Вангашский ряд (стр. 3 )

- Ну что, интеллигент, погуляем сегодня?

- Отставить, – сказал старший маркшейдер Густав Янович, – у нас с гостями еще не закончены производственные дела.

- Я найду вас, – сказала Маруся, удаляясь и прижимая сумку к груди.

- Вы что, эту цацу с собой возили в тайгу? – с удивлением спросил маркшейдер.

- Что делать, не дали молодого парня, но она справлялась с делом, у нас нет к ней претензий, – как бы оправдывался Сергей Степанович.

Оказалось, что Густав Янович договорился с начальником управления о встрече с нами, но тот еще не подъехал к обещанному часу. План встречи и ее возможные результаты нам объяснил маркшейдер:

- Управление предлагает вам выполнить срочную работу – произвести привязку ерудинского ряда триангуляции к полигонометрии, где идут сейчас дражные разработки. Кроме того, этот ряд нужно привязать к северному базису вашего нового ряда.

- Ерудинский ряд к полигонометрии мы привяжем, а вторую половину вашего предложения отклоняем – базис условный, только на схеме, а привязка возможна только после строительства и отнаблюдения пункта...

- Нас устраивает привязка к условной схеме... У нас есть деньги, но нет специалистов, помогите нам. Трест давно угрожает штрафами за наши отчеты с незавершенного полигона.

Но Сергей Степанович принял только первую часть предложения:

- С полигонометрией мы справимся, а привязывать неизвестно кем отнаблюденный ряд к условной схеме – это туфта. Я всю жизнь борюсь с халтурой и приписками... Нет, не могу, не можем.

После разных оговорок и согласований мы приступили к работе. Нам были обещаны наличные деньги согласно расценкам, с добавлением северного коэффициента, и полевые без удержания подоходного и военного налогов, и какие-то талоны на промышленные товары. Мне действительно срочно требовались крепкие выходные брюки – все, что было с собой, износилось в пух и прах. Одно дело, когда все время в тайге, а тут мы мелькаем в поселке. Кому будешь объяснять, что мы, как мальчишки, лазали по деревьям на каждом отмеченном пункте, что так надо для работы. Теодолит, который нам дали в маркшейдерском отделе, был неухожен и запущен. СС для начала разобрал его, заменил масло в некоторых местах, собрал и долго делал контрольные замеры, повторяя их несколько раз.

Пункт пятого класса, с которого мы начинали поход к реперу, что находится в долине, был выстроен неоправданно высоко на склоне вырубленной горы. Возможно, тогда рядом был строительный лес или рекогносцировщики не понимали прикладного назначения этой геодезической точки. Пирамида была сильно деформирована, визирный крест явно съехал на север от вертикали поверхностного центра. Старого листа редукции в архиве маркшейдерского бюро не оказалось, но был список координат этого ряда, это нас уже устраивало, и Сергей Степанович нашел ненужным новое замерение редукции, что меня слегка обрадовало. У нас шутили: редукцию вывести – бородой грязь вымести.

Мы работали недалеко от дороги, и все проходящие почему-то здоровались с нами, однако совсем не интересовались нашей возней с теодолитом. Я сидел на ящике от инструмента и записывал цифры, выдаваемые Сергеем Степановичем.

Со стороны главного стана, где почта, не просто в нашу сторону, а именно к нам шла девушка – она легко пролетала над корягами и колдобинами, не глядя себе под ноги, она словно крыльями управляла своей тонкой фигуркой в желтом плаще, и вся она напоминала полярный мак, гонимый ветром в мою дрогнувшую от радости душу.

- Чего не записываешь? – жалобно спросил СС, но когда увидел подходящую к нам девушку – улыбающуюся бабочку с желтыми крыльями, зеленым брюшком и в красных резиновых сапожках на точеных ножках, он неожиданно выпрямился, оставив в покое инструмент, уставился на гостью.

- Драсьте, третий день лежит письмо, а вы не приходите. Я ждала вас, но вот, пришла телеграмма, гляжу – надо идти. У меня выходной сегодня, мы работаем в три смены.

Телеграмма была адресована Кузьмину и мне, а было мне сказано, что «вам... – это значит, нам – ... необходимо срочно провести измерение Герфедского базиса, вычисления завершить в календарном году. Ушаков».

- Вот это да! Дай подарок к новому году, испеки базис! Без меня меня женили! – Сергей Степанович начал в радостных интонациях, но тут же, после момента растерянности, его восклицания стали почти сердитыми:

- Надо срочно объяснить, что к чему, чтобы не подписывали договор на такие сроки. Дадим телеграмму, и я поеду следом. Привязку закончишь без меня, с техниками из маркбюро.

Мы прервали работу и стали составлять телеграмму. Я написал черновик, а СС приводил текст в состояние принятого косноязычия.

- Вы сказали, что письмо лежит третий день, может, Вы принесли его и оно в Вашей сумочке? Если забыли, – я немного помолчал, знал, что она не забыла! – я готов сбегать к другому дежурному оператору.

- Письмо здесь, но есть одно условие, Вы его прочитаете потом...

- Нет, как же, а вдруг там что-нибудь драматическое, срочное, может, умер кто-то...

- Ну, а если я пошутила? Если того письма вообще нет, которого вы ждете?

- Так шутить не надо, сказал я тихо и отвернулся. Нахлынула не то обида, не то печаль, и снова возникал вопрос исторической давности: почему каждая красивая девушка обязательно хоть немного, но глупая, неужели она не понимает, что мне нужна ясность, вот сейчас – мне обидно за себя, униженного невниманием той самой, к которой я обещал постучаться к празднику Октября. О которой я думал, поэтизируя давно пережитую трагедию медведя, убитого мною.

СС зачитал вариант текста телеграммы, и он нам всем показался вполне толковым, понятным.

- Спешите делать добро, – сказал СС и подал девушке сложенный листок, пожелав ей счастливого полета.

Но она не полетела. Ее желтые крылья были сложены и маленькие руки держали конверт.

- Это Вам, возьмите. Вам хотелось получить письмо, я написала Вам сама. Прошу сегодня не читать, а как-нибудь после, когда я уже не буду чувствовать боли... Я слышала, чтобы преодолеть что-то угнетающее, неотвязное, надо писать об этом стихи... Я это у Пушкина вычитала, что он назревающую любовь отгонял стихами, если его сердце не было готово принять ее, эту любовь.

- Вот это да! – сказал СС, – я и не думал, что так красиво и точно можно распорядиться смыслом пушкинских строк. Помнится, он действительно говорил, что от любви отделался стихами...

Не так она глупа, эта желтокрылая, не очень-то счастливая девочка с дражного полигона. Да и смелая, и откровенная – не признает сложившихся обычаев, так называемых этических норм. А может у нее душевная необходимость помогать кому-нибудь, а я – один из ряда согретых ее свечением...

Что-то у меня отлегло, раскрутилось внутри – я взял у нее письмо, поднял ее почти холодные руки к своим губам:

- Как скажете, так и распечатаю письмо, спасибо, что написали.

Две слезинки вылетели из ее серых глаз, она круто повернулась и сказала серой осенней земле:

- Ну, я пошла...

Она прошла два-три шага, а потом – полетела отправлять нашу телеграмму в Москву, на Большую Тульскую, в трест «Золоторазведка».

Уже далеко на пустыре она как бы взлетела, возможно – запрыгнула на пень и помахала желтыми крыльями.

Сергей Степанович, улыбаясь, подходил к инструменту, что-то покрутил на штативе, что-то выравнивал... Расстегнул воротник рубашки и, кашлянув для порядка, неожиданно спросил меня:

- Ты что же скрывал от меня это сокровище? Это выше, чем общепринятая красота, откуда ты взял ее?

- Дорогой мой Сергей Степанович, я сам ее вижу всего второй раз. Но я не хочу сейчас ничего говорить о ней, это как бы грех – за глаза.

- Да я видел, как она порхала вокруг тебя, видел, как ты растерялся и ничего путного не смог сказать девушке.

- Поэт сказал, – вспомнил я Есенина, – что о любви в словах не говорят, от любви не требуют поруки, с нею знают радость и беду...

- Смотри, Василич, не пробросайся...

И СС как бы переместился в другой мир, который всегда присутствует рядом с нами, что-то вспоминал, а может и нет, а просто собирал разлетающиеся мысли.

- Теперь о деле, – серьезным тоном проговорил СС, – завтра я буду выбираться в Южно-Енисейск, закончишь самостоятельно эту привязку. Возьми ребят из марк-бюро – важно проделать эту работу на виду у представителей заказчика, я договорюсь с главным маркшейдером. Теперь слушай и запоминай: я дам тебе удостоверение – оно может пригодиться, если зайдет разговор о документах, не только о привязке ерудинских полигонов к геодезическому ряду, но и о самих полигонах. Запомни – о самих полигонах, о скрытии богатых золотом участков этих полигонов. Я член постоянно действующей государственной комиссии геоконтроля... а ты и не знал, – улыбнулся Кузьмин и потрепал мое плечо.

- Я не могу принять такие права, тем более, я ничего не знаю о ситуации, которая насторожила Вас... не могу, это несерьезно.

- Не торопись, – спокойно продолжал СС, – ты все поймешь, если вникнешь в дело, будешь действовать не от меня, от нашей экспедиции. Не торопись возвращаться в контору. Не надо нам в этом году связываться с Герфедским базисом – он не подготовлен. Я так думаю, потому что знаю, кто готовил место и столбил базис...

- Я обещал быть седьмого ноября в Южно-Енисейске, дал слово...

- Значит, все работы сделаешь с тем учетом, чтобы успеть к сроку. А вообще, реже давай слово и меньше себя обязывай, но делай все же, как обещал.

- Может быть, когда-нибудь я соглашусь с вами, но пока я помню совет опять же классика: береги честь смолоду.

В ответ я получил много раз слышанный афоризм: блажен, кто верует...

В нашу заезжую, называемую вполне серьезно гостиницей, мы шли молча. Наверное, Сергей Степанович прокручивал в уме все сделанное и еще не сделанное нами. Предстоял отчет в конторе, да мало ли о чем еще надо подумать...

Навалившаяся на мои плечи ответственность ничуть не придавила меня к земле. Я почему-то вспомнил известную театральную легенду, когда заболевшую знаменитость успешно заменял еще никому не известный дебютант. Не было здесь никакого сравнения, но все же! В геодезии нужны знания и практика. Вдохновение здесь как приложение, а искусство – это вдохновение. Но этим неофициальным назначением я был доволен и надеялся все сделать наилучшим образом. Кажется, тогда во мне просыпалось новое качество: принимать любое задание и необходимость как творчество, вдохновляться новым заданием... Я понимал, что это дело случая, но знал, что случайная удача выпадает чаще всего на долю человека подготовленного. Эту закономерность случайностей сформулировал Пастер, считая свои великие открытия игрой удачи.

И еще я думал о слове, данном весной – прийти к октябрьским праздникам, хорошо если..., если..., но я дал слово и никаких «если». А стоило ли давать слово, если не все от меня зависит? Наша работа часто страдает от людей необязательных, случайных, от их невыполненных обещаний.

Сергей Степанович попросил меня организовать небольшую отходную и пригласить главного маркшейдера, как представителя заказчика. Он прекрасно знает, что у меня нет никаких запасов спирта, но на что-то надеется.

Маркшейдера я отыскал дома. Его жена со мной неожиданно заговорила на немецком языке. Я отвечал по-русски, и объяснил, что мой шеф уезжает, его срочно вызывают в главную контору, поэтому хозяина я забираю на деловое совещание.

Пока маркшейдер надевал чистую рубашку и приглаживал форменный китель полярника, Эльза Францевна приготовила небольшой баульчик, видимо с закусками. И который раз я пришел к убеждению, что хорошо иметь дело с догадливыми людьми – наверняка в свертке было что-то «к чаю». Голод – нечто большее, чем тетка – и я часто тогда думал о еде. Я не могу утверждать, что все тогда думали, как я, но часто и деловые разговоры скользили к воспоминаниям о каком-то вкусном блюде, или даже о соли и хлебе с холодной водой. Если находилась луковица – так это было почти национальное российское блюдо. Или уж точно – студенческое.

Когда мы с Густавом Яновичем пришли в гостиницу, СС разбирал наши бумаги и полевые журналы – он сразу же заговорил о деле.

- Привязку полигонометрии к ряду третьего класса мы сделаем, вернее вот, товарищ техник завершит работу, но дайте ему грамотного записатора. Проходите, садитесь, – и СС отодвинул бумаги в конец стола. Так как я нес баульчик, я и открыл его, и выставил на стол бутылку какой-то белесой жидкости, сверток лепешек – по запаху – картофельно-рыбных. Наши алюминиевые кружки, черные от полевого чая, я не стал вытаскивать из тумбочки, а принес от дежурной четыре граненых стакана. На вопрос Сергея Степановича, почему стаканов четыре, когда нас трое, я ответил сразу:

- Лучше иметь запасной стакан, чтобы не беспокоить хозяйку.

Разливая самогон, я как-то машинально налил и в четвертый стакан, чем снова озадачил СС.

- На полную рюмку обязательно зайдет хороший человек, – отшутился я.

Не успели как следует разговориться, как пришел человек, да не простой, а новый комендант по спецконтингенту, мой школьный товарищ по интернату, оказавшийся после школы, по призыву комсомола в органах министерства внутренних дел. Возможно, он меня забыл, как и я его – не хулигана, тихого середнячка. А здесь, на новой службе, в ежедневном отчете гостиницы о вновь прибывших он увидел мою фамилию и, по его словам:

- Зашел посмотреть на тебя, очень рад... ты же еще под комендатурой?

- Не знаю, Гоша, ... Егор Иванович, может и под. Наверное, это хорошо, моя милиция меня бережет, как говаривал поэт.

- Уважаемый специалист – наш главный маркшейдер, тоже у меня на учете, – не без гордости сообщил комендант Гоша, – с вашего разрешения, – и Егор Иванович достал из кармана шинели бутылку спирта.

- Хорошие друзья у тебя, Василич, – вставил Сергей Степанович с пониманием обстановки.

И, как старым знакомым, рассказал нам Егор Иванович о своем быстром продвижении по службе.

- Горжусь тем, что у меня есть возможность помогать людям, делать добро, если от меня зависит что-то.

Тут взял слово Густав Янович:

- Так как я на учете у уважаемого товарища капитана, ему нелишне будет узнать обо мне дополнительные сведения, – и рассказал маркшейдер, что он тоже геодезист и работал на Новой земле, делал съемку северных берегов, но в начале войны его как немца вызвали оттуда и послали подальше в тыл. Так он оказался в самом центре Сибири, но, слава Богу, работу дали по специальности. Никаких моральных ущемлений нет, но...

Я пытался как-то высказать, что все мы – люди общей судьбы, что по всему Енисею возникли поселения немцев Поволжья, западных украинцев, латышей, калмыков, литовцев, финнов, не говоря уже, что основная масса людей в здешних лагерях – русские солдаты и белорусские партизаны.

- Эта дурь недоверия пройдет, у нас наметились кое-какие перемены, – сказал капитан-комендант Егор Иванович. И мы выпили за дружбу народов и вдохновителя всех наших побед товарища Сталина.

- Так спокойнее, – сказал комендант и запил спирт холодной водой.

Маркшейдер оценил обстановку и рассказал, что его положение иногда использует начальство – предлагают, более того – заставляют подписывать заведомо ложные отчетные документы.

Расследование производственного вранья и приписок не входит в заботы спецкомендатуры, но Егор Иванович заинтересовался намеками о злоупотреблениях и готов был принять участие в следствии. Все дела в золотой промышленности – секретные. Если подходить к добыванию сведений официально – ничто не выпадет из сложившейся системы круговой поруки.

Я почему-то не усматривал сильных нарушений во внутрикомбинатовских делах, так как с детства насмотрелся на стиль работы на предприятиях золотой промышленности.

Чем дальше в лес..., в этой застольной беседе неожиданно выявилась система таких нарушений, которые тянули уже на экономические преступления, а учитывая военное положение в стране, выходило так, что скрывать мы не имеем права, иначе пойдем под суд как соучастники – в первую очередь маркшейдер, который подписывал туфту под нажимом начальника.

Взял слово молчавший до этого Сергей Степанович и объяснил общее положение и кое-какие законы о земле и недрах и что-то еще, что укрепило нашу уверенность в правоте намечаемых действий.

У него, у Сергея Степановича, имеются полномочия, чтобы официально запросить показатели о выработанных полигонах. Он достал аккуратное удостоверение в блестящих черных корочках и подал Густаву Яновичу, а тот передал коменданту, который долго и внимательно рассматривал этот грозный ревизорский документ.

СС сказал, что уезжает, но первичные документы можно сделать и без него – он поручает мне просмотреть кальки выработок в стенах маркбюро, а пользуясь работой по привязке полигонов к геодезической сети, легко посмотреть участки невыработанных золотоносных земель, которые числятся выработанными, и в натуре. В отчетах показан даже металл, полученный с этих участков.

В плане историческом – эта туфта государству ущерба не приносит; невыработанные полигоны можно обработать и позже, и положить на стол не приписки, а реальное золото.

О причинах и условиях возникновения этого обмана СС обещал рассказать потом, когда ознакомится с документами, а сейчас нужно обсудить, во что это выльется, если руководство комбината найдет поддержку в тресте и дело замнут. Тогда прежде всего пойдет под суд маркшейдер, который без письменного приказа директора дал ложные показания по выработке полигонов.

Выходило так, что, когда у геоконтроля будут в руках нужные документы, от маркшейдера нужно отвести расправу – райком за него, немца-спецпереселенца, не заступится. Маркшейдер должен уехать, ему нужно срочно организовать перевод на уровне союзного министерства.

Выяснилось, что это сделать можно: у маркшейдера есть приглашение от республиканского министерства Таджикистана на должность главного маркшейдера рудника Шураб, там есть и спецкомендатура, так что Егор Иванович может дать ему перевод в другую спецкомендатуру на основании этого приглашения. Там, на руднике, работают его товарищи по новоземельской экспедиции.

Получилось так, что случайная беседа за чашкой чая и почти случайная встреча могут дать начало тайной войне внутри нашей системы – она будет циничной и жестокой. Бороться за правду всегда было тяжело, а когда дело замешано на золоте – это и опасно. Самое простое в таком деле – устранить свидетеля, подменить и уничтожить документы.

В этом же составе мы рано утром усадили СС на бензовоз, идущий на Соврудник. Там он сядет на рейсовый самолет и улетит в Енисейск, а там уже ежедневные рейсы самолетов и автобусов на Красноярск, а назад – из Красноярска есть рейсы на Мотыгино, два раза в неделю. Из Мотыгино в Южно-Енисейск опять на бензовозе, автобусы пока не ходят – вот такой круг.

Я же, по окончании работ, буду добираться более простым путем – пешком по таежным дорогам. Меня устраивает теплая долгая осень, чтобы долго не замерзали таежные реки – их десятки, но по малой воде их легко перебрести. Я согласен и с ранними морозами, реки можно переходить и по льду, а с первым снегом может пойти почтовая санная кибитка – не надо будет нести рюкзак. За кибиткой хорошо – не брести по колени в мягком снегу, а если попадется добрый конь, можно и попутчику немного присесть и подъехать под гору.

Проводив Сергея Степановича, я частично потерял уверенность в себе, хотя полевые работы на полигоне выполнялись нормально. Мне помогали молодые техники из маркбюро – Миша Яхимович и Зульфия Керимова, славные ребята, исполнительные и аккуратные специалисты. А Зульфия своим присутствием даже забивала в памяти образ желтой порхающей бабочки на фоне искореженной земли полигона. Но если присмотреться не только сердцем, но и оценивая все эстетические параметры желтой бабочки, образ ее навевает щемящую сладостную боль. Мне надо ее увидеть.

Вот когда пришло время прочитать письмо, которое находится в моей полевой сумке и излучает тепло. Чтобы там ни было, я все равно пойду на Главстан, на почту – должно же быть письмо из Южно-Енисейска, из низкого домика без голубых ставень, должны же и там помнить свои обещания и верить мне, моему слову, что приду в день праздника Октября – если там меня принимают серьезно и с доверием.

Я оставил своих помощников у железобетонного репера, попросил вскипятить чай, пока я схожу к триангуляционному пункту на склоне сопки, где я, возможно, оставил свой неразлучный топорик.

Там, на виду у всего лесного мира, присев на пенек, я прочитал письмо желтой бабочки. Попытаюсь восстановить главное, не выдавая на ветер то, что касалось ее чувств и хладнокровного откровения: «...если у нас не получится то, о чем я мечтаю, все равно забери меня отсюда. Документ о нашей регистрации будет основанием для открепления от спецкомендатуры. Я хочу в открытый мир, где много музыки, где в библиотеках стихи со всего света. Если я почувствую, что не нужна тебе, я уйду, не причинив тебе боли. Я не тороплю тебя с решением... все лучшее – впереди».

Вот такое признание, вот такая просьба – увези меня отсюда! Как-то получилось, что не прикипела она к месту ссылки родителей. Знаю по себе, что любовь к земле, преклонение перед скудной природой этих мест – это одно, а ссылку любить невозможно даже в райских кущах – нельзя соглашаться с унижением. Письмо желтой бабочки я оценил как крик души, просьбу утопающего, который готов ухватиться за соломинку, но знает, что спасения не будет.

Надо увидеть ее. Лично у меня никогда не было подобного метания, может, я вообще не способен на такую трепетность?

Договорившись с ребятами о завтрашней встрече здесь, на полигоне, я было направился в гостиницу... Но зачем? У меня не то, что костюма, брюк нормальных нет. Но я же на работе, так что – другого нет ни выхода, ни выбора, надо идти в том, что есть – такой я настоящий.

Только одну студенческую осень мне удалось прогарцевать в модном костюме, сшитом мне польским портным Яном Мареком, оказавшимся вместе с матерью и сестрами в нашей Удерейской тайге после освобождения Восточной Польши от панского ига.

Я не особенно спешил, а подходя к почте, совсем сбавил шаг. Момент встречи казался мне очень ответственным. Выходит, что я боюсь? Да, боюсь быть несерьезным – приглашаю вас, принцесса-бабочка, к моему шалашу, где ветер, как в поле, и крыша выше облака. Но человек просит помощи! И я шагнул через порог. Мне показалось, что она ждала этого момента очень долго, и теперь от неожиданности сникла почему-то и даже покраснела, но тут же вышла из своей клетушки с окошком и повела меня в другую клетушку, обставленную кухонной утварью.

- Ой, что я наделала? Думала, что ты не придешь, испугаешься, – тихо говорила она, глядя мне в глаза, – дайте, я сожгу это письмо.

Я взял в свои руки ее протянутые пальцы – маленькие, как у школьницы.

- Я думаю, что в письме все сказано правильно... я помогу тебе выбраться отсюда. Вся беда в том, что я нищий – ни кола, ни двора. Надо еще поступить учиться...

Я тоже хочу поступить в институт, но одной страшно в чужой мир. Странно, написала тебе и все отлегло от сердца, вроде уже ничего и не надо... Спасибо, что пришел. Чаю хочешь? – спросила она и, не дождавшись моего ответа, поставила чайник на электроплиту. - Он почти горячий...

- Не надо чаю...

- Письма тебе нет. Мне очень жаль. Я тебе очень сочувствую. Чем тебя развлечь? Я глупости говорю? Не думай, что я тебе навязываюсь...

- Не надо, давай этот разговор оставим до весны. Очень возможно, что нам с Кузминым придется здесь поработать еще сезон, а то и два. К тому времени многое прояснится... Я не забуду тебя. Не могу ничего обещать, но думаю, что мы обязательно встретимся... Сердцу не прикажешь, может что изменится, но я помогу тебе – даю слово. Видишь, какой я положительный...

– Спасибо, я все поняла, а теперь иди, – и она поцеловала меня.

- Вот, возьми адрес моих родителей, если надумаешь написать, если обстоятельства так сложатся...

Казалось, что прошла вечность, пока я писал адрес.

- Я действительно побегу. Мне надо встретиться с главным маркшейдером.

- Я понимаю, беги, я буду думать о тебе.

Я прошел довольно-таки большой участок полигона, который на планшете был отмечен, как выработанный. Сколько здесь залегает золота, никто не знает. Конечно, в буровом журнале есть условные обозначения, но это уже государственный секрет. Так почему же невыработанный участок заштрихован, как выработанный?

В те годы были придуманы очень серьезные стимулы социалистического соревнования. Была война, и самой почетной наградой трудящимся тыла был орден Отечественной войны. Кому из начальства, которое наверняка не пойдет на войну, не хочется заслужить этот орден здесь, в тайге. Но для этого нужно, чтобы полигон был с богатым содержанием золота, чтобы при обработке горной породы на сто, сто пять процентов показатель металла был сто тридцать, сто пятьдесят процентов. Если такие показатели удержать в течение года – орден обеспечен.

Но металлические агрегаты изнашиваются, на ремонт не поступают детали, запасные части, лучшие рабочие ушли на фронт – круглосуточная работа золотодобывающих машин вконец изнашивает рабочих, женщин и подростков. Получается, что план по обработке золотоносной горной породы далеко не каждый месяц удается выполнить на сто процентов, то есть выполнение плана по кубажу (это кубические метры) – постоянное больное место в этом производстве. Не помогает даже непредвиденно богатое содержание золота, пусть его будет хоть в пять раз больше предполагаемой нормы. А план, то есть норма, зависит от показателей буровой разведки на полигоне.

В данном случае ерудинские драги работали на богатых золотом породах, а план по кубажу никак не могли выполнить. Вот и показывали в отчетах заштрихованные, как будто выработанные полигоны. Вот так с хорошей миной обманывали государство, зарабатывая себе дутую славу. Местному ревизору рот закрыть просто, да и он заинтересован в туфтовом перевыполнении плана, а козлом отпущения окажется маркшейдер – он заштриховал, скрыл невыработанные полигоны.

Уже кончался рабочий день, когда я зашел в управление, в кабинет главного маркшейдера. Кроме Густава Яновича там оказался и комендант – Егор Иванович. Они молчали, отягченные какой-то тяжелой думой, но легкими улыбками все же ответили на мое приветствие.

Я сказал Густаву Яновичу сразу, что если он хочет, если он может один взять на себя и скрыть обман государства, пусть начальство получает ордена.

Молчание прервал комендант:

- Нет, так не пойдет... Если бы я не знал ничего, и вас бы не знал, тогда было бы другое дело. Но сейчас и вам придется поступить так, как поступлю я...

- Вам легче, вы коммунист и всегда можете за великой идеей спрятать маленькую подлость – в этом случае им наград не дадут – и все! А туфтовать и воровать у нас будут, пока существуют подобные методы поощрения.

- Благодарю за комплимент, – сказал комендант, – но хотя бы в ваших глазах я хочу быть честным, на мне же форма.

Комендант поправил ремни и клапаны карманов на своей темной гимнастерке и очень спокойно продолжил беседу, обращаясь к маркшейдеру:

- Вы сделаете кальки невостребованных участков полигонов с величинами площади, больше никаких цифр и надписей не надо. Техник передаст эту кальку комиссии геоконтроля. Если комиссия не примет мер, Бог им судья, но министру надо об этом устно сообщить – это должны сделать Вы, – комендант как-то уж очень отчужденно посмотрел на меня и продолжал, – цифры тоже сообщите устно и будьте готовы ко всяким вопросам, даже допросу. Я перебрал все варианты, их несколько, но этот самый безопасный для всех нас. Не хотелось бы напоминать вам, дорогие товарищи, что пока вы числитесь за спецкомендатурой, вам ничего не простится, если даже вы будете абсолютно правы. Любой зарвавшийся чиновник вам этого не простит. А жизнь человеческая нынче ничего не стоит...

- Благодарю за откровенность, – сказал Густав Янович, – считайте, что я обнял вас.

Я тоже сказал, что меня такой план вполне устраивает, как человека трусливого, чем вызвал неожиданное веселье присутствующих. Я не удержался, чтобы не отметить решительность Егора Ивановича. Я его со школы знал, как паренька очень тихого и нерешительного, а вот...

- Какая тут смелость... форма обязывает, – протестовал комендант против моей неожиданной оценки его участия. И добавил:

- Важно не превысить свои полномочия, вот я и поручаю Вам этот сигнал передать в Москве – Вы не знаете, что в этом конверте, если Вас перехватят, все может быть.

- Завтра вечером у вас будет калька, – сказал Густав Янович, – мне положен отпуск, бюро передам Иванову, а там – видно будет. А теперь – ко мне. Выпьем слегка по этому поводу. Это не отходная – просто я еду в отпуск. Так что сегодня и простимся. Спасибо, товарищи, за участие в моей судьбе... Может еще встретимся.

Мне всегда казалось, что осень немного торопится со своим приходом... На этот раз осень опаздывала – я ждал, пока целиком зазолотятся березовые леса, чтобы более естественными казались красные вспышки на фоне разлившегося золотого беспредела.

Этой осенью я планировал написать маслом с натуры состояния природы, которые снились мне иногда. Они проходили фоном к приснившимся событиям, которые я быстро забывал. Вот этот цветовой аккорд уплывавших осенних панорам будил меня ночами. Нужно теперь увидеть это в природе, как бы узаконить его возможность.

Эти картины осени были так незабываемо гармоничны, что я мог бы попытаться повторить их от себя, по памяти, но лучше все же остановить эти мгновения в природе, пережить их, как мои открытия. Пока я был доволен малым – два опыта натурного этюда мне, кажется, удались. Надо бы теперь показать их кому-то понимающему. Те, кто случайно видел эти работы у меня в гостинице, не приходили от них в восторг, а я хотел, чтобы они имели действие на людей, заставили хотя бы посмотреть повнимательнее. Так получилось, что работал очень мало, захлестнули дела.

По причинам чисто финансовым я взялся отрекогносцировать один пункт четвертого класса, чтобы состыковать Ерудинский ряд, созданный до нас, с новым Вангашским рядом, который существовал в моих журналах. Если мне придется этот ряд строить самому, тогда все будет в порядке, и пригодится торопливый труд этой осени. Как-то неожиданно ударили морозы и надо было выводить из тайги людей, плохо обутых и легко одетых.

О дне своего ухода я не говорил никому. Но когда отдал в маркшейдерскую таблицы привязок и акт, то, естественно, настал момент, когда надо было что-то сказать, что-то пожелать, пожать руки. Мало дней работали вместе, но то, что нас связывало, было очень важно. Я обещал приехать в следующем полевом сезоне.

Из гостиницы я вышел рано утром, чтобы никто не перешел мне дорогу. Решил я пройти по старой тропе с Абдрезякова полигона на автомобильную дорогу Брянка-Соврудник. Эта тропа мне снилась, как нечто страшное. По ней мы, еще мальчишки, отступали с первым фартовым золотым песком. Кажется, так давно это было. Сколько событий, сколько лет и все – интересно. Прошло всего семь лет, а как все неузнаваемо изменилось. Загляните, любознательный читатель, в первую часть книги, в главу «Бросок на тропу удачи».

Сейчас мне очень хотелось посмотреть на место нашей схватки с настоящим разбойником, но неглубокий первый снег изменил пейзаж, и я был даже рад, что не узнал этого места.

В зимовке, возле которой тропа выходит на автомобильную дорогу, никто не живет. Но все было в порядке, словно хозяйка ушла на пару дней в гости, а может быть за хлебом, туда же на Еруду.

Не успел я еще остыть от быстрой ходьбы, как подкатил попутный бензовоз, идущий с Соврудника на Брянку.

- Можно с вами подъехать до поворота?

Водитель открыл дверцу кабины, с которой я не мог справиться снаружи – не было ручки.

- А почему не до Брянки? Вроде как там и экспедиции нет никакой...

- Мне никого и не надо, я иду зимником на Пит-городок. Надо переправиться через реку, пока не пошла шуга.

- Да уже дня три идет, так что придется Вам в спецпоселке немного позимовать, пока не ударит настоящий мороз. Забавный вы народ, геологи...

- Я не геолог, я геодезист.

- А что это такое?

- Долго рассказывать...

- Если не секрет, сколько зарабатываете в месяц?

- В среднем тысячи по две, получаем эти деньги в конце сезона, но у меня есть, чем рассчитаться.

- Я не к тому... Мне надо знать, какой интерес у вас, кроме денег, к этой работе?

- Интерес, конечно, есть, временный...

- А что потом? – допытывался водитель.

- Учиться, доучиваться и еще учиться.

- А ваша работа секретная?

- Работа не секретная, а результаты секретные.

- А вы не боитесь по зимнику через тайгу идти на Пит-городок, ведь это далеко?

- Нет, не боюсь.

- А если зверь какой?

- Медведь залег в берлогу, волка в этой тайге нет, а рысь и росомаха меня боятся.

- А правда, что соболь идет на запах одеколона?

- Не знаю, надо испытать. А на валерьянку идет, это точно – слышал от настоящих охотников.

- Ну, вот и прикатили... Если следа нет от зимовья, возвращайтесь, тут с попуткой до Брянки доберетесь, а там через недельку конные подводы пойдут по льду на Пит-городок. Если будете следующим летом работать в этих краях, имейте меня в виду. Я живу на Брянке, возле промтоварного, самострой без ограды у ручья. Лодка у стены. Гриша я.

- Спасибо, Гриша, вот, возьми...

- Нет, вы тоже по работе, спрячьте, не возьму.

Бензовоз, оставив за собой шлейф морозного тумана и угарного газа, ушел. Встретился и промелькнул хороший парень, любознательный человек.

Я закинул рюкзак на спину и подался на зимник. На таежной дороге был след одиноких саней – дорога тяжелая для пешехода. До Пит-городка десять ходовых часов. В восемь вечера будет уже темно, если приду в десять, то люди еще не спят – устроюсь. Может быть, покажут мне сразу домик старика Вебера в спецпоселке. Мне сказали, что он возит почту до Ереминского зимовья, а там уже до Южно-Енисейска остается семьдесят километров. На полпути есть зимовье Ишимба. Там можно переночевать в тепле.

Тишина заснеженной тайги настраивает на воспоминания, размышления и высокопарные мечты. Где только не полетаешь, пристраивая к жизни свою участь, уверовав в свои силы и везучую судьбу. Часто, когда веки начинают слипаться от монотонности хода и заданного, почти автоматического шага и от тающих на них почти теплых снежинок – тогда появляется на фоне заиндевелого леса девушка Надя в белом халате, даже запахи йода и хлорки заползают в горло. Но я знаю, что галлюцинация – результат томительного ожидания и усталости, поэтому я не пытаюсь раздирать глаза, лишь бы видеть колею саней и неглубокий след лошади.

Сердцу не прикажешь, мысль не птица, на лету не поймаешь – и возникает в белесой мгле желтая бабочка, она летит впереди меня и оглядывается, торопит меня за следующий плавный поворот дороги, и я невольно прибавляю шаг, пока не сбиваю налаженное дыхание.

С мерцающим образом желтой бабочки улетает и мой сон. Тысячи шагов, ровных и неровных, иногда в скользкой колее, иногда в мягком снегу обочины – отмеряют мою тропу через плоские перевалы Енисейского кряжа.

Как бы мне не хотелось продлить убаюкивающую полутьму ноябрьского дня, серые сумерки наступают неумолимо. Это плохо, но это неизбежно. Местами попадаются еще не замерзшие под снегом глазницы болота или беспокойные ручьи.

Мне кажется, что я иду уже вечность. Мгла пасмурного вечера стала плавно переходить в холодную звездную ночь. В темной стене леса бесконечно развертывается белая дорога, к ее концу надо идти, не давая себе отдыха, разве что минуту передышки перед новым надрывным броском. Мне стало казаться, что узкая стрелка дороги начала подниматься в гору, все выше и выше, и все острее давит грудь легкая ноющая боль, но когда с высоты перевала я увидел россыпь красноватых огней Пит-городка, как-то улетучилась боль, а в разгоряченной груди со звоном забилось сердце.