Эвальд Ильенков и мировая философия (стр. 1 )

ЭВАЛЬД ИЛЬЕНКОВ И МИРОВАЯ ФИЛОСОФИЯ

Первое абсолютно необходимое условие адекватного понимания существа философского творчества Эвальда Ильенкова и оценки удельного веса его идей в истории советской и мировой философии – точное определение контекста этого творчества. Мы вовсе не задаемся целью выяснить насколько масштабна и исторически значима его фигура. В конце концов, этот вопрос решать не нам, его современникам, последователям и просто близким к нему людям. Пусть это решают другие, история. Для нас важно иное – настоятельно подчеркнуть, что сделанное Ильенковым невозможно понять и оценить в контексте эволюции официальной советской философии – «диамата – истмата». Этот контекст существенен для понимания внешних обстоятельств его жизни и творчества, но ровным счетом ничего не дает для уяснения существа последнего. Он работал с иным «мыслительным материалом». Так что этот контекст важен не для понимания того, чем был Ильенков, а для понимания того, чем он не был. И чтобы окончательно покончить с этим сюжетом, скажем: феномен Ильенкова в истории советской философии состоит, прежде всего, в том, что он вывел нас (не только его последователей и учеников, но и серьезных добросовестно мыслящих оппонентов) за рамки этого контекста (борьбы «механистов» и «меньшинствующих  идеалистов», сталинских «академиков» с теми и другими). Ничего не даст для решения нашей задачи и другой контекст – русская немарксистская философская мысль ХIХ – ХХ вв.:  - западники и славянофилы, русские гегельянцы и шеллегианцы, Вл. Соловьев, Шестов и Бердяев и др. Мало что дает и другая линия – Белинский, Герцен, Чернышевский, Добролюбов.… Чтобы убедиться в этом, достаточно просто полистать его сочинения. (Тем не менее, он все-таки русский мыслитель в том смысле, в каком Достоевский говорил о Пушкине и русской духовной культуре – о ее восприимчивости, «всемирности»). Не найдем мы в сочинениях Ильенкова и отсылок к восточной философии – китайской, индийской, арабской. Сказанное не оценка, но простая констатация факта. Факт этот конечно не случаен. Тут не может быть речи о каком-либо снобизме, высокомерия по отношению к культуре своего и дру­гих народов. Причины такого «невписывания» Э. Ильенкова в выше названные контексты и проще и теоретически понятнее.

   Во-первых, Ильенков рассматривал европейскую философскую классику как авангард мировой философии, где  наиболее резко высвечи­ваются главные проблемы и тенденции развития философии вообще. Европейская классика была для него, так сказать, философией в чистом виде.

   Во-вторых, он рассматривал философию именно как науку. Поэтому в его творчестве незначительное место занимала  проблематика антисциентистских направлений западной Философия XX в. - философии жизни, экзистен­циализма и других. Эту проблематику он относил скорее к компетен­ции искусства, чем философии.

   Творчество Ильенкова - прямое продолжение традиций "высокой” европейской классики, рационалистической линии Платона, Аристо­теля, Декарта, Спинозы, Лейбница, Канта, Гегеля, Маркса. Его идеи органично формируются в стихии этой традиции, вырастают как ее естественное продолжение и освещены изнутри светом этой классики. В его трудах  Мы не увидим ни одного отступления, ни одного ша­га в сторону от логики ее развития. В этом кроется причина не только теоретической привлекательности, но и нравственно-эстетического обаяния его мысли.

   Особо следует сказать о его отношении к Ленину. Мы не най­дем в работах Ильенкова каких-либо следов культового почитания Ленина. Ссылаясь на Ленина, он обращался “к городу и миру”, пальцем указывая на то, что официальный марксизм выставил себя за ог­раду мировой философии, а тем самым и за ограду подлинного марк­сизма. Ему важно было показать, в каком смысловом ряду находится официальный "марксизм-ленинизм”, кто его действительные союзники и кто противники. В этом смысл последней работы Э. Ильен­кова " Ленинская диалектика и метафизика позитивизма». Действительный союзник – позитивизм. Не столько как философия, сколько как образ мысли и даже образ жизни. Отсюда его непримири­мость и к неопозитивизму. Западного читателя конечно же шокирует сама манера полемики Ильенкова с позитивизмом. Глядя издалека, трудно понять источник его неистовости. Респектабельная профессорская, университетская философия... Откуда такой неудержимый натиск? Но для Ильенкова позитивизм - это практическая и "тайная” философия Системы, критика позитивизма и была прежде всего критикой "нечистого разума" Системы. От того-то судьбы отечественных позитивистов от философии были несравненно благополучнее судьбы их неукротимо­го оппонента. Уже после его смерти тайное стало явным: никакой "метафизики”, никакой философии, никакой диалектики! В идеалы уже давно просились идолы наличного, сущего, не столько ценности, сколько стоимости. Лучше синица в своей руке, чем журавль в общем небе! Такие мысли, по сути дела, возникали у многих "нотариально заверенныхе марксистов, поглядывающих в сторону египетских горшков с мясом" (Лифшиц Мих. Диалог с Эвальдом Ильенковым (проблема идеального). М., 2003. С.12 – 13). Без учета этого обстоятельства говорить об Ильенкове не имеет смысла.

   Еще одно решающее условие  адекватной оценки творчества Э. Ильенкова - учет неразрывности связи ильенковского понимания научности с гуманистической ориентацией философ­ской классики. Поэтому так широк диапазон его творческих интересов: от логики до педагогики, эстетики, психологии. В каждую из этих областей он внес значительный, во многом еще не оцененный вклад — будь то теоретическое обоснование уникального эксперимен­та по формированию психики слепоглухих детей, педагогика развиваю­щего обучения, исследование природы творческого воображения и т. п. Все это разнообразие интересов связывается в имманентное единство формулой нераздельности истины, добра и красоты, которые составляют три ипо­стаси человека разумного, три лика высшей творческой способности человека - мышления (слово, которое он, как и слово "логика”, не­редко предпочитал писать с большой буквы). В этом отношении чрез­вычайно показательны его посмертно опубликованные заметки о твор­честве Р. Вагнера, в котором он, как и Бернард Шоу, видел музыка­льно претворенную философскую критику товарно-капиталистическо­го строя жизни, параллельную критике Маркса (Ильенков о Вагнере. Искусство и коммунистический идеал. М., 1984.С.333 – 343).

   Автор этих строк с великим сожалением вынужден признать, что, дружески общаясь с в течение четверти века, не записал по свежим впечатлениям его блистательные, остроумно-пара­доксальные оценки явлений, событий, высказываний, поступков, рас­хожих мнений. К примеру, меткие соображения по поводу грамматики русского языка и трудностей ее усвоения в школе: "Учти, ведь первые учебники грамматики писали образованные иностранцы (немцы) для иностранцев, приезжавших в Россию». Откуда следовала ана­логия: логике науки не следует учиться у логиков – науки, для которых наука, знание - мертвый продукт. Потому-то Эйнштейн пред­почитал учиться у Моцарта и Достоевского. Или едкие насмешки по поводу теории и практики элитарного образования, отбора особо одаренных детей в спецшколы - математические, физические, гума­нитарные... "Эйнштейна сочли бы дебилом в эпоху, когда арифметика была вершиной математической мудрости”, - говорил Э. Ильенков.

   Tpагедия Э. Ильенкова заключалась не только в том, что oн, сам будучи сыном западно-европейской культуры и философии, жил и творил в мире, отгородившемся от этой культуры. Трагедия его и в том, что в отличие от целого поколения ориентированных на Запад ин­теллектуалов, он отчетливо видел, что и сам западный мир тоже воз­вел между собой и классической общекультурной и философской тра­дицией высокую стену. Тому, кто интересуется творчеством Ильенко­ва, полезно внимательно прочесть текст его несостоявшегося доклада на симпозиуме в США "Маркс и западный мир” (Il’enkov E. V. From the Marxist-Leninist point of View / Marx and the Western World. L., 1967. Р. В докладе  мы находим откровенно-обнаженное выражение мысли о трагическом противоречии всей современной западной цивилизации. А для того, чтобы вскрыть спрятанный  в нем (по понятным соображениям)  подтекст, скажем следующее.

   Альтернатива "Запад – Восток” - это не альтернатива между Западным и Восточным мирами. Это внутренняя дивергенция самого Западного мира. И  советский марксизм такое же дитя противоре­чий "западной” цивилизации, как и его оппоненты по ту сторону "железного занавеса". Трещина прошла и через философию, образовав два материка, начавшие дрейф в разные стороны. "Гондвана" евро­пейской культуры раскололась. Отторжение Западного мира  было столь же неистовым, как и отторжение им Восточного. Их все более ускорявшееся расхождение было одновременно (и здесь и там) движением от самих себя. Ведь советский марксизм был лишь восточным (если угодно держаться этого термина) прочтением идей и ис­толкованием противоречий самого Западного мира.  В сущности, для Ильенкова обе "половинки” вполне симметричны, и мы легко найдем на Востоке аналогии западных парадигм. И здесь и там - отчу­ждение от человека его родовых сил и способностей, порабощение человека продуктами его собственной деятельности, самоорганизация этих продуктов в анонимную силу, господствующую над ним. 3десь – господство абстрактно общего, там -  господство абстрактно-частного. И здесь, и там - уродующее человека общественное разделение труда. Совокупная творческая мощь людей противостоит им самим на одной стороне мира в виде казенной, лишь формально-юридически обобществленной собственности (Маркс называл ее "всеобщей частной собственностью”) и бюрократической Системы (сам этот термин Ильенков ввел в обо­рот намного раньше "архитекторов перестройки"), на другой - в облике капитала и технократической системы управления.

   Это отчуждение деятельных сил и способностей человека от него самого в современной культуре зеркально отражено в противостоянии сциентизма и антисциентизма. Первый фетишизирует целое в про­тивоположность и в ущерб индивиду, второй - индивида, часть, отбрасывая враждебное ему целое. Э. Ильенков много внимания уделял критике технократически-сциентистской мифологии, В книгах «Об идолах и идеалах», «Ленинская  диалектика и метафизика позитивизма»), обсуждая, в частности, проблему создания «машины умнее человека". Мне неоднократно доводилось слышать от него, что такая машина уже давно создана, и человек в ней уже стал "винтиком". Это бюрократическая машина государства. Чем абсурднее выглядел организованный “ум” Системы, тем изощреннее становился здравый смысл ее подданных; чем остроумнее "винтики", тем глупее Машина. Эта антиномия породила удивительную культуру анекдота  – мир, параллельный "развитому социализму”. Механический "ум" загонял здравый смысл людей в этот параллельный мир, творческое воображение - в психушки. Э. Ильенков (вместе с ) сам внес вклад в эту «культуру, помещая в стенной газете Института философии анекдоты-карикатуры, известные всей Москве, за что газета и была прикрыта. В итоге "организованный разум” оказывался круглым сиротой: от него отказались даже те, кто по должности возглавлял его. Однако, дистанцировавшись от разума Системы, деятели перестройки не примкнули и к здравому смыслу, и подрубая сук, на котором сами и сидели, срубили и все дерево. Ильенков прекрасно понимал, что самодовольному разуму западного мира не следует злорадствовать. 0н сам породил монстра отчуждения. И если сталинизм - восточный продукт, то германский фашизм – разве не западный?

   Трещина-граница между Западом и Востоком разделяет не географические регионы. "Граница проходит через самое сердце всей современной культуры, часто через ум и сердце одного и того же человека”. (Ильенков и западный мир. Вопросы философии, 1988, №10,с.100)  Последнее без всякого сомнения Ильенков сказал и о самом себе. Отсюда и его отношение к мировой философии.

   Необходимо сделать одно существенное уточнение к самому заго­ловку данной публикации: контекстом творчества Ильенкова является отнюдь не только мировая философия в ее лучших образцах, но мировая куль­тура, взятая в целом. Целостность культуры - это целостность сил и способностей человека, расчлененных, разъятых современной цивилизацией и отчужденных от него. Здесь Ильенков - верный ученик не только Гегеля и Маркса, но и Руссо и Фейербаха. Сегодняшняя убогая, жалкая роль философии и на Востоке и на Западе объясняет­ся этим отчуждением. Э. Ильенков явственно видел социально-историче­ский смысл этого унижения философии. Для него это было и унижением Человека, свидетельством ущербности его бытия. Таким  образом нищета  философии оборачивалась философией духовной нищета. Наиболее злостное проявление нищеты философии - утрата ею своего четко очерченного предмета. Другой лик этой нищеты - угодли­вый редукционизм, выражающийся в подмене этого предмета любым другим. Одни сводят философию к нелепому бастарду от случки философии с естествознанием, отводя ей роль служанки последнего, “обобщающей” его достижения (целая философская дисциплина в СССР, имено­валась  философские вопросы естествознания). В таком случае филосо­фия осуждена следовать не в авангарде, а в арьергарде наук, в обозе. Другие сводят ее к формальной логике, третьи - к мате­матике, четвертые к психологии, пятые - к физиологии, шестые - к лин­гвистике, седьмые - к богословию, восьмые - к особому виду творчества, очень близкому и по содержанию, и по форме к искусству (Ницше, например). Подобно “фурии исчезновения", (так говорил Гегель о логике Фран­цузской революции, отправлявшей на гильотину своих героев) психо­логия, в свою очередь сводится к физиологии, математика - к логи­ке, логика - к лингвистике и т. д. Э. Ильенков злорадно посмеивался. Своеобразный философский патриотизм Ильенкова - явление уникальное в современной мировой философии.

Х  Х  Х

Проблема предмета философии с самых первых шагов Ильенкова в этом области и до конца дней оставалась в центре его теоре­тических забот и полемики. Его драматическая творческая биография началась с того, что в 1954 г. он и его друг и соратник Валентин Коровиков публично и печатно заявили, что философия есть логика и теория познания марксизма, а ее предмет - мышление. За этим последовали обвинения в ревизионизме, изгнание Ильенкова из Университета, а Коровикова из философии вообще (См.: Коровиков и первый погром. «Вопросы философии, 1990.№2.с.65 – 68).

   Мышление - предмет философии постольку и в меру того, как оно постигает истину. Поэтому не все в мышлении и познании сос­тавляет предмет философии. Как и всякая наука, она осуществляет некий "срез" фактического материала, оставляя все остальное пси­хологии, физиологии высшей нервной деятельности и т. д. Соображе­ние, сущности,  очень простое: мышление, разумеется, есть субъективно-психологический и даже психофизиологический процесс, но если для психолога и норма и патология равно полноценные предме­ты, то для философии предмет - адекватное объекту мышление. Если мыш­ление способно постигать истину, т. е. если результаты его, взятые в тенденции, соответствуют реальности вне субъекта, индивидуаль­ного и коллективного, то формы его организации и законы, его регулирующие, тоже должны быть независимы от субъекта и совпадать с формами и законами бытия. Наиболее общие законы диалектики, действующие в природе и обществе стихийно, в мышлении обретают чистую, свободную от всякой обременяющей их конкретности форму. Философия поэтому не абстрактная наука обо всем (или ни о чем), а именно конкретная наука со своим четко очер­ченным предметом и точно фиксируемой, незаменимой ролью в составе научного познания, в ансамбле наук, в организме культуры. Конкретность философии сообщает совершенно исключительная природа ее предмета - познающего мышления, специфика которого состоит именно в том, что оно лишено специфики.

   Разъяснение этого парадоксального утверждения Э. Ильенкова со­держит в себе другой важнейший тезис, однозначно определяющий по­зиционирование Ильенкова в мировой философии и конкретизирующий его понимание предмета этой науки - тождество мышления и бытия. Для него он настолько важен, что в одной из статей признание это­го тезиса он назвал "паролем на вход в философию". (Ильенков о тождестве мышления и бытия в домарксистской философии. Диалектика – теория познания. Историко-философские очерки. М., 1964. с. 54). Именно с  этой высоты Э. Ильенков проводил демаркационную линию между классикой филосо­фии и ее суррогатами.

   В этой связи следует сказать об отношении Ильенкова к эмпи­ризму, который в любом его виде был неприемлем для него. В исторической значи­мости и масштабности таких фигур, как Локк или Юм, равно как Кондильяк или Гельвеции, он нисколько не сомневался. Но вот всю линию эмпиризма, начиная с софистов и скептиков, он рассматривал как ведущую в сторону от магистрального пути философии к редукциониз­му, хотя сам этот поворот толковал как постановку проблемы (но не решение), приведшую в античности к Сократу и Платону, а в Новое время - к Канту. История философии для Ильенкова - это последо­вательная серия проблем-противоречий и антиномий-тупиков. В той мере, в какой эти противоречия позволяли философии подниматься над привычным кругом идей, расширять поле зрения и видеть свет впе­реди, он считал ее классикой.

   В свете идеи тождества мышления и бытия, позволяющей отсечь предмет философии от того, что им не является, Э. Ильенков рассматривает историю мировой философии в ее ключевых моментах.

   У ранних греческих философов (Гераклита, Парменида) нет сом­нений в том, что мышление и бытие - одно и то же. Именно этот принцип позволяет отличить знание по истине от знания по мнению, рациональное от чувственного. Мыслящий разум в отличие от чувства не может заблуждаться. Но это, так сказать, лишь теоретический постулат, который без противоречий не согласуется с фактами поз­нания. Опыт софистов породил серьезные сомнения в способности разума постичь предмет сам по себе, поскольку специфическая при­рода чувственности, состояние индивида и позиция наблюдателя, организация самого мышления, реализующегося в языке, неизбежно искажают картину реальности, вследствие чего знание оказывается замкнутым в сфере мнений. И если у Гераклита законом мысли явля­ется универсальный объективный закон - Логос, то у стоиков законами мысли становятся правила речи. Э. Ильенков настойчиво подчеркива­ет, что именно с них, а вовсе не с Аристотеля берет начало фор­малистическая традиция в логике. Диалектические трудности, связан­ные с пониманием взаимоотношения всеобщего и единичного, единого и многого превращаются в трудности словесно-семантического харак­тера. Философско-логическая проблема начисто растворяется в рито­рической, грамматической, семантической, психологической.

   Софистика с ее "поворотом к человеку" поставила перед фило­софией проблему, решение которой потребовало выхода в иное измерение - проблему активности субъекта познания. Бытие открывается каждому по-своему. Единичному и случайно­му предмету опыта противостоит единичный субъект и его случайный, произвольный угол зрения. Обусловленность результатов познания позицией, состоянием и познавательным инструментарием субъекта - факт очевидный. Но не менее очевидно и то, что мышление не довольствуется той картиной, которою рисует чувственность. Оно ак­тивно противопоставляет случайной картине реальности ее необходимо-истинную картину, тому, что кажется, то, что должно быть, исходит из всеобщего, некоторой идеальной схемы объекта, его поня­тия, идеи, а не приходит к этому всеобщему в результате абстра­гирования и обобщения эмпирических явлений. Факт очень простой, получивший подтверждение и разработку в психологии  XX века: без исходного образца, гештальта, т. е. того, что Платон именует "идеей", нет восприятия. Оно константно. Даже глаз человека разу­мен, т. е. синтезирует ощущения по некоторой уже известной схеме. По этой схеме можно судить и об интеллекте, оценивая объем и качество активно используемых образов, силу творческого воображения. Таковы хорошо известные тесты - "пятна Роршаха”.

   Ни один геометр не оправдывается перед чувственным созерцанием, повествуя о том, в результате каких операций он пришел к своим точкам, прямым, треугольникам, квадратам. Он обращается с ними так, как если бы они были реальными объектами, а не абстрак­циями. (Проблема так называемых «абстрактных объектов» рассматривается Э. Ильенковым в работе «Понятие «абстрактного» («идеального») объекта». Проблемы диалектической логики. Алма-Ата, 1968.С.62-77). Эти объекты разум находит одновременно как бы в самом себе и вне себя. Словом, если мышление не должно рабски следо­вать за случайными фактами опыта, путаясь в противоречиях, то не найдет ли оно устойчивой опоры внутри себя, глядя в особую реальность, необходимым и всеобщим образом открывающуюся разуму.

   Сократ и Платон обнаружили объективность особого рода, идеальные объекты. "Идея " - это идеальная вещь или идеальная, но объективная схема вещи. Одновременно это и понятие вещи, т. е. схема ее понимания, мышления, т. е. вещь вне мышления и вещь в мышлении. Обратим внимание на следующее обстоя­тельство: у Платона "душа”, глядя внутрь себя, видит бытие, а глядя в бытие – видит самое себя, т. е. и "вне" и "внутри" себя видит одно и то же. Обратим внимание и на то, что идеальной делает вещь не то, что делает ее вещью в представлении, а то, что делает ее вещью независимой от представления, объективной. Идеальность и объективность у Платона - одно и то же. Поэтому Платон не назовет идеальным любое представление только потому, что оно находится “в душе", но только именно объективное представление. Каков же критерий? - Всеобщность и необходимость.

   Платоновские "идеи" - это чистые схемы вещей самих по себе, бытия самого по себе, но одновременно и схемы мышления, разума, отслеживающего всеобщее и необхо­димое в вещах. Мышление тождественно бытию, поскольку схемы его действия и схемы бытия одни и те же. Разумеется, схемы мышления и схемы бытия могут и расходиться, но это имеет место тогда, когда мышление находится в плену у субъективности, у заблуждения. Эти схемы имманентны мышлению и вместе с тем объ­ективны для него. Тем самым в науку о мышлении вошла идея объективной необходимости субъективного, т. е. закона мышления.

   "Объективность особого рода” - факт, с которым был не в состоянии справиться эмпиризм в обоих его вариантах - материалистическом и субъективно-идеалистическом. Открыв это факт, Платон (а вслед за ним и вся линия объективного идеализма) мистифицировала его. Какая же реальность стоит за этим фактом? Ильенков дает ответ в своих историко-философских исследованиях и в цикле работ, посвященных проблеме идеального.

   Суть его ответа состоит в следующем. Мышление, разум есть деятельная способность человека как об­щественного существа. "Идеи" Платона - это схемы реальности, коллективно выработанные людьми в истории в ходе материально-прак­тической и духовно-теоретической деятельности, в которой и отде­ляется объективное от субъективного, необходимое от случайного, всеобщее от единичного, инвариантное от ситуативного, истинное от мнимого, понятие от впечатления, то, что есть от того, что только “кажется”. "Идеи” - это испытанные образцы правильного, ис­тинного понимания вещей, не мнения и впечатления, а именно понятий, т. е. схемы сущности вещей и одновременно схемы их понимания. Эти схемы коллективного разума воплощаются, объективируются, овеществляются в предметах материальной и духовной культуры, в "умных вещах» (созданных человеком и для человека). С этими схемами инди­видуальное сознание считается больше, чем с собственным опытом. Они действительно объективны для индивида, не даны в его собственном опыте, а заданы коллективным разумом. В этом и только в этом смысле они априорны.

   Взгляд на природу сквозь культуру, на объекты созерцания сквозь "умные вещи” ( говорил, что если он научит слупоглухого ребенка пользоваться чашкой, то научит его и геометрии. Так и было) позволяет одновременно и обнажить сущности вещей и "распредметить" предметы культуры, усмотреть в них схемы объекта, сделать как бы прозрачной внешнюю, вещную оболочку и воскресить кристаллизованный в них разум, т. е. осмыслить коллективный опыт как индивидуальный и индивидуальный как коллективный. Культуру, "мир человека" Ильенков поэтому рассматривает не как внешнюю среду, к которой индивидуальное сознание должно лишь некритически адаптироваться, т. е. не как непрозрачную совокупность "табу", запретов и предписаний, но именно как прозрачную систему, в которой отражен, идеально - схематически представлен мир вне куль­туры, вне сознания. Этот момент принципиально важно учесть в виду того, что Ильенкова уже упрекали в культурно-историческом агности­цизме, утверждая, что на место специфической организации органов чувств или мозга, априорных форм чувственного созерцания и рас­судка он ставит априоризм культуры.

   В этой связи нам представляется полезным сделать одно автор­ское отступление. Социокультурные организмы по мнению ряда философов XX в. (О. Шпенглера, например), инкапсулируют сознание человека, делают "мир человека" закрытым, отгороженным и от реальности и от других социокультурных миров. Эти мыслители были бы правы, если бы "экраны" культуры, на которых начертаны схемы мышления и дей­ствия, были непрозрачны, т. е. если бы строительство культуры сос­тояло исключительно в опредмечивании, овеществлении коллективных представлений. Однако в реальности дело обстоит так, что опредмечивание предполагает обратный процесс - "распредмечивание”, обна­ружение объективного смысла культурных стереотипов в процессе контакта индивидуального разума с миром вне культуры. Если бы этого не было, если бы "яйцо" не становилось прозрачным, следо­вательно если бы сами эти стереотипы не испытывались на истин­ность, развитие культур и их взаимодействие были бы невозможны. В лучшем случае можно было бы говорить лишь об изменении, мутациях культурных "текстов", механически обусловленных внешним воздействием, но не об имманентном развитии. Но тогда сравнение раз­ных культур не пошло бы далее меланхолических констатации: в од­них культурах запрещается есть свинину, а в других не возбраня­ется кушать и человека. Одна нисколько не лучше другой. В одних верят в нейтрино, в других - в духов леса. Такова жизнь!

   Между тем любой культуре присуще самоотрицание, внутреннее беспокойство, сократово начало, "овод" сомнения. И в любой куль­туре изначально "спрятана”  склонность к протесту, к контр-культуре. Даже в любой религии сидит червь ереси. И точно так же сплошь и рядом протест вновь обретает облик культурного стереотипа, канони­ческого "текста" и затем все начинается сначала. Подробнее об этом ниже.   

   Ключом к решению загадки этого процесса является последовательно про­водившаяся Ильенковым мысль о том, что человек по природе своей есть универсальное существо, не отождествляющее себя ни с одной заранее данной программой, потенциально абсолютно пластичное, враждебное любой предначертанной схеме, будь то анатомия его тела, нейродинамические структуры, инстинкты или культурные стереотипы. Неспецифичность и незапрограммированность - сущностная специфика человека, способного в отличие от животного действовать по схемам всех вещей во Вселенной и по схемам любой культуры. Поэтому он обречен быть " протестантом". Но актуально он все же запрограмми­рован данной культурой, более того, он не может быть протестантом, не будучи благочестивым католиком и наоборот. Ведь без культурной программы он только животное (Маугли) или автомат. Это - реальное противоречие, взрывающее любое «социокультурное яйцо". Че­ловек существует не просто в культуре, но в истории, которая и есть способ движения противоречия, порождения и разрешения его. Каждый шаг истории не отдаляет нас от бытия, но приближает к нему. Прин­цип тождества мышления и бытия и есть научное выражение этого за­кона: в тенденции, в пределе мышление тождественно бытию, но оно тождественно ему и в каждом моменте истории, ибо человек способен к научению, познанию, которое в конечном счете и обусловливает смену программ.

   Если мы вновь обратимся к Платону, то увидим, что проникновение разума в объективную сущность вещей есть одновременно и погружение его в свою собственную сти­хию, в субъективное, т. е.  в объективную историю коллективного субъекта. Перед нами опять парадокс - противоречие. Собственная природа разума объективна для него. Это и обусловливает активность разума, т. е. субъективность! Не будь этой активности, что мы могли бы сказать о субъекте? Есть глубокий смысл в платоновской мысли о воспоминании душой тех идеальных образцов, которые она созерцала до своего воплощения в теле. Идея здесь оказыва­ется превращенной Формой исторической памяти. Припомним гегелевское толкование воспоминания («das Erinnerung») как самоуглубления духа – «Er-innerung».

   Тезис о том, что разум объективен для себя самого Э. Ильенков рассматривал как драгоценнейшую находку Платона и Гегеля. Правда, функциональную характеристику разума, без учета которой невозможна теория познания и логика, они выдали за субстанциональную характеристику, сведя весь драматизм проблемы тожде­ства мышления и бытия к довольно плоской и банальной мысли о самопознании мирового разума. Дальше этого, по мнению Э. Ильенкова, мировая немарксистская философия, в сущности, не пошла, доведя в XX в. эту идею до абсурда в лингвистической философии. Проблемы нет, если мыслящее познает мыслящее же. Проблема заклю­чается в понимании того, как нечто немыслящее становится мысля­щим, каким образом тело, просто тело, становится “мыслящим телом"? Слепо глухие от рождения дети - это просто тела, лишенные не только мысли, но даже животной психики. В эксперименте Соколянского - Мещерякова они на глазах становились мыслящими людьми, личностями. Один из них сегодня профессор психологии, читающий лекции студентам Московского университета. Это буквально рукотворное чудо Э. Ильенков объяснял с позиции спинозовско - марксовского понимания тождества мышление и бытия. Рукотворное потому, что и эмоции и речь формировались буквально на ощупь: на доступной высоте вывешивались скульптурные маски: «Смех», «Гнев», «Обида»… А речь формировалась руками экспериментатора, манипулировавшего губами, гортанью. Более того, сам язык рождался в ходе «совместно-разделенного делового действия» (умыться, одеться), которое постепенно «свертывалось» и превращалось в действие-символ (на стороне педагога), в действие-слово, затем в звуки - движение губ, связок гортани, языка.     

   В античной философии Э. Ильенков находит зачатки всех основных идей и проблем западноевропейской философии от схоластики до на­ших дней. В ней, как в почке растения, уже содержатся главные линии драмы мировой философии.

   Вот пример. Всеобщее, универсальное у Платона отождествляет­ся с объективным, единичное - с субъективным. Такое же понимание утвердилось и у средневековых реалистов. У номиналистов же единич­ное отождествляется с объективным, всеобщее с субъективным, исключительно с деятельностью рассудка - с абстрагированием, обобщением и фиксацией результатов в слове. Тот же подход и у эмпиризма ХУII-ХУIII вв. и  много позже – у логического атомизма. Но единичное, взятое в отрыве от всеобщего, такая же гипостазированная абстракция, как и всеоб­щее, оторванное от единичного. Противопоставление мышления и бытия по этой схеме несостоятельно, ибо резюмируется в объектных катего­риях, что прекрасно сознавал уже Аристотель. Рассечение субъектив­ного и объективного нельзя провести по линии единичное - всеобщее, ибо и то и другое - категории метафизики. Но никакой другой демаркационной границы и не предлагалось. Поэтому вся специфиче­ская гносеология сполна сводилась к диалектике единичного и все­общего, т. е. к взаимоотношению категорий бытия. Э. Ильенков нацеливает свой анализ на доказательство тождества онтологии, гносеологии и логики, утверждая, что это одно и то же - диалектика, которая и есть теория познания и логика.

   В самом деле, уже Аристотель показал, что все главные типы высказываний о сущем содержат в себе некоторую категорию, опре­деление бытия. Высказывание - это суждение ма, его активное действие. Различение явлений опыта и соотнесение их как причины и действия, количества и качества и т. п. - разве это не правила ума, не законы его? И разве даже простое выявление в действиях ума этих категорий не есть тем самым уже наука о мышлении? Раз­ве мышление физика, например, не состоит в том, чтобы находить эти связи в самих вещах, в бытии? По какому ведомству надлежит относить эти категории - по ведомству онтологии или логики? Не только Аристотель, но и Кант безоговорочно относили их к логике, вынося тем самым окончательный приговор метафизике, онтологии, противопоставлявшейся логике и гносеологии как учение о бытии учению о мышлении. Приговор Ильенков считал окончательным, обжалованию не подлежащим. Но логика у Канта имеется в виду не формальная, а содержательная. Аристотель дает перечень, Кант таблицу, Гегель систему категорий. Ну а если это все же не логика, то что же остается тогда на долю логики? Фор­мальные правила высказывающей речи, отвлекающейся от содержания мысли? Ильенков иронизировал: что же это за наука о мышлении, для которой мысль и гения и дурака подчиняется одним и тем же правилам? Хуже того, получается, что мышление ученого о вещах выстраивается по правилам одной логики, а мышление о мышлении – по правилам другой. Ло­гика науки расходится с наукой логики. Да и как же может быть иначе? Ведь ученый мыслит об объектах вне мысли, а логик намерен исследовать мысль, но без объектов в этой мысли. Тогда от мысли остается только оболочка - речь. Догма о специфике законов мышле­ния, отличающихся от законов бытия, заводит логику в тупик, где она уже перестает быть наукой о мышлении. (См.: О так называемой «специфике мышления» (к вопросу о предмете диалектической логики). Драма советской философии. Эвальд Васильевич Ильенков (Книга-диалог). М., 1997.С.183-195).

   Из сказанного следует, что решить проблему взаимоотношения мышления и бытия в рамках гносеологической схемы (мысль - бытие) принципиально невозможно. Мысль в этом случае - только абстракция, бытие - тоже. Мысль берется исключительно как нечто вне бытия, бытие же - исключительно как объект, не только вне субъекта, но и без субъекта - мир без человека. Имея перед собой объекты и высказывая суждения о них, ученый вынужден все время оглядываться назад, вспоминать о субъекте, мышлении. Действительно, физик, рассуждая о явлениях природы, вынужден оговариваться, что идеальный газ, например, абстракция, что таких объектов нет в приро­де и они существуют лишь, так сказать, пер ментем", посредством ума. Но законы, выведенные с их помощью, тем не менее, действуют в реальных газах и вполне независимо от ума. Логик же, рассуждая о мышлении, вынужден на каждом шагу использовать объектные кате­гории.