Пока я спал, лошадка была отловлена и запряжена в двуколку, все наше имущество увязано под брезентом.
Не спеша, наш отряд двинулся в сторону перевала. Дорога сделалась совсем трудно проходимой – камень на камне. Наша телега-двуколка не имеет рессор-амортизаторов, поэтому у меня тихо ноет душа за инструмент, собьются паутины в объективах, сдвинутся линзы в нарезных гнездах. Хуже всего, что дорога имеет наклон влево, градусов этак на 10-15, того и гляди – опрокинется наша тележка вместе с Карюхой.
Я шел впереди, выбирая наиболее проходимый для телеги путь, за мной Сергей Степанович вел Карюху за поводок узды, а Маруся правила, сидя перед бочкой, неудобно заложив ноги. Наверное со стороны мы выглядели неуклюжими насекомыми, попавшими неожиданно на бесконечную каменную россыпь где-то на другой планете…
- Не могу больше, – взмолилась Маруся, – все внутренности отколотило, пойду пешком, буду придерживать бочку на всякий случай.
Пришлось остановиться, снять с телеги Марусю, у которой совсем затекли ноги. Вожжу я захлестнул за крепление бочки, взял у СС поводок, а его попросил страховать с левой стороны бочку. А Маруся пусть идет сама, свободным строем, да и растрясло ее, наверное, уже до предела.
Осторожность и бдительность, по сути своей, коварные вещи – они верно служат человеку, пока он о них думает ежесекундно; но вкрадывается в сознание вера в везение, расслабленность от самонадеянности – и тогда осторожность покидает человека, а риском он управлять не умеет – не все от него зависит.
И тогда оступается лошадь, которой я выбрал оптимальных ход, резко накреняется бочка при разболтавшемся креплении, СС уже на лету хватает бочку с хрупкими капризными приборами, но она все же вместе с ним падает и ударяется о камни.
Тут бы остановиться, проверить, все ли цело, что стряхнулось, сбилось, но мы продолжаем путь. Правда, весь инструмент теперь поехал в рюкзаке на моей спине…
- Видите, расцветает розовая наковальня на небе, может краем грозы полоснуть нас основательно, а мы должны придти на прииск Вангаш, найти засветло жилье на пару дней, проверить состояние инструмента, – и все это назидательно и нудно доказывал мне СС, хотя вернее было убеждать порядком уставших Карюху и Марусю-Бирюсу. Я же, в свою очередь, начал рассуждать специально для СС о вреде разгильдяйства вообще, а в условиях экспедиции – особенно.
- Вы знаете, что экспедиция Георгия Седова погибла из-за отсутствия примусных иголок? Кто-то не положил их в нужном количестве в снаряжение… Экспедиция Федосеева среди летнего сезона вынуждена была покинуть Саяны, так как с приподнятого на два метра на сваях лабаза кто-то не сбросил лестницу, и медведь разорил лабаз – съел, что мог, а испортил все, что было зимой завезено и припасено для летних картографических работ…
Хоть бы мне не упасть на этой бесконечной каменной россыпи… Без инструмента геодезист – ничто. Инструктируя и наставляя меня на новую неожиданную работу, Сергей Степанович еще в Южно-Енисейске мне говорил, что человек – лучшее творение Бога, а теодолит – лучшее создание человека, и, если они преданы друг другу и понимают свое дело, быть процветанию на земле! Святое дело – хранить достоинство человека и не калечить инструмент, это должно быть освоено, как клятва, каждым, кто случайно или сознательно идет в прекрасную профессию геодезиста. Раньше на Руси была уважаемая профессия – землемер; это был специалист широкого профиля – сразу и геодезист, и топограф, и техник, и инженер. Но мой рассказ будет о теодолите, о его разновидностях, о его приключениях в таежных экспедициях.
Это из нашего будущего опыта трехлетней совместной работы с инженером Кузьминым.
Был у нас с Сергеем Степановичем «ТА» – теодолит артиллерии, забракованный военным ведомством, вероятно, из-за тяжелого веса. Наши специалисты, тоже по той же причине не привлекли его к делу. Вы помните, дорогой читатель, что самое безопасное место для теодолита в условиях экспедиции – это спина геодезиста.
Из склада экспедиции «ТА» переселился на мою спину в результате жребия.
Нам предстояло сделать срочную работу в условиях морозного декабря – отнаблюдение пунктов 4-го класса с привязкой к знакам полигонометрии. Инженер выставил из склада на мороз три инструмента. Было минус восемнадцать. «Геофизика» и «Вильд» отказывались работать – застывала смазка движущихся деталей. Для «ТА» этот морозец оказался по плечу. Нам не очень-то хотелось лазать по глубокому снегу на морозе, но заказчик просил, а наша экспедиция обещала сделать работу в любых условиях.
- Этот инструмент не был ни у кого в работе, – предупреждал меня Сергей Степанович, – будь аккуратен.
Так мы оказались в районе верховий рек Шааргана и Удерея. Названия нашего базового поселка я как-то не запомнил. Условия были вполне нормальные для зимы. Из теплой избы мы выходили еще затемно и выполняли подготовительные работы: расчищали от снега площадку под пирамиды, чистили от снега и льда металлическую марку с крестообразной риской; костерок для записатора должен находится не ближе 6-7 метров от центра наблюдения и инструмента. К костру нужна хорошая тропинка в снегу, по которой будет бегать СС, отогревать кончики пальцев в специальных полуоткрытых перчатках. После этих приготовлений, пока СС устанавливал над центром тяжелую треногу, я бежал к нашей избушке и брал на спину большой рюкзак, где, завернутый в ватный спальный мешок, отсиживался в тепле «ТА».
Теплый инструмент легко отцентрировать даже на большом морозе. Термометр, вывешенный на ножке пирамиды, показывал минус 26. Всходило красное от мороза солнце, открывалась слабая видимость на прилегающие пункты.
Дрова для костерка я тоже приносил в рюкзаке – три лиственничных полена, пучок лучин, бересты как можно больше и еще старых газет. Был у меня и флакон с бензином, для надежности оживления костра. Трудным делом оказалось измерение редукции. Тут придется сделать небольшое пояснение: визирный снаряд на вершине пирамиды и риска на металлической марке верхнего бетонного центра должны находиться на одной вертикали. Если деревянную пирамиду повело, искривило морозами и жаркими летними днями, то получается отклонение от вертикали – вот это отклонение, в градусах, минутах, секундах и называется редукцией. Для этого теодолит выставляется в трех разных точках от пирамиды, примерно метрах в десяти – пятнадцати, и ведутся отсчеты. Пока СС ставит теодолит на той же тяжелой треноге, я готовлю редукционный лист – он прикреплен к специальному планшету, установленному над крестиком металлической марки. На морозе, уже без всякого подогрева, эта работа представляется невыполнимой.
Почти весь месяц стояли морозы под 30 градусов, а мы все же отнаблюдали этот ряд и сделали привязки к пунктам полигонометрии. План выполнили на триста процентов, как будто и не было морозных дней, за которые идет оплата уже по специальному коэффициенту. Как сказал наш парторг дядя Яша, товарищи сделали хороший трудовой подарок Родине к Новому году. Но представители заказчика подвергли нашу работу сомнению и предложили сделать экспертизу в полевых условиях, не откладывая дела в долгий ящик. По предложению заказчика был выбран выходной день с морозом в тридцать пять градусов, но без даже слабого ветерка. Сторону заказчика представлял главный инженер золотоприискового комбината и три маркшейдера этого управления.
Нужно было провести при этой комиссии повторные приемы наблюдения и уложиться примерно в то же время, что было у нас записано в полевых журналах. Пункт выбрали сами заказчики. Они же ради «сугреву» предложили нам выпить разведенного спирта. Это мы отклонили как легкую провокацию.
Пока наше начальство и заказчики рассыпались в колких любезностях, я установил треногу под пирамидой и, к приходу комиссии, зачистил все тропинки и площадки для снятия редукции. Костра я не разводил. Пока СС замерял четыре направления на соседние пирамиды в два приема, я записывал карандашом все данные в новую тетрадку. Мой полевой журнал держали при себе заказчики – я так и не понял – зачем. Не дошло дело до снятия редукции, как уважаемая комиссия попросила сделать перерыв. Мы с СС не соглашались – может все же отказать инструмент, который до сих пор работал безотказно.
От замеров редукции отказались по просьбе заказчика.
Акт этой нелепой экспертизы решили составить в теплой избушке, где хозяйка обещала сварить картошку и оттаять тарелку квашеной капусты по нашей просьбе.
Но все же маркшейдеры пожелали покрутить настройку окуляров, посмотреть отчеты лимба и алидады.
- Пожалуйста, не дышите на объективы, – попросил я, но довольно резко. Главный маркшейдер что-то хотел сказать, но промолчал... и затуманил объектив трубы, короче, вывел инструмент из строя. Когда мы шли к избушке, маркшейдер, хлопнув меня по спине, извинился и попросил объяснить, как это инженер Кузьмин может не дышать на объективы.
- А Вы видели, какой у него нос?
- Не понял, или Вы шутите? – спросил маркшейдер.
- Нет, я не шучу, придем в избушку, попьем чаю, я объясню в спокойной обстановке, почему мы в актированные дни перевыполняем норму.
Пришлось нам в тесноте избушки выставить на треноге ТА и доказывать, почему он работает и в жару, и в холод одинаково хорошо, почему традиционные латунные поверхности покрыты тончайшим слоем стали с добавлением титана. Такие контактные поверхности не требуют смазки – она, смазка, даже вредна, так как густеет уже ниже десяти градусов.
- Но! Есть один секрет фирмы, – сказал инженер Кузьмин, – это в технических свойствах смазочных масел. Наш теодолит изготовлен по заказу военведа, значит, что-то должно быть засекречено.
Сергей Степанович извлек из футляра теодолита пробирочку, величиной с мизинец, наполненную светлым коричнево-розовым составом.
Это масло не густеет при низких температурах и не высыхает при повышенных – вот и двигаются, и вращаются наши трубы и цилиндры в любую погоду.
- С таким инструментом можно все нормативы и расценки испортить! – сказал с улыбкой маркшейдер, – вот и перевести бы наше оснащение на этот инструмент.
- Военвед забраковал эту модель. Она больше не выпускается, – вздохнул Кузьмин, – так что на фронте наша инженерно-артиллерийская разведка мучается с замерзающей при минус пятнадцать «Геофизикой».
Пока хозяйка и один из представителей заказчика готовили обед, решили составить акт экспертизы.
Поскольку время военное, то и совещание решили провести на военный манер: главный и старший дает выступить всем присутствующим, скажем, по минуте. Начинают с младшего по званию. Попереглядывалась комиссия и остановились на мне:
- Я думаю, что этот акт не нужен, как и не нужна была экспертиза. Заказчик не доверял – теперь поверил. Отчеты наши и счета есть у заказчика – пусть платят и дело решено. А то, что познакомились поближе – это хорошо. Думаю, что «сугрев» теперь будет уместен, если помните, утром нам предлагали...
Дело в том, что через год этот самый ТА переставал работать при минус 12.
- Не тянет ваш хваленый, – жаловался мне техник Григорьев.
Попытались разобраться. Оказалось, что то морозоустойчивое масло исчезло, испарилось со склада из замкнутого ящика, а инструмент был забит минеральным маслом для швейных машин. И подумалось мне тогда, что все наши беды, неудачи и потери на девяносто процентов – от разгильдяйства нашего собственного, доморощенного...
Пока я вам рассказывал про ТА, дорога стала спускаться с перевала в долину реки Вангаш, и мы с инженером СС стали присматриваться к ее левобережным высотам, где, возможно, поднимутся над тайгой наши белые сигнальные флаги. Дорога выровнялась и превратилась в нормальную колею, видно когда-то здесь проходил трактор. Можно было не вести Карюху за повод, а передать управление Марусе, которая теперь, свесив ноги у хвоста лошади, сидела в передке двуколки и безразлично похлопывала вожжей по крупу послушной коняги.
Чем ниже к Вангашу спускалась дорога, тем чаще стали попадаться следы деятельности человека – старые ручные отвалы золотодобытчиков. Показалась и совершенно новая изгородь вокруг стога сена. Мы шли с Сергеем Степановичем метров так на 40 впереди повозки, когда услышали крик Марии, и, оглянувшись, увидели скачущую Карюху; конечно, мы растерялись, и я, как та знаменитая некрасовская крестьянская баба, кинулся наперерез хрипящему животному и остановил этот цирк.
- Где ружье, Василич, стреляй, медведь...
Действительно, совсем недалеко от дороги стоял на задних лапах молодой испуганный медведь... Карюха рвалась вперед, прочь от звериного запаха, и удержать я ее не смог – острая боль в руке словно отняла у меня силы и способность что-то решать.
Медведь через плечо как бы повалился на землю, и мы увидели уже за деревьями его мелькающий зад.
- Не шуми, не бойся, иди к лошади, видишь – уперлась оглоблями в деревья, – совершенно спокойно говорил Сергей Степанович, – и Маруся побежала успокаивать лошадку.
Я присел у дороги. Кружилась голова, тошнило, даже слезы навернулись…
- Ну вот! – успокаивал и меня СС, – теперь-то уж точно доломал свой инструмент… Слушай, я никогда не видел, чтобы человек падал, как подкошенный, от удара, только в кино…
- Удара серьезного не было, я даже не успел сжать кулак, вот и высадил палец с перепугу, а вот медведь откуда? Да смелый какой, видно чей-то прикормленный…
- Слушай, Василич, я совершенно забыл! У меня важное поручение; достань, пожалуйста, карту…
Я достал ту самую шнейдеровскую карту начала века, подал СС.
- Тут нет поселка Актолик, а речка есть…
- Поселок советского периода, его и не должно быть на карте начала века. Так что? Что за забота?
- Долго объяснять, да я даже где-то эти капли упаковывал…
- Капли?
- Да, глазные капли, просил привезти старик, я его не знаю, знает наш главный, точно помню – поселок Актолик.
- Капли-то есть?
- Есть, где-то упакованы в моей мелочевке хозяйственной…
- Понятно! Полдела есть, а старика найдем. Может он в поселок перебрался.
И мы подались догонять Карюху и Марусю.
Мне показалось, что пахнуло хвойным дымом. может быть, костер вангашских пастухов, может, рыбак обедает где-нибудь над протокой Вангаша.
Когда мы догнали нашу подводу и Марусю, от дороги вправо резко отошла другая дорога… Может, она главная, хотя по карте наша дорога должна упереться в реку и там петлять через броды до прииска Вангаш.
Мы повернули на более наезженную дорогу и вскоре услышали собачий лай, а затем за кустами показалась серая крыша какого-то строения.
Когда мы выехали на поляну и успокоили взъерошенную зверовую лайку, из избы вышел старик, осторожно нащупывая носком бродня ходячую ступеньку под дверью.
- Здравствуйте, отец небесный, мы на минутку, едем на Вангаш, да вот, дорога Ваша привела…
- А чьи вы будете? – спрашивает старик и пытается рассмотреть нас слезящимися красными глазами.
- Экспедиция «Золоторазведки».
- Как? Я не ослышался?
- Нет, «Золоторазведка» из Москвы.
- Так вы от Еремина?
- Он был наш главный инженер, но сейчас он в другом месте…
- Старуха, – скрипуче позвал старик в приоткрытую дверь, – из Москвы ребята тут от Ивана Федоровича. Мы вас ждали в прошлом году.
- Война, отец, все планы рушатся. Вспомните, пожалуйста, он, Еремин, не обещал Вам послать или привезти глазные капли?
- Господи! Обещал… Какие люди, в Москве вспомнили про старика…
- Я привез капли, – докладывал счастливый СС, – привез, отец, сейчас найдем.
Маруся кинулась развязывать бочку с нашим имуществом.
- Хороший, вежливый мужик Иван Федорович, – оживился дед, – осенью он поздно был… Говорил, что будет метить наши горы и карту рисовать.
- Вот мы и приехали метить горы, – сказала Маруся, подавая Сергею Степановичу коробку из-под кинопленки.
- У меня как раз была освежевана молодая маралуха, жирная, как домашняя корова… хорошо тогда посидели.
- Вряд ли уж ваши капли ему помогут, – засомневалась старуха, – уж он наохотился, набегался, ведь ему девяностый пошел… Какие тут капли.
- Честь какая! – продолжал радоваться до умиления старик, – так баню же надо топить…
- Нет, нет, спасибо, нам надо засветло устроиться на Вангаше…
- Да, тут рукой подать, верст восемь, так вы с Викторовска?
- Сегодня утром.
- Давеча Мишка прилетел, чуть меня не сшиб, так это вы его пужанули?
- Нет, это он нас напугал, Карюха чуть тайгу не разнесла… Так Ваш пестун?
- Мой, прошлолетний, поздний. Не уходит, под снег придется стрелять, как жирец наберет, – старик продолжал, – вы поедете, лошадь придерживайте, он любопытный, может снова выйти на вас… Ну, с Богом.
- Мы у Вас будем скоро, из Вангаша придем метить ваши горы…
Мы ушли и быстро скрылись за поворотом.
- Остались у крылечка старик со старухой, а умный пес Полкан затрусил с уходящими гостями, провожать, знать, от зверя глупого охранять гостей московских…, – это я говорил, настроенный на былинный лад после этой, как бы случайной, но обязательной встречи.
До Вангаша, сказал старик, верст восемь. Я еще успею рассказать и про теодолит, и про медведя. Это было уже потом, через год, летом… тут не только про медведя и теодолит, но и о разгильдяйстве.
Было это летом, наш довольно-таки большой строительный отряд направился в долину Белой, строить пункты и тут же вести наблюдение. Был у нас хороший большой теодолит «Геофизика». Так как наша дорога шла через очень буреломную тайгу, я упаковал теодолит во вьючный ящик и, на пару с другим вьючным ящиком, устроил на коня. Этого коня вел я, были и еще кони, но их вели женщины, а впереди нас метров на 50-100 шли стрелки. Это были наши плотники, но так как у нас было два карабина, я назначил их стрелками. Была у нас лицензия на лося – с продуктами в экспедициях всегда неважно. В тайге, на свежем воздухе, в общем – понятно. Стрелки должны быть впереди, чтобы, в случае чего, не напугать коней выстрелами – покалечатся!
И вот, уже на плоскогорье, в довольно разреженном лесу, мы нагоняем наших стрелков. Они мне знаками что-то показывают, предупреждают, пальцы к губам прикладывают, чтобы я громко к ним не обращался. Поднявшись на колодину, я увидел медведя, разгребающего муравейник совсем недалеко от наших стрелков. Поднимаю руки крестом, мол, запрет, не стреляйте, а они поняли по-другому – кончайте, и прогремели два выстрела и такой страшный рев медведя, что кони наши вставали на дыбы, кидались на деревья, давя рабочих. Я едва удержал коня, притянув его голову поводом к стволу лиственницы, но он все же ухитрился удариться правым вьюком о дерево, как раз тем ящиком, где я спасал большой теодолит...
Кричу ребятам: что вам, соску дать, не можете добить зверя? А он, бедолага, крутится на одном месте, рвет кусты, весь муравейник поднял в воздух – наверное, хребет спинной задели, там все нервное управление проходит у всякого животного, даже у змеи. Опять стрельба, рев прекратился, но кони никак не могли успокоиться.
Подошли ребята.
- Извините, так получилось...
- Что, извините... Отвязывайте вьюки, надо посмотреть, что с инструментом... нет, отставить, – говорю я, чуть успокоившись, – обводите вокруг, чтобы от духа зверя кони не шарахались. Вот, человеку ногу стоптали, придется сажать на вьюки, когда это место обойдем.
- А как, шкуру обснимать не будем? – спрашивает старший рабочий Вяткин.
- Кому нужна летняя шкура? Отставить. Берите повода у девок, пусть успокоятся... Обводите метров на 50-100 с правой стороны, видите, где большие лиственницы – там осинник пореже.
К вечеру дошли до Белой. Встали в устье безымянного притока. Я попросил плотников устроить стоянку из расчета дней на 7-10.
- Инструмент доставать? – спросил меня Вяткин.
- Нет, боюсь, утром посмотрим, утром все решим, – душа моя плакала, я знал, что паутины-крестовины в объективе сбиты. Работа наблюдателя пропала...
- Сооружайте навес для сушилки, видите, солнце садится в серое облако? Рубите таганы на четыре котла, четыре пола по два с половиной метра, тридцать два кола для растяжек.
- Товарищ старший техник, там есть металлические шпильки с крючками на концах.
- Да, это растяжки, но нужны и колья, нужен навес из брезента для, скажем, столовой, – и я показал Вяткину на толстую осину, – спилите, расколите, будет стол метровой ширины... Наставление достаньте, там все сказано, действуйте.
Утром я пригласил стрелков-плотников и при них достал из вьючной сумы и из футляра теодолит, убедился, что паутинки в объективе сбиты. Инструмент вышел из строя.
- Дорогие товарищи, – начал я, – вот так обстоят дела. Из пяти мужчин остаются здесь трое, наиболее качественно владеющие топором и рубанком. Двое поедут сейчас с теодолитом и моей запиской в контору. Все расскажете, как было, ничего не утаивая и не преувеличивая. Как дальше пойдет дело, там на месте увидите. Наблюдателям сюда ехать не нужно. Возможно, кто-то из вас с инженером Кузьминым поедет в Новосибирск. Один вернется сюда с новыми рабочими, желательно – мужиками. Я вижу по обстановке, что будет большая работа на просеках видимости. В записке все объяснено. Оставшиеся приступают к работе после завтрака. Вопросов нет. Или есть вопросы?
- Есть вопрос, кто и как будет наказан? – спросил старший рабочий Вяткин. Все ждали, что я отвечу.
- Я не ручаюсь, но думаю, что моральную ответственность за нарушение сроков работы мы понесем все. Я виноват, что не потребовал абсолютного выполнения того, о чем вы были предупреждены. Это относится к стрелкам. Я не научил вас понимать знаки сигнализации – виноват. Вы стреляли в зверя, не имея на это лицензии – вот вам-то может прилететь штраф каждому персональный, этак в месячную зарплату, а может и больше... Все ясно?
Вопросов нет. Это был рассказ все о том же разгильдяйстве. Эти два рассказа о теодолитах и разгильдяйстве я привел для Вас, любознательный читатель, может, кого-то случай приведет на романтическую тропу геодезиста и мой тяжелый для воспоминаний опыт пригодится.
Вскоре, когда показались крыши Вангаша, нам на встречу пришла компания детей – школьников младших классов.
- Здравствуйте, – нестройно ответили они на наше приветствие, – дядя Михайлов сказал, чтобы мы вас привели к Анне Васильевне, там полдома свободных для вас. Сегодня женская баня. После десяти можете прийти и еще пар будет...
- Спасибо! Спасибо, дети, а этот дядя Михайлов – директор прииска?
- Нет, он начальник драги, двух драг, он же, наверное, и директор, – пояснила высоконькая девочка в длинном не по возрасту платье.
Видимо Густав Яковлевич из Еруды позвонил Михайлову о нашем приезде. Мы легко и удобно устроились в чистом доме, половину которого занимала фельдшер-акушер Анна Васильевна с мужем Рахимом – механиком драги.
Оставив Марию с Карюхой в поселке, мы решили осмотреться: поднялись на доминирующую над долиной остроконечную сопку при впадении в Вангаш реки Турмы. Нам предстояло почти все лето искать лучший вариант расстановки пунктов по вершинам и склонам холмов, с учетом наиболее легких подходов к ним отрядов строителей и привязки к пунктам полигонометрии в долине реки, когда после строителей придут сюда наблюдатели.
Возможно, нам придется и построить и отнаблюдать этот геодезический ряд, выполнить весь комплекс работ и составить геофизический и пояснительный отчеты по Вангашскому ряду. Получается, что мы можем оказаться незаменимыми – все давно на фронте.
Наша работа и проведенные в тайге дни кажутся теперь, с расстояния времени, однообразными, но вполне благополучными. Золотоносный полигон долины Вангаша длиной в пятьдесят километров, при ширине поймы от четырех до семи километров, окаймлялся горными террасами и примерно одинаковыми по форме склонами. Устья впадающих в Вангаш небольших таежных речек формировали рельеф местности в таком порядке, что вся наша схема геодезических знаков выглядела простой и естественной. Надоели переезды на новое место и устройство лагеря через каждые три дня. Выходы на склоны и вершины холмов были в основном удачными, нас редко били грозы и секли дожди, но сам характер тайги был какой-то будничный. Как-то не получалось свободного времени для этюдов, редко удавалось уединиться, чтобы крылатая муза стихотворного ремесла посидела со мной на сухом стволе поваленного ветром дерева и привела бы меня в трепетный хаос царства краснословия... Я ждал осени, и мне казалось, что она, золотая, идет очень медленно. В середине августа были две-три холодные ночи и красный рассветный цвет так и остался кое-где на вершинах осин, но и он быстро облетел при первом порыве северного ветра. И снова было позднее лето.
У нас не было никакой связи с конторой в Южно-Енисейске. Мы не знали, что делается на фронте. На прииск Вангаш приходили мужики, по полгода отлежавшись в госпиталях, но и они толком ничего не знали.
Единственный радиоприемник на прииске был в кабинете директора. Он делал по понедельникам недельные обзоры событий – видно имел такое поручение. Его беседы были неинтересны, они ничего не объясняли. Видно, он еще по-своему сокращал информацию, как настоящий цензор. Он считал, что об отступлении наших армий народу знать не нужно... Зачем бередить душу... она и так болит.
Мы завершили свою работу при впадении Вангаша в Чиримбу – большую горную реку. Здесь был конец разведанного золотоносного района в долине Вангаша, и мы отказались возвращаться на Еруду прежним путем. От нашей последней стоянки на Паткулевской фактории до полян старого исчезнувшего прииска Екатерининского идет нормальная дорога, а там – через горы, по плохой дороге, остается до Еруды километров тридцать. Я был уверен, что телегу-двуколку с нашим небольшим хозяйством мы протащим. Однажды по этой дороге я ездил верхом за хлебом на Еруду и заглядывал на почту, где для меня ничего не было. Эта старая дорога еще не совсем заросла.
Предметом множества наших бесед и размышлений стала бочка нашей Маруси-Бирюсы. Она предназначалась для брусники, но, как на грех, наши пути не попадали на брусничные боры. Мария иногда собирала голубику, но ее без сахара не сохранишь. Да и хариусов нам не пришлось солить – все, что я вылавливал иногда удочкой, мы съедали за день-два.
Сергей Степанович предложил устроить пару ягодных дней перед возвращением. Сколько я не кружил по тайге вокруг паткулевской фактории, серьезного брусничника, чтобы можно было хоть ведро собрать, я не нашел. Но Маруся и из этого малого как-то ухитрилась собрать, вместе с мелкой черникой и хвойным мусором, два ведра.
- Ах, были бы настоящие мужики, быстро бы собрали, а вы боитесь с бабой в лесу заблудиться.
Сергей Степанович отмалчивался от ее упреков, отворачивал в сторону свой нос, как обиженный вальдшнеп. Меня она донимала вопросами о жизни: сколько раз может мужик влюбиться, например. Я отвечал, что могу влюбиться столько раз, сколько попадется на моем пути красивых на мой вкус, умных женщин. На один ее вопрос я отвечал неохотно и без юмора: есть ли у меня девушка, которая меня ждет. Девочка, говорю, есть, а ждет ли – не знаю. Я не хочу и не могу обязывать кого-то ждать меня... Может, я не приду... Я никому не давал обещания придти.
Вот здесь я говорил неправду – это для Марии. Когда в Южно-Енисейске, в низеньком домике, где хранятся мои книги и рисунки, меня спросили: «Когда придешь?» Я ответил, что сроки могут изменится не по моей вине... Но, если буду жив, 7-го ноября буду здесь, а может и 6-го вечером.
Я тогда не знал, сколько дней мы будем таскаться по тайге, когда скует мороз таежные реки и когда наладится почтовое движение между Пит-городком и Южно-Енисейском. На всякий случай я оставил своей девочке «адрес»: Новая Еруда, Главстан, почта, до востребования, такому-то. Если что-то очень важное, пусть напишет обязательно, а захочется написать – можно не только о важном. А можно вообще не писать, если сердце не просит.
Я не ждал ее писем, но думал о ней часто, мысли как-то сами собой попадали в эту колею, и я вспоминал наш последний разговор и обещанную дату возвращения. Она, эта дата, седьмое ноября, должна была завершить время обдумывания – сделать ли нам попытку радоваться и страдать вместе или не торопиться.
В какой-то осенний день мы с высоты перевала увидели крыши Главстана, и как-то сам собой кольнул вопрос: есть ли письмо в окошке «до востребования». Это – моя боль, небольшая, но боль. Я просил у СС разрешения послать в трест телеграмму, чтобы ускорили отправку бланков таблиц и журналов полевых наблюдений. Эта необходимость была и поводом сходить на почту на Главстан. Это было не по пути в контору управления, но согласие было получено.
Прииск Новая Еруда – таежный поселок, раскинувшийся на берегах реки Еруды, впадающей в Чиримбу. Прииск состоит из пяти самостоятельных поселков, украшенных выходами серых скал и серебристыми пнями. Но не все деревья сумели вырубить строители-новоселы – по берегам речек, пересекающих поселок в нескольких местах, сохранились группы кедров с густой холодной зеленью и стайки розовых березок... Красив этот малоудобный для жизни поселок, и мог он возникнуть только в Сибири, где много временного, незавершенного, разбросанного. Никто из жителей Новой Еруды не украсил свой дом резными наличниками окон, как в старину делалось в ангарских и при енисейских селах. Неустроенность и временность переходила от неокрашенных табуреток не только в грязные кирзовые сапоги, но и в людские отношения.
Когда я подал свой документ в окошко на почте и попросил проверить – нет ли письма или телеграммы на мое имя, молодая женщина, глянув на мой документ, сразу же возвратила его мне и сказала:
- Еще не написали...
- А Вы проверьте, как следует.
- Я и так знаю, кому тут что приходит. На Ваше имя нет ничего, – и только заметила, что я очень обеспокоен и даже расстроен. На меня навалилась усталость. Я рассматривал грязный пол этой неуютной комнаты и не сразу расслышал, что ко мне обращается женщина, та, что за окошком, та, что неосторожным затасканным словом смахнула мои ожидания в урну с травяным веником, что стоит в углу этого душного присутственного места.
Я вышел на крыльцо и сел, и вспомнил про телеграмму, которую нужно переписать на бланк.
- Слушай, парень, ты не переживай, чаще всего теряются очень важные письма... Ты думаешь, что она не написала? Успокойся, не написала...
- Не надо ничего обсуждать... Разве я сказал что-нибудь о ней или о ком другом...
- Дрянь она, твоя девка, невеста, жена ли... Ну, не надо...
- Отстаньте, вот, примите телеграмму.
- Ну, хочешь, я напишу тебе письмо? Завтра придешь и получишь. Покажи еще раз удостоверение.
Я хотел выругаться, но все же документ ей подал...
- Постой-ка, господи, да есть тут тощенькое...
И она бережно подала мне серенький конверт, на котором я разглядел штамп Районо.
- Что? Не то? – спросила участливо женщина.
- Можете взять обратно, коли сразу не отдали, оно ведь могло потеряться, и оно меня не интересует...
- Не сердитесь, я сразу не разобрала Вашу немецкую фамилию, Вы как-то сразу ослепили меня... Не верите? Я Вас видела – во сне или в кино...
- Не надо, девушка, это дешевый прием, Вы же на фронте не служили...
- Вы когда смотрелись в зеркало? Не помните?
- Кажется, в конце июля, – испугался я.
- Вам идет эта прическа ковбоя! Чистый лен или ковыль – и глаза прозрачные, только очень печальные...
Я отвернулся, разорвал конверт и прочитал краткий машинописный текст: кроме 18 часов черчения и рисования Вам запланированы 12 часов истории в пятых классах.
- Дайте телеграфный бланк.
Девушка подала мне бланк и смотрела на меня в упор, пока я писал: Районо, оформите увольнение связи призывом и имеющимся у вас заявлением.
Уже второй месяц идут в школе занятия, кто-то заменяет мои уроки, жалко ребят, но ведь я успел бы уже на фронт и дважды мог быть убитым! Все ли я написал в телеграмме? Срок возвращения указывать не надо, пусть увольняют...
- Простите, я прочитала... Покажите мне теперь письмо... так кто же вы есть? Смотрю, вроде геолог – таежный бродяга, а Вы еще и учитель и дорожат Вами, мятежная душа... А кто она, которая не пишет?
Я вижу перед собой ее большие серые глаза, и смотрят они так, что никуда от них не деться, только провалиться или убежать...
- Нет ее... я выдумал ее со скуки, ее вовсе не было! Все! До свидания!
- Приходите, я буду ждать, – вырвалось за мной в дверь звеняще тонко, и я закрыл ее, пожалуй, сильно резко закрыл...
Я шел к переправе, на дорогу. Хотелось оглянуться, но я не мог, не позволил себе... Все пройдет, как с белых яблонь дым – вечная нежная строка! Оказалось, что Сергей Степанович и Маруся ждут меня. Я думал, что они давно в управлении или сдают Карюху и двуколку на конном дворе... Нехорошо получилось.
- Чего меня ждать, делали бы дело!
- Ты что думаешь, – напала на меня Маруся, – я в таких штанах на людях покажусь? Да за коня и за телегу ты сам расписывался.
- Ладно, – ответил я резко и протянул Сергею Степановичу письмо. Он быстро осмотрел бумажку и натянуто улыбнулся:
- Значит, ты числишься там на работе, как же ты не оформил дело?
- Заявление у них есть, пусть оформляют, не заставят же меня силой уйти от вас?
- Как, Маруся, возьмем техника на следующий сезон на строительство Вангашского ряда?
- Вы все продолжаете изгаляться надо мной! Не пойду я с вами, лето промучилась, не хрена не заработала... Вы где-то себе на уме, к вам не подступиться, вы даже ни разу не поговорили со мной. Да ладно, не обижайтесь...
Сергей Степанович все время отворачивался, словно не слышал ее жалоб. Километра три до конного двора мы шли молча. СС забежал в управление, взял ордер для гостиницы, куда мы по пути закинули наши пожитки и инструмент. Марусю-Бирюсу мы доставили до ее барака, занесли бочку в сени.
- Завтра в 10 встретимся в управлении, рассчитаемся и расстанемся друзьями, – сказал СС.
На конном дворе наша лошадка подверглась такому осмотру, словно ее собирались показать на сельскохозяйственной выставке. Придирались как могли. А лошадка на свежих травах и ключевой воде окрепла, стала нормально держать голову, даже шерсть на крупе слегка поблескивала.
- Покажите документы на эту лошадь.
- Зачем? – испуганно спросил заведующий конным двором.
- Я заплачу вам деньги в двойном размере по балансу, а лошадь заберу себе – вернее, сдам частнику с коровой и сеном, и будет у меня в следующем сезоне нормальный конь. Вы же за зиму его доканаете и спишете, а мне весной опять дадите развалюху...
- Правильно, Василич, – сказал Сергей Степанович, но не только мне, а для всех. А я продолжал ругать конюхов:
- Помните, как вы тянули летом, подсовывали нам, что негоже, с разбитыми спинами, ногами? А летом каждый день дорог – этого вы никак не можете понять...
- А вам пириту было жалко, вот и протарахтели на несмазанной телеге все лето, – отпарировал конюх, и хозяйственники дружно засмеялись.
Кто-то великий сказал, что все люди по-своему интересны. Он, этот великий, не имел дел с занудами. Выжимает он, зануда, из тебя эту поллитровку, а где ее взять здесь, у черта на куличках, где каждые сто граммов спирта распределяет сам начальник управления! Если от зануды что зависит, он куражится так вдохновенно, что обязательно чем-нибудь да навредит делу, которому обязан способствовать по долгу службы.
Развивая известный тезис, смею утверждать, что для какой-то группы людей применимо и полезно такое прочтение: «Битье определяет сознание». От такой формулировки тезиса вредно отказываться, если общество собирается продвинуться в своем развитии.
Назавтра мы оформили взаиморасчеты с заказчиком – Ерудо-Питским рудоуправлением. Маруся-Бируса пришла в контору вся в шелках, накрашенная до ушей, завитая до неузнаваемости, и сразу подкатила в притирку к Сергею Степановичу. До меня дошел запах березового веника и каких-то очень хороших духов.
- Где расписаться? – спрашивала Маруся, поглядывая кругом на обступивших нас работников маркшейдерского бюро. Маруся загребла в сумку неожиданную для нее кучу денег и подмигнула мне:
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 |
