Сводка публикаций о деятельности КПРФ (стр. 3 )

Известный патологоанатом, профессор -Разведенков, несколько больше, чем наш доктор философии, «разбиравшийся» в медицине, оставил следующее описание картины неизлечимого заболевания вождя: «Как предполагают наблюдавшие Ленина врачи, при аутопсии был найден первичный склероз сосудов, так называемый склероз от изнашивания, вызвавший вторично в мозгу размягчение и кровоизлияние. Остальные органы оказались в относительной исправности и могли бы еще послужить, если бы не глубокие изменения в сосудах мозга. Судя по данным вскрытия тела , ни о каком другом характере изменений сосудов не может быть и речи, кроме свойственных перерождению их и склерозу, который развивается при преждевременном или старческом изнашивании их… Разрушения в мозгу настолько обширны, что уму непостижимо, как можно было жить с ним» [57].

Бесцеремонно вторгаться в историю болезни и личную трагедию у Славина не было ни профессиональных, ни тем более - моральных оснований. Тем самым он уподобился господину Волкогонову, который, поместив на обложку одной из своих низкопробных книжонок фотографию гения, обезображенного тяжким недугом, выставил на всеобщее обозрение собственное нравственное уродство. Но это совсем не смущает нашего «ревнителя» чистоты и добропорядочности в политике. Рискуя еще глубже увязнуть в мутном болоте бесчестия, он дает понять, что слова об отравлении нужно воспринимать не буквально, а, скорее, в метафорическом смысле: «С моей точки зрения, если Ленин не был отравлен физически, то, безусловно, его отравили духовно и политически тем, что не дали реализовать дорогие ему идеи, вошедшие в его Политическое завещание» [3, с.101]. После подобных фокусов остается лишь недоумевать: и как это Славин умудрился «проскочить» мимо такого «детективного сюжета», как покушение на жизнь Ленина в августе 1918 года?! Но не стоит особенно удивляться, если в следующем своем «опусе» он поведает нам о том, как Сталин лично пропитал ядом пули, а затем вложил пистолет в руку Фанни Каплан.

В своем «Последнем бое» Славин совершает еще целый ряд еще более головокружительных «открытий», достойных сомнительной «славы» Фоменко, Носовского и прочих псевдоученых проходимцев. Вообразите: оказывается, «по прямой санкции» Сталина проводилось расказачивание казаков на юге страны и убийство царской семьи на Урале! Эта «лапша» одного сорта с той, которую нынче навешивают на уши доверчивой публики авторы новомодных глянцевых журналов. Таким же «манером» некая госпожа Гилярова недавно раскрыла «страшную тайну» , который (вот потеха!) совсем «не умел писать» [58]! Даже беря во внимание неказистую внешность и хамоватый стиль поведения Хрущева, все же не стоило бы сводить интеллектуальные способности многолетнего главы Советского Союза к умственному уровню питекантропа.

Столь же глупо отрицать и неизбежные издержки политической деятельности Сталина, наличие у него определенных личностных черт, о которых говорилось в памятном ленинском «Письме к съезду». Но еще глупее представлять суть дела так, будто бы это – главная и единственная сторона всей его деятельности. И уж совсем за пределами исторической науки и морали находятся попытки приписать Сталину то, к чему он не имел ровным счетом никакого отношения. Причем в ход идут самые нелепые сплетни и домыслы, надерганные из книжонок весьма сомнительного свойства. Чего стоит, к примеру, писанина тщательно опекаемого спецслужбами США перебежчика Орлова под названием «Тайна сталинских преступлений», на которую частенько ссылается Славин, хорошо показала А. Кирилина в своем глубоком и интересном исследовании о [59]. Источниковедческая ценность такого рода макулатуры равна нулю.

Умению автора манипулировать цитатами мог бы позавидовать даже бывалый наперсточник. Внимательно вчитаемся в следующий отрывок из заключительного слова Сталина на XIII съезде РКП (б): «Члены партии, оторвавшиеся, видимо, от партии, возмущаются и не могут переварить того, что «какой-то шофер» будет их чистить. Таких членов партии надо воспитывать и перевоспитывать, иногда путем исключения из партии. Основное в чистке - это то, что люди такого сорта чувствуют, что есть хозяин, есть партия, которая может потребовать отчета за грехи против партии. Я думаю, что иногда, время от времени, пройтись хозяину по рядам партии с метлой в руках обязательно следовало бы» [30, т.6, с.229]. Так мыслил и говорил Сталин.

А вот какую немудреную комбинацию проделывает с этим высказыванием Славин: «Как хозяин в партии, генсек, по мнению Сталина, время от времени мог проходиться «по рядам партии с метлой в руках» [3, с.34]. Как говорится, «почувствуйте разницу»! В оригинале речь идет о том самом «шофере» - рядовом партийце - который в период «чистки» запросто может призвать к ответу обнаглевших партбюрократов и карьеристов. Славин же «ловким движением руки» выворачивает «на изнанку» весь смысл фразы и назначает главным «чистильщиком» партийных рядов Генерального секретаря. Но держать за наивных простачков можно только тех, кто не знаком с первоисточниками и не видит цели подобных проделок.

Читая Славина, частенько вспоминаешь знаменитое лермонтовское «смешались в кучу кони, люди…», тщетно силишься найти хотя бы малейшее «рациональное зерно» во многих его постулатах. В утверждении, что Сталин якобы «ненавидел старых большевиков за то, что они знали о его неблаговидной роли в революции и Гражданской войне: в частности, его участие в насильственных «эксах», в уничтожении офицеров и белоказаков, его сотрудничество с охранкой и др.» [3, с.112] нет и частицы здравого смысла. Ровным счетом, наоборот. Большинство партийцев – профессиональных революционеров - видело в нем человека понятного и близкого по духу. «Старая» большевистская гвардия и пошла за Сталиным потому, что, в отличие от «блистательных» лидеров оппозиции, он не чурался черновой работы, не допускал идейных шатаний, был уважаем за свою суровую решительность, постоянную готовность на риск и самопожертвование, за беззаветное служение делу революции. Даже Троцкий спорит со Славиным: «Что Ленин считал Сталина твердым революционером, это совершенно неоспоримо» [60, с.96]!

Особенно забавен «бородатый» анекдот о сотрудничестве молодого Сталина с полицией. Использование подобной давно прокисшей дряни говорит о том, что с аргументацией у Славина совсем худо. Впрочем, вдумчивого читателя здесь осеняет догадка, что все эти его театральные жесты, все эти его стенания вроде: «Не смейте ставить гения рядом с подонком!» - не более чем отвлекающий маневр. Далее с каждой страницей догадка превращается в твердую уверенность. Славин нарочно всех путает. На самом деле он – ярый сторонник «теории тождества двух вождей», которую «контрабандным» путем протаскивает в своей книжке! Но это не что иное, как наиподлейшее «тождество», навязываемое обществу нынешней официальной пропагандой: и Ленин, и Сталин были душителями всех гражданских свобод, свирепыми диктаторами, одинаково беспощадно подавлявшими любое инакомыслие. И тот, и другой были «тайными агентами», с той лишь разницей, что один – германской разведки, а другой – царской охранки. И тот, и другой вели крайне порочный образ жизни, шокируя «благопристойное общество» своими похождениями. И тот, и другой, наконец, были одинаково ненавидимы своими же ближайшими «приспешниками» и ликвидированы ими при первой возможности.

Согласно Славину, Ленин «требовал высылки ученых и философов» и «отдавал приказы о конфискации церковных ценностей», Сталин же «окончательно свернул революционную демократию, уничтожил полностью все виды и формы политической оппозиции режиму» и создал «сугубо тоталитарную модель государственной власти с одной партией». Выходит, что бывший заместитель директора Института истории и теории социализма ЦК КПСС, который много лет славил достижения «развитого социализма» на кафедрах общественных наук МГУ и МГПИ, подвизался нынче профессиональным подпевалой в многоголосом гнусном хоре махровых антисоветчиков и антикоммунистов.

«В последнее время в литературе стало все больше появляться фактов(!) о возможном сотрудничестве Сталина с царской охранкой», – не без восторга сообщает нам Славин [3, с.114-115]. Речь, видимо, идет о «фактах» наподобие так называемого «секретного письма» заведующего Особым отделом департамента полиции Еремина начальнику Енисейского охранного отделения Железнякову. Оно занимает видное место среди всевозможных «Велесовых книг», «Сионских протоколов», «Завещаний Петра Великого» и других порядком нашумевших мистификаций. Впервые, конечно же «по чистой случайности», эта липовая «депеша» всплыла в американском журнале «Лайф» аккурат после ХХ съезда КПСС. Но ни один уважающий себя и своего читателя зарубежный автор ни разу не опустился до цитирования подметной фальшивки. Напротив, для серьезных исследователей биографии такого вопроса вообще не существует. Не лишенный объективности Роберт Такер писал, что «отрицательный ответ на него обусловлен не только фактом полного отсутствия каких-либо доказательств столь прочных и длительных связей с полицией, но и нашей оценкой молодого Сталина как революционера» [61].

Но американский историк здесь не вполне точен. Прочная и длительная связь царской полиции со Сталиным все же имела место, если понимать под ней почти двадцатилетнее шельмование и преследование этого заклятого врага самодержавия. 25 августа 1913 года исполняющий обязанности вице-директора департамента полиции подписал следующее распоряжение на имя начальника Енисейского губернского жандармского управления: «Ввиду возможности побега из ссылки в целях возвращения к прежней партийной деятельности упомянутых в записках от 18 июня сего года за № 000 и 18 апреля сего года за № 000 Иосифа Виссарионовича Джугашвили и Якова Мовшевича Свердлова, высланных в Туруханский край под гласный надзор полиции, департамент полиции просит Ваше высокоблагородие принять меры к воспрепятствованию Джугашвили и Свердлову побега из ссылки» [45, с.11-12].

Власти отслеживали буквально каждый шаг Сталина. В марте 1914 года енисейский губернатор сообщает начальнику губернской жандармерии: « В ответ на это поручение пристав Кибиров телеграммою от 12 сего марта донес мне, что оба поименованные поднадзорные находятся налицо в крае и что меры к предупреждению их побега приняты» [45, с.13].

Уже в годы Советской власти жители поселка Курейка и поделились своими впечатлениями о пребывании Сталина в его последней, Туруханской, ссылке: «Смелый был Сталин, не боялся надзирателей. Один раз случилось так: надзирателям было велено на проверку в квартиру Сталина … ходить в день два раза: в десять часов утра и вечером. Лалетин надзиратель был грубый, прямо можно выразиться – хам. Надоедлив – страсть. Часто ходил проверять Сталина не во-время. Вошел этот Лалетин, не постучался. Сталин вскочил, взял его за пиджак, вывел к уличному порогу – и был таков Лалетин, удрал курячий сын! А перепрыгинские кричат ему вслед: «По делам, по делам, собаке – собачья почесть», а сами свистеть» [62].

Этот незатейливый эпизод, переданный сочным народным языком – лучший ответ фальсификаторам истории большевизма. Их россказни об агентах немецкой разведки и российской охранки, о запломбированных вагонах и кайзеровских миллионах, неминуемо заводят всех любителей исторической конспирологии в логический тупик. Что же это были за «агенты» такие, главным результатом «разрушительной» деятельности которых стала мощнейшая мировая держава?

То, что сознанием Славина давно завладели химеры начинаешь подозревать, когда наталкиваешься в его произведениях на такого рода сентенции: «Сталин … был ленив и нерешителен особенно при крутых поворотах истории. Он, как правило, всегда шел за событиями, выжидая, куда они окончательно повернутся» [3, с.69]. Химеричность авторского мышления проступает с еще большей ясностью, когда он, забываясь, пускается в повторы: «Ошибки Сталина…были прямым следствием его неспособности предвидеть и понимать ход истории» [3, с.91]. Можно ли без гомерического хохота воспринимать такие заявления?! Славин, очевидно, Сталина с кем-то спутал. И, вероятнее всего, с тем персонажем, в фонде которого нынче трудится. С точки зрения одного бывшего члена Политбюро ЦК КПСС, «Горбачев по натуре, по характеру не мог быть подлинным главой государства… Способность и готовность взять на себя личную ответственность за принятие и осуществление решений должны быть неотъемлемыми качествами подлинного лидера. У Горбачева, к сожалению, они отсутствовали начисто… Помните, писал о его яростных возражениях тем, кто требовал четкой, конкретной программы действий? В том-то и дело, что он ее не имел и иметь не хотел. Его вела импровизация, а она всегда подвержена влияниям со стороны» [63].

Из-за сталинской «лени» и «нерешительности» страна прирастила свою территорию на 719 тысяч квадратных километров, построила сотни новых городов и поселков, практически с нуля создала промышленность, имела солидный золотовалютный запас, покончила с поголовной безграмотностью и бескультурьем, получила передовую по тем временам науку и оснащенную ядерным оружием армию.

А что осталось после «пятилетки реформ» нынешнего славинского «шефа»? Кровоточащие «обрубки» бывших союзных республик, огромное кладбище жертв межнациональной резни и криминальных разборок, экономическая разруха, всеобщие апатия, ненависть и безысходность. Вряд ли таким виделось будущее Советского Союза …

Хорошо забытое старое

Итак, «грузинское дело», по версии Славина, «должно было разрешиться на XII съезде РКП (б) восстановлением ленинской линии в национальном вопросе, снятием Сталина» [3, с.50]. И что же дальше? 

Славин утверждает, что «еще при жизни Ленина начала меняться расстановка сил в руководстве РКП (б): Троцкий, с которым Ленин установил своеобразный блок в борьбе против Сталина и его ошибочной политики, фактически остается в Политбюро в одиночестве» [3, с.51]. Чтобы еще больше укрепить читателя в этом выводе, о «нерушимом» блоке напоминается неоднократно: «Ленин всегда доводил свою борьбу до логического конца. Сознавая негативные последствия своей болезни, он устанавливает в конце 1922 года блок с Троцким, который сразу дает позитивные результаты…» [3, с.70]. Или «его ( – И. М.) оценка была бы предельно критичной по отношению к Сталину и, напротив, благоприятной для позиции Троцкого, с которым он год назад заключил блок против Сталина» [3, с.89]. 

И уж вовсе не должно оставить ни малейших сомнений, по замыслу автора, цитирование записки , адресованной 29 января 1924 года. Однако чтобы незадачливый читатель все же ненароком не сбился с правильного курса, выводы Славин предпочитает делать за него сам: «Именно в это время начинается долгая политическая борьба между Сталиным и Троцким, длившаяся вплоть до насильственной смерти последнего. Троцкий в этой борьбе пытался опираться на ленинские идеи и партийные традиции, сложившиеся при жизни основателя Советского государства» [3, с.90]. Таким образом, двух мнений здесь быть не может: Ленин видел своим идейным и политическим преемником только Троцкого, и никого другого. 

Но в данном случае Б. Славин снова не прав. Не прав и Е. Плимак, утверждавший, что «на этом посту – это ясно видно из его записей – он (Ленин – И. М.) не хотел бы видеть ни Сталина, ни Троцкого» [64]. Многие исследователи неизбежно попадали в порочный круг, как только самоуверенно пытались «назначить» в преемники Ленину того или иного члена высшего партийного руководства, упомянутого в «политическом завещании». Ведь каждая строка «Письма к съезду» пронизана тревогой за «обеспечение устойчивости ЦК», буквально кричит о предотвращении грядущей опасности раскола. Сохранение идейного и организационного единства партии – вот что было тогда главным предметом ленинских размышлений, а вовсе не поиск некоего «мифического» преемника.

Именно по этой причине в «Письме» всплывает фамилия Троцкого. И дело здесь не только в длинной чреде идейных столкновений Троцкого с Лениным, которыми так богата дооктябрьская история российской социал-демократии. Не имеет смысла еще раз приводить хлесткие эпитеты, которыми они наделяли друг друга в пылу полемики. Характеристики эти давно стали хрестоматийными. Но и совсем незадолго до описываемых Славиным событий, в марте 1921 года, их отношения были настолько «теплыми», что Ленину, не на шутку встревоженному за исход Х съезда РКП (б), пришлось в экстренном порядке «сколачивать» антитроцкистскую группу.

вспоминал об этом так: «После первых двух дней работы съезда меня неожиданно вызвали в Кремль на какое-то совещание к Ленину… Ленин начал с объяснения цели совещания… Есть опасность, что приняв правильное решение и отвергнув фракционную деятельность, съезд может избрать ЦК, примерно, в том же составе, что и на предыдущем съезде. В результате в ЦК попадет много сторонников Троцкого и может случиться так, что они лишат Центральный Комитет возможности деловой работы, будут затевать споры по любому вопросу, углублять разногласия, и вскоре ЦК снова окажется в положении фактического раскола…

Нужно избрать в состав ЦК действительно пролетарские элементы… У оппозиции есть верхушка бюрократическая, но есть и значительная масса рабочих, искренних людей, которые в силу трудностей, переживаемых нашей партией и страной, поддаются колебаниям. И нужно создать условия, которые не отталкивали бы их от нашей партии…

Но как добиться, чтобы съезд избрал подходящий состав ЦК, продолжал Ленин. Без должной подготовки и организации этого не достичь… Поэтому сегодня необходимо договориться о том, чтобы каждому поработать в своих делегациях, разъяснить необходимость поддержки выдвигаемых нами кандидатур и отказать в поддержке нежелательных кандидатур. А главное – надо созвать совещание всех делегатов съезда, которые избраны по «платформе десяти». <…>

Сталин подал реплику, что созыв совещания делегатов, избранных по «платформе десяти», будет использован троцкистами и другими оппозиционерами для обвинения нас во фракционности и наши действия могут быть неправильно истолкованы съездом.

Ленин, добродушно улыбаясь, шутливо сказал Сталину: что я слышу от старого заядлого фракционера?! Даже он сомневается в необходимости созыва совещания делегатов, стоящих на «платформе десяти»! Вы должны знать, что Троцкий давно собирает сторонников своей платформы, да и сейчас, пока мы с вами разговариваем здесь, наверное, собрал свою фракцию» [54, с.135-139].

Отметим для себя ленинский тезис о «бюрократической верхушке», сосредоточенной в рядах троцкистской оппозиции. Давно пора навсегда распрощаться с популярной в определенных кругах байкой про то, как против ставленника бюрократического аппарата Сталина выступил Троцкий, глашатай и вождь партийных «низов», и, прежде всего, наиболее квалифицированной и сознательной прослойки рабочего класса. «Верхушечный» характер троцкизма, его непролетарскую классовую сущность Ленин вскрыл еще в отчете о политической деятельности Центрального Комитета X съезду партии, подчеркнув, что «за одни платформы голосовали по преимуществу «верхи» партии» [26, т.43, с.15]. А в одной из последних статей он выделил такие составляющие «политической физиономии» Л. Троцкого как «борьба против ЦК в связи с вопросом об НКПС», «чрезмерная самоуверенность и увлечение чисто административной стороной дела», и, наконец, как окончательный приговор, «небольшевизм» [26, т.45, с.344].

Эти ленинские выводы, как нельзя лучше, иллюстрирует и персональный состав «подписантов» так называемого «заявления 46-ти», направленного в Политбюро ЦК РКП (б) 15 октября 1923 года. В нем декларировалось, что «партия подменена подобранным чиновничьим аппаратом, который … грозит оказаться совершенно несостоятельным перед лицом надвигающихся серьезных событий» [30, т.10, с.162-163]. Но достаточно и беглого взгляда на «послужные списки» лиц, входивших в «ближний круг» Троцкого, чтобы уразуметь, в чьих руках находился фактически весь государственный аппарат.

работал на постах заместителя председателя Высшего Совета народного хозяйства РСФСР, председателя ЦК Союза строителей, а затем и – председателя Малого Совнаркома РСФСР. поочередно занимал должности председателя финансового комитета Совнаркома РСФСР, председателя Главпрофобра Народного комиссариата просвещения, заместителя председателя Главконцесскома. был заместителем наркома земледелия РСФСР, заместителем председателя ВСНХ СССР, членом Президиума Госплана СССР, управляющим ЦСУ СССР. трудился в рангах начальника Главного управления топливной промышленности ВСНХ, заместителя председателя Госплана РСФСР, зампреда ВСНХ СССР, председателя Главного концессионного комитета. возглавлял Совнарком Украины, Полпредство СССР во Франции, входил в число заместителей Народного комиссара иностранных дел СССР. работал заместителем Главного комиссара Народного банка, Наркомом финансов РСФСР, замнаркома иностранных дел СССР. замещал председателя Северо-Западного СНК, затем - председателя ВСНХ РСФСР, руководил Наркоматом почт и телеграфов СССР. являлся заместителем Наркома труда, председателем Главного комитета по проведению всеобщей трудовой повинности при Совете труда и обороны РСФСР, начальником Политуправления Реввоенсовета Республики, комиссаром Главного управления путей сообщения НКПС РСФСР. назначалась заместителем наркома просвещения РСФСР, председателем Главпрофобра Наркомпроса РСФСР, Наркомом финансов РСФСР.

Суть политического противостояния начала двадцатых годов сводилась вовсе не к борьбе революционного рабочего класса против засилья переродившейся «сталинской» контрреволюционной бюрократии. Дабы отвести сходные обвинения в свой собственный адрес, во фронтальную атаку на партийный аппарат отнюдь не пролетарские слои повела верхушка другого аппарата – советского. «Расцвет главкократии явился необходимым этапом в развитии социалистического хозяйства… Мы создали и создаем не нечто случайное и вредное, а нечто необходимое, именно - административно-хозяйственную советскую бюрократию, без которой не может существовать государство, доколе оно остается государством, т. е. в нынешнюю переходную эпоху к коммунизму» [65]. Это не Калинин и не Каганович. В 1921 году так замечательно писал не кто иной, как Лев Давидович Троцкий!

О том, каким в действительности было отношение Ленина к Троцкому и его присным, красноречиво говорит и небольшая зарисовка из зала заседания Пленума ЦК РКП (б) 1921 года, на котором обсуждались разработанные тезисы по вопросам хозяйственного строительства: «Большой стол. Ленин сидит на корешке, ну как назвать, на узкой части, я рядом с ним, с правой стороны, потому что на меня, как на Секретаря ЦК, было возложено редактирование всех постановлений… А напротив меня через несколько человек Троцкий сидит. Я его очень хорошо вижу, и он меня видит, Ленин мне пишет записку: «Будете выступать – выступайте как можно резче против Троцкого! Записку порвите». Когда дошла до меня очередь, я стал костить Троцкого во всю Ивановскую, сравнивал его с Вандервельде, социал-демократом, лидером II Интернационала… А тот, конечно, видел нашу застольную переписку с Лениным и снова взял слово: «На каждое дело есть свой Молотов!» - и стал по мне колотить так рассерженно, со злобой. А Ленину это и нужно было. Он выступил, поддержал Смилгу, разгромил Троцкого и вбил клин в лагерь троцкистов» [39, с.201-202].

Совершенно напрасно Славин так часто ссылается и на . В частности - на ее записку, переданную Троцкому через несколько дней после смерти Ленина. Опровергая досужие разговоры вокруг этого, довольно эмоционального по тону, послания, она сама расставила все точки над «i»: «Троцкий не мог, конечно вывести из него того заключения, что В. И. считал его своим заместителем или думал, что тов. Троцкий наиболее правильно понимает его взгляды. Ничего подобного я не могла писать» [66].

Вообще Славин со свойственной ему увлеченностью сильно преувеличил симпатии Крупской к Троцкому и всей его группе. Как наиболее преданный и близкий Ленину человек, она-то уж точно не могла не знать о некоем «политическом блоке», заключенном вождем партии с его будущим «преемником». Но существование такого тайного «блока» почему-то не помешало ей резко раскритиковать в «Правде» от 3 января 1924 года совершенно чуждое ленинским взглядам заигрывание Троцкого с молодым поколением: «Тов. Троцкий в своей статье «Новый курс» (№ 000 «Правды»), говоря о социальном составе нашей партии, указывает на то, что только 1/6 часть партии работает у станка… Этот удельный вес 1/6 недооценивает группа демократического централизма, которая центр тяжести вопроса видит не в том, как обеспечить этой 1/6 достаточное влияние на партию, а в том, чтобы обеспечить права любому члену партии, которая ставит весь вопрос на слишком формальную – чуждую нашей партии – почву.

Необходимость ориентировать, в первую очередь, на рабочих от станка, на рабочую массу забывает т. Троцкий, когда он призывает партию ориентироваться на молодежь» [67].

Подводя итог пережитому, Надежда Константиновна могла с полным на то основанием выразить колоссальное различие между ленинизмом и троцкизмом в понимании самой сути социализма следующими словами: «Строительство социализма – не только строительство хозяйственное; экономика – только база строительства социализма, основа, предпосылка, а гвоздь строительства социализма – перестройка по-новому всей общественной ткани, перестройка на основе социалистического революционного демократизма.

Это, пожалуй, то, что всего глубже разделяло все время Ленина и Троцкого. Троцкий не понимал демократического духа, демократических основ строительства социализма, процесса переорганизации всего жизненного уклада масс» [27, с.255].

Если и можно говорить о каком-либо созданном Лениным в последние годы жизни политическом «блоке», так это о антитроцкистской «платформе десяти», оформившийся во время внутрипартийной дискуссии о профсоюзах. В 1920 году к числу приверженцев этой платформы относили себя чуть больше половины членов ЦК РКП (б): , , . Но круг ее сторонников постепенно расширялся.

Для полной ясности процитируем еще один эпизод из памятных записок Микояна, который достаточно красноречиво характеризует обстановку, сложившуюся в партии к началу болезни : «В начале 1922 года меня вызвали из Нижнего Новгорода в ЦК, не сообщив о причине… Сталин принял меня приветливо. Сказал, что он вызвал меня по поручению Ленина. Речь идет о подготовке к очередному, XI съезду партии… Главная опасность может идти от Троцкого и его сторонников… При отсутствии платформ и разногласий делегаты будут давать свои голоса за кандидатов в центральные органы партии по соображениям только персональных достоинств, предавая забвению прошлые принципиальные разногласия. И если в таких условиях в ЦК будет избрано относительно много бывших троцкистов, то это будет представлять опасность для работы ЦК после того, как съезд разойдется. Потом Троцкий может поднять голову, вызвать разногласия в ЦК, мешать тому, чтобы партия под руководством Ленина сосредоточилась целиком на положительной работе, может начать борьбу против Центрального Комитета…

Мы опасаемся, что из Сибири может приехать много делегатов-троцкистов. Поэтому Ленин поручил мне все это сказать вам, и, если вы согласны с этим, не поедете ли в Ново-Николаевск (Новосибирск) к Лашевичу – передать от имени Ленина все, что я вам сказал. Я без колебаний заявил, что понимаю, согласен с этим и готов поехать в Сибирь с этим поручением… Я собрался было уходить, как вдруг тихо открывается дверь (это было вечером, уже темнело) – и входит Ленин, в пальто и кепке. Поздоровался и, улыбаясь, смотря на Сталина и на меня, в шутку, с присущим ему одному прищуром глаз, сказал: «Вы свои кавказские разногласия обсуждаете?». Сталин ответил, что он передал мне все, что было условлено, и что я согласен во всем и поеду через день к Лашевичу. Я был смущен этой неожиданной встречей с Лениным и поторопился уйти, попрощавшись с Лениным и Сталиным» [54, с.194-196].

Все новое есть хорошо забытое старое. В справедливости этой народной поговорки лишний раз убеждаешься, когда видишь желание Славина всеми правдами и неправдами воскресить легенду о том, как в противовес «лентяю» и «беспринципному недоучке» Сталину, Ленин, подразумевая кандидатуру Троцкого, подыскивал на высший государственный и партийный пост более образованного, идейно твердого и деловитого человека. Помните: «Ленин был человеком идеи, Сталин – прагматиком, Ленин - работоспособен и решителен в любых сложных ситуациях, Сталин, напротив, был ленив и нерешителен…»? Хотя, к сведению Славина, относительно деловых качеств Сталина в ленинском «Письме к съезду» не было сказано ни единого худого слова. Жесткой критике подвергалась лишь такая черта характера Генсека, как грубость.

Нелишним будет здесь заметить, что вплоть до избрания в апреле 1922 года главой секретариата ЦК РКП (б) Сталин одновременно руководил работой двух сложнейших наркоматов – по делам национальностей и рабоче-крестьянской инспекцией. Ленин, как председатель правительства, был вполне доволен его работой на этих постах и давал ей весьма лестные характеристики: «Вот Преображенский здесь легко бросал, что Сталин в двух комиссариатах. А кто не грешен из нас? Кто не брал несколько обязанностей сразу? Да и как можно делать иначе? Что мы можем сейчас сделать, чтобы было обеспечено существующее положение в Наркомнаце, чтобы разбираться со всеми туркестанскими, кавказскими и проч. вопросами? Ведь это политические вопросы! … Мы их разрешаем, и нам нужно, чтобы у нас был человек, к которому любой из представителей наций мог бы подойти и подробно рассказать, в чем дело. Где его разыскать? Я думаю, и т. Преображенский не мог бы назвать другой кандидатуры, кроме т. Сталина. То же относительно Рабкрина. Дело гигантское. Но для того, чтобы уметь обращаться с проверкой, нужно, чтобы во главе стоял человек с авторитетом, иначе мы погрязнем, потонем в мелких интригах» [68].

, отказавшему в организаторских способностях и трудолюбии, весьма полезно было бы ознакомиться с одним прелюбопытнейшим письмецом, полученным в октябре 1919 года. Написавший его советовал в срочном порядке найти «организатора-техника», способного стать достойным помощником главе правительства, который в основном был поглощен стратегией развития страны и партии, в решении конкретных практических задач. «Организационную разруху» он предлагал ликвидировать, учредив «организационную диктатуру из трех членов Ц. К., наиболее известных в качестве организаторов». «Оставив в стороне личные симпатии и антипатии, соображения внешнего почета», по мнению автора письма, «эту тройку можно образовать только из Сталина, Серебрякова и Крестинского (с заменой одного Дзержинским)» [69]. Как видно, фамилия Троцкого среди тех, кто способен исправить критическую ситуацию, не называется. Это тем более удивительно, что написал данное письмо Н. Осинский (Валериан Оболенский), впоследствии - один из идеологов троцкистской «платформы сорока шести». И для такой позиции у него имелись веские основания. Стоит лишь вкратце упомянуть некоторые трудовые «достижения» Троцкого, «блок» Ленина с которым, по мнению Славина, сразу дал «позитивные результаты».

По утверждению , который в 1922 году был избран председателем ЦК профсоюза железнодорожников, «Троцкий и Емшанов ничего существенного не сделали для восстановления сильно разрушенного транспорта. Поэтому Ленин настоял, чтобы Дзержинский перешел в НКПС с сохранением за ним руководства работой ЧК» [70, с.151]. Иными словами, наследие «работящего» Троцкого, совсем недолго побывшего Наркомом путей сообщения, пришлось «разгребать» другим. Стоит ли удивляться тому, что еще одно его «детище» - проект «трудовых армий» (эдакая «аракчеевщина по-советски») - не успев, как следует, начаться, потерпел полный крах?

11 сентября 1922 года Ленин, всерьез обеспокоенный положением дел в правительстве, направляет следующее письмо на имя Сталина для членов Политбюро: «Ввиду того, что т. Рыков получил отпуск с приезда Цюрупы (приезд ожидается 20.IX), а мне врачи обещают (конечно, лишь на случай, что ничего худого не будет) возвращение на работу (вначале очень умеренную) к 1.Х., я думаю, что на одного т. Цюрупу взваливать всю текущую работу невозможно, и предлагаю назначить еще двух замов (зампред СНК и зампред СТО), именно: т. Троцкого и Каменева. Распределить между ними работу при участии моем и, разумеется, политбюро, как высшей инстанции» [71, с.548-549].

Результатом рассмотрения ленинского письма стало поименное голосование по телефону:

«1) «За» (Сталин).

2) «Категорически отказываюсь» (Троцкий).

3) «за» (Рыков).

4) «воздерживаюсь» (Томский).

5) «не возражаю» (Калинин).

6) «воздерживаюсь» (Каменев)» [71, с.549].

Политбюро оставалось лишь «с сожалением констатировать категорический отказ т. Троцкого», отказ от так нелюбимой им конкретной, черновой работы. «Ленину нужны были послушные практические помощники. Для такой роли я не годился», - с неприкрытой циничной издевкой писал по этому поводу Троцкий в своей автобиографии [72, с.454].

«Его высокомерие доходило до того, что будучи членом Политбюро ЦК, он приходил на заседание с толстым томом словаря иностранных слов, и, уткнувшись в него, не обращал внимания на происходящее обсуждение», - вспоминал бывший секретарь ЦК РКП (б) [70, с.154]. По другим сведениям, на заседаниях Политбюро и Совнаркома Троцкий обычно читал французские романы. Воистину не позавидуешь тому государству, эстафета управления которым перешла бы от Ленина, попросту «сгоревшего» на своем рабочем месте, к такому вот «труженику»!

Не делает ошибок, как известно, лишь тот, кто ничего не делает. Сталин ошибался неоднократно. Все его просчеты общеизвестны, тем более, что их с необычайной дотошностью «коллекционировал» Троцкий: «Тов. Сталин после Февральской революции проводил ложную тактику (в своей статье в «Правде» и в резолюции об условной поддержке временного правительства), которую Ленин назвал каутскианским уклоном. В национальном вопросе, в вопросе о монополии внешней торговли, в вопросе о диктатуре партии и в других вопросах тов. Сталин совершал позже важные ошибки» [73, с.98-99].

Безусловно, Сталин совершал, но имел мужество публично признавать свои ошибки. «Вот, например, тов. Троцкий говорит, что я допустил одно время ошибку по части монополии внешней торговли. Это верно… Но я не настаивал на своей ошибке и после переговоров с Лениным незамедлительно исправил ее», - парировал он одно из самых расхожих обвинений оппонентов [73, с.303].

Даже находясь на вершине власти, когда каждому его слову придавалось значение научного закона, Сталин никогда не опускался до вымарывания из своих трудов прежних лет признаний собственной неправоты. Так, раскрывая сущность редакционной политики большевистской «Правды» сразу после февральской революции 1917 года, он подчеркивал, что в целом «это была глубоко ошибочная позиция, ибо она плодила пацифистские иллюзии, лила воду на мельницу оборончества и затрудняла революционное воспитание масс. Эту ошибочную позицию я разделял тогда с другими товарищами по партии и отказался от нее полностью лишь в середине апреля, присоединившись к тезисам Ленина» [30, т.6, с.333]. В неизменном виде этот абзац был включен в собрание сочинений, печатание которого началось сразу после Великой Отечественной войны. Или взять знаменитую сталинскую речь о русском народе, произнесенную в победном 1945 году по случаю праздничного приема в Кремле. Несмотря на обильное славословие соратников, он честно признал, что «у нашего правительства было немало ошибок» [74].