет Спиноза оторвать душу от тела, тем более противопоставить ее телу, но он  не может их и отождествить, потому что просто не знает другого тела. Нет у него понимания этого другого тела, нет его идеи. Но мы-то обязаны знать то, чего Спиноза не мог знать, мог только догадываться.

   Попробуем пройти этот отрезок пути вместе со Спинозой (уверен, что именно этим путем прошел и Ильенков).

   Очевидность, из которой исходит Спиноза, очевидна и для нас. «Круг в природе» (Спиноза) и «идея круга» - «вещи» разные: идея круга сама по себе не кругла, идея тяжести не тяжела. Это ясно.

   Теперь о нашем собственном теле и «идее тела» (именуемой также «душой»).

   Не будь такой «res», как «идея тела», не я управлял бы своим телом, но оно мною (вернее – моего «Я» просто не было бы). Без этой второй «res» не было бы ни воли, ни памяти, ни воображения, ни разума. Точно так же, как без идеи круга я не увидел бы и круга «в природе». Сущему, наличному, тому, что «получается», должно быть противопоставлено  должное – «схема», «правило», «предписание», «норма», «идеальный контур», т. е. «идея». Без этого из-под руки художника выходило бы то же самое, что и «из-под» хвоста осла, размазывающего краску по холсту. Эта рука была бы «блудлива». Откуда же эти «схемы»? В объекте (на холсте, в мраморе) их нет. В «теле» самого художника – тоже, ибо если бы они были, то Микельанджело был бы обречен всю свою жизнь ваять одних Давидов. Либо он размахивал бы руками так же, как и осел, демонстрируя свою «свободу».

   Спиноза пошел единственно верным путем: если уж и признавать «душу», то не как «бестелесное тело», особую, «вне», «рядом», «над» телом витающую «res», но исключительно как «идею тела». Не сделай он этого и его философию нельзя было бы отличить от декартовой. «Идею» Спиноза везде, где речь идет у него о человеке, отождествляет с познанием, знанием, с «понятием». Мы можем «властвовать собой» только имея это знание и подчиняя ему действия нашего собственного тела. Здесь «идея» - это ильенковский «контур», «схема», «идеальное». Схема и контур чего? – Объекта, будь он кругом или нашим собственным телом. Спиноза имеет в виду не те объекты, которые сами лезут нам в глаза, а «истинные» объекты, те самые «объекты особого рода», о которых мы говорили выше, сущности, мыслимое объективное.

   Тут и ответ на вопрос: почему у Спинозы идеи не только «в душе», т. е. не просто понятия «души», но нечто, существующее в боге (природе). Все «вещи» у него продублированы идеями вещей «в Боге». При этом Спиноза категорически против того, чтобы приписывать богу интеллект, волю и другие антропоморфные определения. Более того, душа «владеет» идеями не потому, что сама образует их на свой собственный страх и риск, имея перед собой объекты, но потому, что она сама есть модус бесконечного мышления. Они даны ей не внешним образом, через объекты и собственный «ум» субъекта, но «через» собственную природу души как модуса субстанции. Спиноза пишет: «Под адекватной идеей  (idea adaequata) я разумею такую идею, которая, будучи рассматриваема сама в себе без отношения к объекту (objectum), имеет все свойства или внутренние признаки истинной идеи. Объяснение. Я говорю внутренние признаки – для исключения признака внешнего, именно согласия идеи со своим объектом (ideatum)». (Этика, ч.2, Определения).

   Следовательно, соответствие наших идей объектам, внешним вещам опосредовано у Спинозы идеями в платоновом смысле. Выше мы отмечали, что глядя во вне, «душа» у Платона видит себя, а глядя «внутрь» себя – видит объекты. Поразительно, насколько глубока и точна интуиция Спинозы! Сегодня-то можно понять, что глядя во вне «изнутри», «душа» смотрит на мир «сквозь культуру», а глядя «внутрь» самой себя, видит только объект. «Природа» души – это и есть ее общественно-человеческая сущность. Это понимание  нам дал Э. Ильенков.

   В самом деле. В «душе» как «идее тела» нет ровным счетом ничего, чего не было бы в теле. Душа – это «просто» «идея тела» и более ничего. Процитируем для верности. Теорема 13 второй части «Этики» гласит: «Объектом идеи, составляющей человеческую душу, служит тело, иными словами, известный модус протяжения, существующий в действительности (актуально), и ничего более».

   И ничего более! Но если «ничего более», то почему же Спинозе не сказать, что «мыслящая res» - это просто «мыслящее тело», что и говорит Ильенков, «поправляя» Спинозу? Что же мешает Спинозе? Тут, воистину, – «и хочется, и колется». Идей без тел не бывает, но  определения души как идеи тела никак  не редуцируются к определениям самого тела: идея круга не кругла, идея тяжести не тяжела. Антиномия тут такова: без тела нет и идеи (идея-то чего-то!), а без идеи нет тела (человеческого!). Во втором случае будет только «кусок мяса».

   Эту антиномию не разрешить с помощью всяческих словесных «уточнений»: в каком-то смысле «душа» - это тело, в каком-то она вовсе не тело  –  как посмотреть. Такая «двуголовость» - не для Спинозы. А во всех смыслах, как ни посмотри, - «душа» это тело и «ничего более». И во всех смыслах душа – это не тело, не «плоть», не «кусок мяса» (напомним еще раз: идея тяжести не тяжела).

   Так в чем же дело? А дело – в теле, в особой природе человеческого тела.

   Что мы здесь у Спинозы имеем? – А то, что по содержанию  идея тела это просто тело, т. е. ее объект - «ideatum», то, к чему идея отнесена. А по форме она вовсе не этот объект. Значит, по своему содержанию она тело, а по форме – нет. Если бы «душа» и по содержанию, и по форме совпадала бы с телом, объектом, то она была бы просто еще одним телом, но без идеи, без «души», еще одним булыжником. (Гете шутил: если художник нарисует мопса так, чтобы он был «как живой», то вместо одного мопса будет два – только и всего-то. И по содержанию, и по форме они совпадут. Есть однако существенное «но», которого тут не счел нужным упомянуть лукавый Гете: нарисовать-то другого мопса, «как две капли воды» похожего на реального – ох как не просто!)

   Странно, что иной раз очевидные вещи не доходят до некоторых философов, профессионально «изучающих» Спинозу. К примеру, говорят о «параллелизме» психического и физического рядов. В предисловии к первому тому «Избранных произведений» Б. Спинозы (М., 1957, с.43) читаем, что голландский философ «очень осторожно подходит к вопросу о взаимоотношении души и тела», ибо «уровень биологических и психофизиологических знаний в XVII веке был очень низок…Поэтому, решая вопрос о взаимоотношении души и тела, он утверждает, что «ни тело не может определять душу к мышлению, ни душа не может определять тело ни к движению, ни к покою, ни к чему-либо другому». Эти слова Спинозы дают основание определять его точку зрения относительно взаимодействия души и тела как точку зрения психофизического параллелизма…» Вот так-то! Сделать из классика монизма заурядного дуалиста – на это не всякий решится.

   Волей-неволей приходится разъяснять очевидное. Ну, хотя бы так.

   Если актер играет на сцене сходящего с ума царя Бориса, то у него только две возможности. Первая: самому сойти с ума и просто стать Борисом (вторым мопсом - у Гете) и по форме и по содержанию. Но тогда у нас будет просто два сумасшедших и «ничего более». Вторая: актер, оставаясь самим собою по содержанию, принимает только форму Бориса, становясь «борисоподобным», «входит в образ». В нем нет тела Бориса – только его «форма», т. е. идея. Иными словами, речь идет о форме одного тела, представленной («репрезентированной») в форме другого тела. Для актера его форма, т. е. контур того, что он делает на сцене, есть не собственная, а чужая, заемная форма. Ильенков и поясняет: именно поэтому то, что происходит на сцене, мы называем «представлением»: один представляет другого. Глядя на  такого Бориса, мы, зрители, испытываем удовольствие, а не ужас (как было бы, если бы актер и взаправду сошел с ума у нас на глазах). А почему мы получаем удовольствие? Подумаешь! -  Кроме одного сумасшедшего мы получаем еще одного, только фальшивого! В чем прелесть-то?

   А ответ прост, и мы, зрители, знаем его и можем сказать скептику: а ты попробуй это сам, сфальшивь так, чтобы мы поверили (знаменитая реплика Станиславского: «не верю!» Не верю чему? – Фальшивке!). Как погасить привычные стереотипы действий, уже сросшиеся с твоим собственным телом. Отрешиться от себя самого, войти в «чужую шкуру» и зажить в ней. Попробуйте – убедитесь. Это-то и есть «самое трудное» -  аристотелева  «золотая середина»   («акротес» и «мезотес»), вовсе не то, что имеют в виду, когда говорят: «ни то, ни се, ни рыба, ни мясо». Именно рыба и именно мясо: и то, и другое! Как писал Ильенков: «одно в другом». Вот и Станиславский: не верю, что твоя форма на сцене это и есть форма Бориса. Это также трудно, как второй стрелой расщепить первую (Робин Гуд), как сбить яблоко на голове твоего сына (Вильгельм Телль). Вот этим одолением естественной логики собственного тела актера мы, зрители, и восхищаемся. Стоит ли восхищаться тем, что у вас на глазах бегущий Чарли Чаплин поскользнется на банановой корке и шлепнется на пол? Эка невидаль! Это – наиболее легкое и наиболее вероятное. А восхищения заслуживает именно маловероятное, потому и трудное. Ни ума, ни таланта не надо, чтобы изображать самого себя на сцене. Что бы ты ни играл – всегда одно и то же. Сорваться с каната и упасть на землю – да так и я могу! А вот устоять на нем!.. Так что великий Гете немного слукавил: дело то не в двух мопсах, а в художнике, «попавшем в десятку», укротившем свою «блудливую руку» так, что ее движения в точности совпали с формой внешней вещи.

   Так при чем же тут «психофизический параллелизм»? Психическое-то у Спинозы – это, вообще говоря, просто идея тела, отдельно от него и не существует и потому и не может быть параллельным ему. Тут речь идет о параллельности действий (формы) одного тела форме другого. Нет у Спинозы двух рядов событий – физического и психического. Потому нет и параллельности. Есть один ряд, т. е. одна и та же форма. Ну, как же надо читать, а тем более исследовать философию Спинозы, чтобы такой простой вещи не заметить? А именно того, что определенно, категорически, однозначно пишет черным по белому сам Спиноза: «Порядок и связь идей те же, что порядок и связь вещей» (теорема 7 второй части «Этики»). Да эту «формулу» отлично знают даже те, кто никогда и не заглядывал в «Этику». «Те же! Один и тот же порядок! Не два, а просто один! Какой же тут к дьяволу «параллелизм»?!

   Так вот, Ильенков и писал, что мышление мы имеем тогда, когда одно тело движется по форме, по контуру другого тела, воплощает в своих действиях его, другого тела форму. Тут одна форма, а не две.

   Но раз это так, то почему все же Спиноза избегает говорить «мыслящее тело», предпочитая «душу».

   Ответить на этот вопрос не так-то уж и трудно, если принять во внимание следующие два обстоятельства.

   Во-первых, строго по форме другого тела бежит и ручеек, точно воспроизводя все изгибы русла и форму камешек на своем пути. Форма одного тела будет представлена в форме движения другого, а мышления не будет.

   Во-вторых, под «телом» Спиноза, как и все в его время и позднее (скажем, как и Ньютон), понимает нечто инертное, пассивное, страдательное. А под «душой», мышлением, напротив, - нечто активное. Выше уже было сказано, что «душа» у Спинозы – это бесконечное в конечном. Здесь же мы уже можем конкретизировать: это активное начало в человеке. В теле самом по себе оно не заключено, ибо «тело» по определению конечно. Вот первое из «определений» второй части «Этики»: «Под телом  я разумею модус, выражающий известным и определенным образом сущность бога, поскольку он рассматривается как вещь протяженная (res extensa)». Тело страдательно, поскольку вне него есть и другие тела, воздействующие на него. Ручеек тоже страдателен, пассивен, у него нет идеи русла, но нет и собственной идеи – он бесформен, аморфен, как поручик Киже у Ю. Тынянова «формы не имеет». Вода легко вследствие этого принимает форму того сосуда, куда ее налили. А вот человек, в отличие от ручейка форму имеет, т. е. имеет идею себя самого, потому-то и активен. Но в самом его инертном теле эта форма, т. е. «идея», не дана. А где же она дана? – Прежде всего, в Боге, т. е. в природе. Вот они эти формы, всевозможные, бери, какая понравится. Но не просто принимай их в себя, как принимает мокрый песок отпечаток ступни (или, у Аристотеля, – воск форму печати). Эти формы еще надо взять, т. е. активно присвоить. Как? Просто телом, как «присваивает» песок форму ступни? Но тогда мы вместо одного тела будем иметь просто другое тело с другой формой и «ничего более». Остается одно: присвоить – значит активно действовать, двигаться по форме других тел, активно воспроизводить эту форму. Но тело по определению пассивно. Что же остается? – Только одно: признать активное начало и отличить его от пассивного особым словом, уже готовым – «душа», но понимать-то это слово следует не традиционно. А именно: душой обладает тело, активно действующее среди других тел. Душа и будет ни чем иным, как этим способом активного существования тела, его «идеей», т. е. образом жизнедеятельности. В самом теле, понятом именно как инертная «res», этого образа, схемы, идеи нет. Где же она? – в Боге, в природе.  А как она оттуда переселяется в инертное тело? Спиноза этого не знает. Вот Ильенков и «подсказывает» ему: формы вещей даны человеку через культуру, в которой эти формы и освоены и опредмечены. Через культуру в человеке действует и «говорит» сама природа.

   Теперь о том же самом, но несколько по-другому.

   Возьмем такой тезис Спинозы: «человек мыслит». Решительно, категорично, ригористически и лаконично Спиноза утверждает: «Человек мыслит». Это не просто «тезис», это – аксиома (вторая аксиома второй части «Этики»).

   Заметим: не «душа мыслит» и не «тело мыслит», а человек. Чтобы не было никаких сомнений на этот счет, заглянем в «королларий» к теореме 13 второй части «Этики». Читаем: «…человек состоит из души и тела».

   Замечательно! Значит, мыслит не тело и не душа, а целостный человек. «Тело» - часть целого, «душа» - тоже. Значит «тело» - абстракция, нечто «вырванное» из целого. Душа – тоже абстракция. Какой же вывод из всего этого можно было бы сделать? – Ясно, какой: тело в отрыве от человека мыслить не может, как и душа. Это все – одинаково ложные абстракции, если каждая из них выдается за истину. Тем не менее, Спиноза настаивает, что мыслит душа, дух и т. п.

   В чем же дело? А в том, что «инертное тело» - это просто некое «допущение», некритически позаимствованное Спинозой из «культурно-исторического контекста». Там его и надо оставить, ибо инертных тел просто не существует в природе. Активность, движение, неопределенность атрибутивно присущи телу,  самой его «природе», сущности. Движение – атрибут материи. Это понимал уже Демокрит. Нет инертных, покоящихся тел, находящихся в равном самому себе состоянии и на одном и том же «месте». Атомы у Демокрита спонтанно «трясутся во всех направлениях». Это ближе к квантовой механике, чем инертное ньютоново «тело». Но «трясутся» именно «во всех направлениях», нет избранных. Эта активность имеет исключительно вероятностный характер. Значит, отличие одного «просто тела» от другого «просто тела» состоит в характере их активности, т. е. присущих им по их «природе» движений. О живом теле, теле животного, не скажешь, что оно «трясется во всех направлениях», направления его активности уже даны в его анатомии. Оно ищет. А вот направления активности человеческого тела в нем самом не даны, не содержатся. Поэтому-то, будучи «просто телом», человеческий младенец, в отличие от детеныша животного, уже умеющего и ходить, и плавать и т. д., именно «трясется во всех направлениях». Чтобы выбрать «истинные» - нужна рука взрослого, «умные вещи», культура.

   Прислушаемся к тому, что говорит сам Спиноза: «…для определения того, чем отличается человеческая душа от других душ и чем она выше их, нам необходимо  изучить, как мы сказали, природу ее объекта, т. е. природу человеческого тела» (там же). То-то и оно: изучить природу души – это  и значит изучить природу тела, а изучить природу тела – значит, изучить характер его активных действий, движений среди других тел. Или вот еще (теорема 1 третьей части «Этики»): «Душа наша в некоторых отношениях является активной, в других пассивной, а именно: поскольку она имеет идеи адекватные, она необходимо активна, поскольку же имеет идеи неадекватные, она необходимо пассивна». Поэтому можно сказать, что поскольку душа пассивна, она – просто тело, особое, пластичное, восприимчивое, а поскольку тело активно, оно есть мыслящее, одухотворено, имеет душу. И дальше у Спинозы следует то, что Ильенков уже сделал классикой философии: «чем какое-либо тело способнее других к большему числу одновременных действий или страданий, тем душа его способнее других к одновременному восприятию большего числа вещей; и чем более действия какого-либо тела зависят  только от него самого и чем менее другие тела принимают участия в его действиях, тем способнее душа его к отчетливому пониманию» (там же).

   Вот это «чем менее» и «чем более» просто замечательно! Чем пассивнее – тем восприимчивее, чем активнее – тем умнее. Вот вам и Платонов «эйдос»! Не будет объекта – не будет и субъекта, не будет зримого – не будет и мыслимого. Но не будет мыслимого – не будет и зримого, т. е. «понимания». Но тогда и душу тоже надо понимать именно как способность тела быть страдательным и быть активным одновременно. Вот это и есть ильенковское «мыслящее тело».

   Повторим еще раз, что Спиноза избегает  словосочетания «мыслящее тело» именно и исключительно потому, что  в культуре его эпохи под атрибутом «тела» понималось именно и исключительно пассивность, страдательность, инерционность. И именно и исключительно поэтому «мыслящую душу» Ильенков отнес «к культурно-историческому контексту», где она спокойно может пребывать рядом с идеей переселения душ, непорочного зачатия и т. п.. «идеями», а активное мыслящее тело забрал с собою в двадцатый век, (надеемся, что  и в двадцать первый и все последующие), «воскресив» тем самым мысль Спинозы..  

   И еще один «аспект».

   Мы сказали, что «просто тело» и «просто душа» - это одинаково ложные абстракции от реального субъекта мышления – человека. Так почему же говорить, что «тело мыслит» нельзя (это, де будет вульгарный материализм), а говорить, что «душа мыслит» можно (это, де, и будет подлинный Спиноза)? Речь-то идет о двух разных абстракциях, одинаково ложных. Однако получается, что Ильенков все же исходит из одной, первой абстракции – «тела», а Спиноза – из второй, «души».

   Ответ прост. Ильенков ведет речь о происхождении мышления как способности индивида, т. е. имеет в виду тот момент времени, когда души еще нет,  а тело уже есть. Это тот самый младенец в люльке, о котором говорилось выше,  т. е. тело и «ничего более». «Тело», как мы сказали, - абстракция, т. е. нечто,  вырванное из целостного человека. Оно, конечно, мыслить не может, если эту абстракцию относить к целостному, ставшему, уже состоявшемуся человеку. Ильенков же берет тот момент времени, когда эта абстракция оказывается «практически-истинной», существующей не в теории, не в воображении, не в сознании, а в реальности. Объект воспитания и есть эта «практически-истинная абстракция», часть, которую мы хотим развить, дорастить до целого. Иного пути, чем путь исследования процесса превращения «просто тела» в человека нет и быть не может.

   Однако тут же следует подчеркнуть, что-то, что мы назвали «практически-истинной абстракцией» есть не просто абстракция от целостного человека. Тут надо иметь в виду не одну, а две разные абстракции. Ильенков вовсе не призывает брать «просто тело», не только без «души», но и без других тел, ребенка без естественных для всего живого потребностей сначала в пище, воздухе, свете, а затем и в общении с взрослым. Речь не о том, чтобы «вырвать» тело из целостного человека и рассмотреть его «само по себе». «Вырвать» из одной системы отношений значит непременно поместить в другую. «Просто тело» тоже есть «ансамбль отношений», но не общественно-человеческих, а биологических. Суть дела поэтому состоит в решении вопроса о том, в какой системе рассматривать «тело». А потому и «практически-истинная абстракция» конкретна. Когда мы говорим вслед за Спинозой, что тело «само по себе» мыслить не может, то говорим это только потому, что тело «само по себе» и существовать не может. Вырванное из его связей в природе, оно не только мыслить, но и жить не будет. Точно так же «вырвать» душу из тела – это то же самое, что и вырвать тело из его общественно-человеческих взаимосвязей. Поэтому под «мыслящим телом» Ильенков имеет в виду то же самое, что и Спиноза под «идеей тела». «Идея тела» как раз и схватывает эти связи, а «просто тело» их обрывает. Ильенков показал это с безусловной «ясностью» и «отчетливостью».

   Покажем тоже с «ясностью и отчетливостью», что именно сказал сам Спиноза – процитируем его.

   В теореме 7 второй части «Этики, (схолия) читаем: «…субстанция мыслящая и субстанция протяженная составляет одну и ту же субстанцию, понимаемую в одном случае под одним атрибутом, в другом под другим. Точно также модус протяжения и идея этого модуса составляют одну и ту же вещь, только выраженную двумя способами». Спиноза не успокаивается на этом и разъясняет непонятливым: «Так, например, круг, существующий в природе, и идея этого круга, находящаяся так же в боге, есть одна и та же вещь, выраженная разными атрибутами» (курсив везде наш – Л. Н.).….   

   Да можно ли высказаться более четко и определенно? – «Одна и та же вещь», одна и та же «res»! Значит, нет двух «res». А что же есть? – А есть два разных «модуса речи». Значит можно говорить «мыслящее тело», а можно «мыслящая душа»,  – что в лоб, что по лбу. Из двух «способов выражения» вы не получите две «вещи» (res). Их получает, как писал другой «классик», тот, кто услышав два разных слова сразу же и представляет (мыслит) две разные вещи. Все выше сказанное настолько важно, что Спиноза выводит из этого тезиса об одной и той же вещи важнейшее положение своей философии: «Порядок и связь идей те же, что порядок и связь вещей». Это – формулировка самой теоремы 7.

   Так откуда же выскочили две разные вещи - протяженная и мыслящая? И на чем основаны упреки Ильенкову в том, что он «изуродовал Спинозу»? Ильенков предпочитает говорить о теле, Спиноза – о душе, но говорят-то они об одном и том же и говорят в принципе одно и то же. Две вещи (res) – мыслящая и протяженная – это так читал бы Спинозу Декарт. Сам же Спиноза всюду говорит об одной вещи, одной «res», которая и простирается и мыслит.

   К сказанному следует, как нам кажется, добавить, что Спиноза вряд ли был прав, когда утверждал, что между протяжением и мышлением нет перехода, нет моста, что один атрибут не содержится в другом. Конечно «идея тяжести» сама не тяжела, идея круга не кругла. Это – разные и вместе с тем «одно и то же». Разумеется, если мы говорим, что «Петр высок», а так же, что «Петр умен», то мы говорим об одном и том же Петре, но говорим разное. Столь же понятно, что из предиката «высокий» не получишь предиката «умный» (по аналогичному поводу молодой Б. Рассел  шутил: нельзя же судить о возрасте капитана шхуны по высоте ее мачты). Что верно, то верно. Однако и не абсолютно верно. Не имей Петр вообще никакого роста и других «протяженностей», он и не действовал бы активно среди других вещей, т. е. и не мыслил бы. Если мы вспомним выше приведенное рассуждение Спинозы о «высоте» души человеческой по сравнению с другими душами, то убедимся, что по степени свободы «протяженностей» Петра, мы все же можем судить и об его уме – «чем более», «чем менее»! Ильенков и тут «вежливо не заметил» некоторую несообразность в суждениях Спинозы.

   Вернемся теперь к тому, с чего весь «сыр бор» начался «– к нашим баранам, к злополучной «res». А так ли уж сильно Ильенков погрешил в отношении «буквы» Спинозы (с духом его учения, надеюсь, мы разобрались).

   Откроем латино-русский словарь и посмотрим, что же внутри этой загадочной «res».

   Читаем: «рес, рей – 1) вещь, предмет; 2) обстоятельство…». В моем словаре – десять значений, сколько было в ильенковском точно не знаю, но знаю точно, и в его словаре и в моем первым, основным было и есть «вещь, предмет». Следовательно, «res» многозначно, многосмысленно, «полисемантично»: это может быть и вещь, и предмет, и власть, и богатство, и тяжба, и дело, и действие и даже  «натура рерум» - мир, вселенная. Но и первое значение не спасает, ибо «предметом» и «вещью» может быть и тело и чья-то мысль. «Res» - это может быть и тело, и просто «нечто», и, если хотите, «штука» и т. д. Ильенков схватился за первое и понял буквально как «вещь», т. е. тело.

   «Res» - это икс, высказывание «вещь мыслящая» не может означать ничего другого, кроме того, что «Х есть мыслящее». Это пропозициональная функция, высказывание само по себе не истинное и не ложное. Одно из этих значений оно приобретает только тогда, когда на место «Х» мы поставим или «тело», или «душу». Зачем же давать иное толкование этого «бестолкового» «res»? Тем более, что среди его словарных толкований души-то как раз и нету?

   Строго говоря, тут нет даже «Х есть мыслящее», ибо что такое мышление тоже неясно. Отсюда: «Х есть У». Но это не значит, что «Х есть У» высказывание бессмысленное. Смысл  есть и он в том, что если есть некое свойство, состояние, действие, то оно должно чему-то принадлежать, что-то характеризовать: если есть протяженность, то протяженность чего? Если есть действие, то чье действие, если есть мысль, чья она?

   На место многозначного «res» Ильенков поставил однозначное «тело». «Тело» нас кое-куда выводит, а «душа» возвращает к Декарту, либо заводит в трясину тавтологии и полного абсурда, ибо если поставить на место Х («res») «душу», которая есть «идея тела», понятие, то получим просто тавтологию: мыслит мыслящее, квадрат квадратен.

   А может быть небрежно и невнимательно читая и цитируя Спинозу, Ильенков ненароком набрел на главную идею своей концепции идеального (или нашел ей очень авторитетную поддержку?)

   Спору нет, так случается. Бывает, что проходят столетия, прежде чем до человечества «доходит» смысл и значение того, что сделал, сам того не ведая, «пращур». Но бывает и так, гораздо чаще, что потомок  просто приписал предшественнику то, что этому потомку представляется замечательным, нередко просто собственную глупость. В этом случае мы говорим о модернизации прошлого. «Классический пример» - высмеянная еще Ильфом и Петровым постановка «Женитьбы» Гоголя театром Колумб (Ник. Сестрин  и «звуковое оформление» - Малкин, Палкин, Чалкин, Галкин и Залкинд).

   Как отличить первый случай от второго? Антиномия звучит так: без модернизма нельзя – современный зритель или слушатель не поймет. Но с модернизацией еще хуже, получается заведомая дребедень («звуковое оформление»). Без модернизации в классический текст не войдешь, а с нею в нем нельзя оставаться. (Эти «качели» сегодня грозят разрушить всю «театральную жизнь»).

   Так вот, сначала о том, что голосует «за» модернизацию

   Противников «модернизации» вдохновляет ложная, позитивистская идея: надо иметь в виду факты (классические тексты), только факты и ничего кроме фактов. Однако, не имея никакой идеи (как бы ее ни понимать), помрет любое существо. Без «идеи» пищи не обходится даже червяк. И не надо тут хихикать: идея у червяка! Да как хотите называйте это «опережающее отражение», но без него червяку смерть. Если вдуматься в это словечко «идея», то очень скоро обнаружится, что за ним стоит некое активное и избирательное отношение к окружающему миру, в нашем случае – к среде. Декарт полагал, что некоторые «идеи», определяющие активное отношение человека к «фактам» врождены. Т. е. изначально даны ему в качестве неких априорных схем. Действующих из этого своего обиталища с силой принудительной. «Врожденны»!.. употреблял даже такое слово: «вращены». Ну а у червяка схема, определяющая его активно-избирательное отношение к компонентам среды, разве не «врождена», не «вращена», т. е. не представлена в самой анатомии и физиологии его тела? Без этих «априорных схем» не обходится ни одно животное. Разве вытянутая морда и полуметровый липкий язык муравьеда не воспроизводит в самом своем строении «архитектуру» внешней вещи, другой вещи – термитника? Дело-то вовсе не в схемах самих по себе, а в том, как они «даны» и откуда приходят. Если они даны червяку вместе с его анатомией, то они действительно «врождены» и об этом позаботилась матушка-природа. А если они не даны вместе с телом живого (и не оттуда диктуют ему стратегию поведения), а в культуре, то мы имеем  дело в человеком разумным, собственно с идеями.

   Так что без идеи непременно будет то самое: «глаза есть, а смотри нету».

   Разве не очевидно, что самое буквальное, самое «аутентичное» прочтение тут же превращается в «версию» (ибо сегодняшний читатель, зритель или слушатель не может выскочить, «вывалиться» из собственного «контекста»), только архаическую. Если бы современный исполнитель стал играть Баха именно так, как играл он сам, то он, не будучи сам ни протестантом, ни католиком, тут же прослыл бы «большим оригиналом».  

   Точно также и историк философии, выбросив все собственные идеи, а с ними и собственное мышление, превращается в бессмысленный сканер: чем меньше собственных идей, тем точнее понимаешь, например, Спинозу, чем меньше сам мыслишь, тем ближе к мыслям Спинозы. А это не смешно? Тогда зачем вы сами? – есть тексты, желательно латинские, сканируйте все подряд, и…очистите Спинозу от самого Спинозы, ибо он тоже «выпрямлял» Декарта, ибо мыслил вместе с ним и одновременно дальше его и точнее.

   Однако как же отличить одно от другого, подлинное понимание классического оригинала от вульгарной «отсебятины» (от «звукового оформления»)?

   А все дело в том, что представляет собой «собственная позиция» читателя классических текстов. Где он себя позиционирует, откуда он смотрит? Если его мотивация состоит в том, чтобы поступать не как все, делать все наоборот, эпатировать, скандализировать развесившую уши публику, то это и будет «отсебятина». Самый вульгарный что ни на есть модернизм. Для такого «истолкователя», что Бах, что Гоголь, что Спиноза или Ильенков – только повод, материал, на котором, куражась, можно продемонстрировать свою «оригинальность».

   Тут и ответ на вопрос как надо читать Спинозу, чтобы понимать смысл и значение сделанного им. Ильенков смотрел на Спинозу «сквозь» Гегеля, Маркса, Мещерякова. Он смотрит на клеточку тела, имея перед глазами «развитое тело». Его «точка зрения» уже дана историей культуры, это – новая достигнутая высота. Эта точка зрения не его, а наша. Она исходит не из домыслов, опирается вовсе не на хитроумные «смыслы», произвольно извлекаемые досужим остроумием из текстов или столь же произвольно добавляемые в них. Такого рода интеллектуальную эквилибристику продемонстрировать не так-то уж и трудно, было бы желание. В том-то и дело, что Ильенков вовсе не изобретает «толкования». Он тоже исходит из фактов, только эти факты даны не так, как они были даны Спинозе. Тогда их или просто не было или не было тех  призм и увеличительных стекол, сквозь которые можно было бы эти факты увидеть. Только и всего, а «отсебятина» тут вовсе непричем. Уверен, и после нас Спинозу будут понимать глубже, чем мы сегодня. Но вовсе не потому, что в его текстах запрятаны какие-то тайны, секреты или запредельные смыслы, а просто потому, что имея перед глазами дуб, мы можем понять, что такое желудь.

   Откуда смотреть…Ницше, например, увидел в человеке хищника, Фрейд – обезьяну. Тоже, ведь, взгляд, как, скажем и у совсем сверхсовременного Делеза. Посмотришь снизу и получилась… «неклассическая философия».

   Так что «выпрямление» Спинозы Ильенковым – это вовсе не следствие скверной склонности все мерить на свой аршин. Такое, конечно, случается. Но не с «великими», а с ничтожествами. Ильенков столько же ищет себя в Спинозе, сколько и Спинозу в себе. Тождественное в них и будет истинной, понятой как процесс, как развитие, как вызревание знания. Ведь нельзя же полагать, что у Спинозы – одна истина, а у Ильенкова другая. Она одна, одна на двоих, на нас всех, кто ценит и хочет пони мать их обоих. Вот поэтому-то отношение Ильенкова к Спинозе тот «случай», сквозь который просвечивает все его отношение к истории мировой философии.

Доктор философских наук, профессор