Вангашский ряд (стр. 1 )

4. ВАНГАШСКИЙ РЯД

На одной из окраинных улиц правобережной части Южно-Енисейска приютилась контора – сельский дом с вывеской: «Енисейская топо-геодезическая партия треста «Золоторазведка»».

Нужны ли им топографы и техники-геодезисты, я не знал. Но наверняка им нужны рабочие-лесорубы на просеки, без которых не обойтись при нанесении на планшет золотоносных полигонов в таежных речных долинах.

Я еще раз внимательно прочитал вывеску. Застегнул куртку на все пуговицы, без стука вошел в сени, постучал для порядка в тяжелую, обитую войлоком и клеенкой дверь и, не дождавшись разрешения, вошел в дом.

- Кто там, входите, – из открытых дверей другой комнаты выглянула седая женщина.

- Мне бы к начальнику или к главному инженеру, хочу поступить к вам на работу.

- А что Вы умеете?

- Все…

- Это очень хорошо, – она постучала в дощатую, выбеленную известью перегородку.

- Петр Александрович, пришел универсал, умеет все, поговорите…

Открылась дверь, и меня пригласил мужчина лет сорока, приятной наружности. Мог бы еще добавить, что такими я представлял небогатых сельских помещиков времен прошлого столетия по тургеневским рассказам.

- Садитесь, Вы на самом деле умеете все? Я слышал ваш диалог в приемной…

- Думал, вернее, я слышал, что вам нужны лесорубы на просеки, меня интересует норма хлеба, ну…и зарплата.

- Норма хлеба у нас восемьсот граммов – и на рабочих, и на ИТР. Основная зарплата полевого рабочего – 800 рублей, плюс 60% полевых – с этой полевой, вернее, таежной надбавки не удерживается ни подоходный, ни военный налог, ни налог за бездетность. Старательный рабочий на просеке имеет до двух тысяч в месяц…

- Какие документы нужны?

- Ваше заявление, паспорт с пропиской или справка об освобождении из мест заключения. Хорошо, если есть трудовая книжка с записью, что Вы уволены по собственному желанию.

- Все это есть. В трудовой книжке записано, что освобожден по причине мобилизации в Красную Армию… Я не хочу возвращаться в школу, и – простите за откровенность – зарплата четыреста рублей и 400 граммов хлеба меня не устраивают.

- Что Вы читали?

- Вел рисование и техническое черчение.

- Значит, чертежные шрифты выполняете?

- Да.

- Топографическое черчение изучали?

- Очень мало.

- Что значит мало, простите?

- Во время летних каникул еще школьником работал на мензульной съемке, помогал топографу делать планшет.

- Чертили планшет или оформляли?

- Чертил горизонтали и шрифты писал для технического паспорта.

- В каком масштабе был планшет?

- Один к двум тысячам.

- Это очень хорошо, – сказал, не скрывая легкой веселости, начальник Петр Александрович. Я сразу запомнил его имя.

- А коня запрячь можете?

- Что за вопрос, конечно.

- А костер можете развести во время дождя в тайге?

- Могу, если есть спички и нож…

- А маршрут по буссоли можете проложить?

- То есть по компасу? – уточнил я, – могу.

- С нивелиром работали?

- Вначале с рейкой бегал, а к осени вел нивелирный ход сам.

- Рыбак? Охотник?

- По необходимости…

- В тайге не боитесь заблудиться?

- Нет, не боюсь. Я ориентируюсь нормально, вырос здесь в тайге, на приисках.

- Когда подлежите призыву?

- Мой призыв отложен до особого распоряжения министра обороны.

Петр Александрович вопросительно и недоуменно смотрел на меня, и я поспешил добавить:

- Так точно… Меня на днях выгнали, то есть, отчислили из части, из Мотыгино вернули с этапа, простите…

- Так это же хорошо! Вы для нас – находка! У меня таких ребят младших техников забрали… Золотых ребят… А Вы пройдете у нас техминимум по строительству пунктов триангуляции, и зачислим Вас бригадиром строительного отряда, а там дальше освоитесь – пойдет повышение по специальности и по должности… Ну и зарплата повысится в соответствии. Как семья, как квартира?

- Родители на Кировском в спецпоселке, у меня здесь уголок от школы, но придется съехать… с комнатой я разберусь сам.

- Пишите заявление. Можно здесь. На должность бригадира.

Мне казалось, что я писал очень долго. Так же долго читал мое заявление Петр Александрович, о чем-то думал, а потом сказал для себя: «Да-с!» – как в пьесах Островского.

- Лидия Александровна, – обратился он к стене, – приказом проведите, согласно резолюции, с сегодняшнего числа.

И уже мне добавил:

- После приказа она оформит заявку на продовольственные карточки… Да, пишите сразу заявление на аванс.

- Пока не надо. Когда будет общий срок – возьму, а сейчас не надо.

- Давненько не видел мужика, чтобы от аванса отказался! Похвально, скромно, но странно… Итак, решил я Вас придать к инженеру Кузьмину в качестве младшего техника.

- Какой же я техник!?

- У младшего инженера на рекогносцировке записатор должен быть, как минимум, младшим техником… Так надо, все поймете, у Вас все пойдет хорошо. Как вести полевой журнал, Вы поймете сразу, инженер покажет. Поедете с ним в самый северный уголок района, проведете рекогносцировку пунктов триангуляции в долине реки Вангаш. Привяжетесь к дополнительному ряду второго класса с выходом к государственному ряду в долине Енисея. На первый случай возьмите учебник геодезии для техникумов и наставление на полевые работы, полистайте, наверняка возникнут вопросы, Кузьмин объяснит. Как у Вас со школьной тригонометрией?

- Тройка, как и по всем точным наукам…

- Но, Вы же помните, – уже проще и доходчивее пытался объяснить Петр Александрович, – что если известна длина одной из сторон треугольника в сантиметрах, метрах, следовательно, и в километрах, и величина в градусах углов, прилежащих к этой стороне, то можно теоретически вычислить и длину двух других, не лазая по тайге с рулеткой?

- Помню, представляю… Но исходную, как Вы сказали, известную длину одной стороны треугольника нужно узнать, измерить точно…

- Правильно! – обрадовался Петр Александрович, – все так просто! Измеренная почти до абсолютной точности сторона треугольника называется базисом, от которого будете вести угломерные измерения, которые в геодезии называются наблюдениями… К этому известному будете пристраивать другие треугольники… Весь мир состоит из условных треугольников, ну и так далее – все поймете. Готовьтесь к встрече с инженером Кузьминым. Он опытный специалист – вел изыскания на среднем участке будущей Байкало-Амурской магистрали. Одна у него слабость – не рыбак и не охотник. В общем, эти подсобные работы Вам придется взять на себя, да и всю хозяйственную часть этого миниотряда. Ведение полевого журнала будет Вам интересно – придется рисовать всю панораму горизонта, хотя бы условно, для обозначения всех направлений угловых измерений на наблюдаемые пункты всего геодезического ряда. Ваше задание так и называется – «Вангашский ряд».

Кузьмин по графику работ должен вернуться из тайги, с реки Мурожной. Сутки он будет спать, а потом смело будите его. Составьте списки на снаряжение. Доброй обуви у нас на складе нет – постарайтесь достать сами, хотя бы кирзовые сапоги. Продуктовые карточки получите завтра, и аванс получите, как подотчетные деньги на два месяца. Заявку на оружие оформим сегодня, но получите его уже на месте. Вам полагается охотничий карабин, но думаю, что Вам лучше взять двустволку, в основном может быть охота на рябчика и глухаря. Есть вопросы?

- Спасибо, вопросов нет…

Меня буквально разбирало от радости. Казалось, в ушах шумела тайга и сквозь эти серые облупленные стены открывались голубые таежные дали, как с высот плоских вершин Енисейского кряжа, где нам предстояло выбирать места геодезических знаков – угловых точек условных треугольников, которые покроют золотоносную долину реки Вангаш.

Отошли вдаль и растворились, как серый туман, события совсем недавних дней. От них хотелось отмахнуться, как отмахивался кузнец Юхани от угарного наваждения, забыть, а если не удастся забыть, то пережить как-то по-другому, уже с высот сегодняшнего счастливого состояния, без надрыва и угнетающих обид.

- Вы меня совсем не слышите, – улыбаясь, упрекал меня Петр Александрович, – это хорошо, что близко к сердцу приняли наше поручение…

- Доверие, – тихо сказал я, подавляя в горле теплый ком, – буду стараться.

- Пройдите на склад, получите спецодежду, бинокль, наручный компас. Буссоль Шмалькальдера есть у Кузьмина. Постарайтесь вспомнить и принять к сведению все, что я говорил, с этого начинается наша работа. По таежному счастливо кочевать, еще увидимся!

И я ушел счастливый. Шел и мысленно восстанавливал монолог Петра Александровича. Вроде все о деле, а как было сказано!

На спине под лопатками вспыхивал легкий нервный зуд, но я упорно верил, что это прорезываются крылья, которых я давно не чувствовал за собой. Список снаряжения просился на бумагу, но это случилось уже позднее. И так как основные геодезические термины я никак не сумел вплавить в среду романтической приподнятости, я пошел по тропе поэта и геолога Петра Дроверта. Впрочем, какое дело читателю, кто по гражданской профессии автор – геолог или геодезист. Вот он, список:

Опять собираю, как прежде, в рюкзак

Дневник, молоток, буссоль,

Патроны, консервы, спички, табак,

Сухари и соль.

В дальний путь -

на поиски руд

Незаменимое только берут.

Буссоль – для маршрутов, патроны-

для дичи,

Табак – не мной придуман обычай -

Рассеивать скуку и звон комара

В вечернем безделье при свете костра.

По стародавним преданьям Востока -

Счастье приходит на соль, как сохатый.

Солью посыплю песок у порога -

Россыпью пусть обернется богатой!

Иногда мне приходилось, точнее – удавалось видеть людей, озаренных светом удачи, а может быть – и счастья. Они шествовали по земле, отрешенно улыбаясь, даже потихоньку пели для себя, не видя встречных на многолюдной городской улице. Возможно, я смотрелся таким же отрешенным.

Встреченный на этой окраинной улице человек в тяжелой брезентовой одежде остановился, возможно, хотел проявить участие, то ли узнал меня – кто-то из родителей моих вчерашних учеников. Я замедлил шаг, человек осторожно поздоровался.

- Что-нибудь случилось? Извините меня, моя девочка учится у Вас, вот я и …

- Все хорошо. Я беседовал по душам с хорошим человеком, случается такое, вот, иду, перебираю в памяти всю нашу беседу.

Имя Петра Александровича Ушакова живет в моих святцах в списке самых дорогих людей. Он родился в семье тульских дворян в первом году двадцатого века. В революцию, в гражданскую ли войну их родовое гнездо было разорено, об отце своем он не рассказывал. Инженер-геодезист, он был руководителем изыскательских работ на строительстве гидросистемы Москва-Волга. Был награжден орденом Ленина. Он был умным, деликатным руководителем крупной экспедиции, состоящей из отдельных партий и отрядов, укомплектованных в основном московскими инженерами и техниками. Разного сорта наемный контингент, как тогда говорили, чувствовал себя уютно в составе этой экспедиции; паек 800 граммов хлеба что-то значил! Возможность охотиться, ловить рыбу в таежных речках без отрыва от работы была большой удачей.

У меня появилась возможность видеть рассветы и закаты каждый день. Если круглые сутки быть с природой, в природе и над природой, можно найти для себя время, кроме основной работы, и рисовать карандашом, и писать акварелью.

Наконец-то я вырываюсь на оперативный простор, где многое, если не все, будет зависеть от меня.

В этом состоянии вырывающегося наружу восторга долго пробыть мне не удалось.

Приземлили мои крылатые планы будничные сборы, в которых далеко не все зависело от моего желания собраться быстро, все учесть и быть уверенным, что все необходимое не забыто, но наметилась заминка с разрешением на охотничий карабин – это уже зависело не от меня, а от милиции. Я решил дело упростить и сказал при всем народе, присутствующем в конторе, что пусть обсуждают, решают, подписывают, сколько положено, к следующему сезону карабин тоже пригодится – сейчас мне ничего не надо, все решу на месте – там, на Еруде, на Вангаше, на Викторовском – есть там охотники, простые люди…

Но самым канительным делом оказался вопрос с транспортом. Единственная почтовая телега, которая раз в две недели совершала служебный маршрут из Южно-Енисейска до Пит-городка, никак не могла решить мою беду. Сам я пройду с рюкзаком за плечами эти таежные километры, но есть небольшое экспедиционное снаряжение, без которого работа не может состояться. Хорошо, что милиция замариновала разрешение на карабин и патроны – кума с воза, с плеч долой.

От Пит-городка нет дороги прямо в северную часть района, куда нам с инженером Кузьминым надо добраться. Мальчишками мы ходили по малопроходимой летом временной зимней дороге от Питского спецпоселка до прииска с забавным названием «Дорогой» на поиски старательского фарта, но сейчас нам придется от Пит-городка до прииска Брянка добираться на попутных грузовых лодках-илимках, а там – хоть неважная, но все же автомобильная дорога до рудника Советского.

Рассматривая имеющуюся карту района, составленную военными топографами отряда Шнейдера в начале века, мы пришли к мысли, что начнем работу с высоты «Источная». До нее легко добраться от дороги Брянка – Соврудник, если временная база будет у нас на Викторовском прииске.

По горизонталям и цифровым отметкам высот карты с горы Источной мы должны суметь в бинокль рассмотреть геодезические знаки Енисейского ряда. Если обнаружим две пирамиды с визирными снарядами, то будем иметь условный базис, к которому привяжем условный треугольник с вершиной на Источной, а к этому треугольнику уже подвесим наш «Вангашский ряд». Этого ряда еще нет, но он будет. В этом году мы отрекогносцируем пункты этого ряда – то есть выберем места на склонах лесистых холмов долины реки Вангаш, а в следующем году, в теплый летний сезон сами построим пункты – деревянные пирамиды и разрубим визирные просеки для угломерных работ. Возможно, что нам с Кузьминым придется выполнить наблюдения этого ряда, а потом уже на эти треугольники привязать полигонометрию – подробные планшеты промышленных полигонов, которые выполняют местные маркшейдеры и топографы Ерудо-Питского комбината.

Инженера Кузьмина зовут Сергей Степанович. Он просит называть его просто Сергеем, но так как он опытный специалист, за ним изыскания самого трудного участка Байкало-Амурской магистрали, и ему уже 34 года, я не могу обращаться к нему без отчества.

- Тогда можешь сокращенно звать СС.

- Не могу, не хочу. На «ты», возможно, привыкну и только.

- А почему тебя СС не устраивает? – удивился инженер.

- Это не только Советский Союз и хваленые немецкие дивизии СС, но и союз сексуал-садистов.

- Сдаюсь, – сказал Сергей Степанович, – а в институте меня звали СС (старик Сергей), так как я выглядел старше своих лет, да и был, пожалуй, самым старым: за мной был уже рабфак и донецкие шахты, я начинал шахтером, но эта тяжелая работа оказалась не по мне.

Был он высок и складен, светлые кудри не закрывали большой открытый лоб, поэтому белесые густые брови смотрелись всегда в согласии с настроением его светлых, глубоко сидящих насмешливых глаз. Только нос казался очень длинным, не соответствующим аккуратным резким губам и мало выступающему подбородку. Когда он задумывался, его высокий лоб превращался в розовую гармошку и слова «повесил нос» приобретали буквальное значение.

Через несколько дней нашего знакомства он стал казаться мне мужественным и красивым. Дать черный парик и подгримировать брови – прямо демон или Мефистофель.

Я никогда не забуду арии Мефистофеля в его исполнении. Было это на горе Источной, не у костра, а на вершине старой лиственницы, которую мы выбрали наблюдательным пунктом.

Дело в том, что вершина Источной имеет обрывистый и крутой каменистый склон только на северо-восток. А мы должны отыскать в западном секторе горизонта, километрах в сорока от нас, на Енисейских березовых ярах знаки государственного ряда и сделать к ним привязку на уровне имеющихся у нас инструментов. Плоская вершина горы в сторону запада поросла березовым и ольховым мелколесьем, с земли нет видимости на запад, а рубить мелколесье у нас нет ни времени, ни сил, и главное – это ни к чему. С большой лиственницы, на вершинную часть которой мы забрались, открывался нужный нам сектор горизонта. Правда, ветви самой лиственницы пришлось немного разредить большим охотничьим ножом. Долго сидеть в развилках толстых сучьев – дело неуютное, но что поделаешь. Мы по очереди вглядываемся через окуляры бинокля в западный горизонт, где в разрывах далеких облаков иногда появляются освещенные участки тайги на фоне неба. Наконец-то Сергей Степанович нашел желанный визирный снаряд одной из пирамид и попросил подать ему буссоль со снятой крышкой и освобожденным от крепления плавающим намагниченным диском с градусами. Градусы там, в свою очередь, еще поделены на более мелкие доли – минуты. Но сейчас, когда буссоль установлен на моей голове, а он должен стоять совершенно горизонтально, можно определить направление точно до градуса, но не более.

- Запомни, двести восемьдесят градусов, минут не вижу. Спасибо!

Инженер подал мне буссоль, выдохнул и сказал почти философски:

- Все удобства относительны… Конечно, надо бы точнее записать румб, но и мой отчет годен для техника-строителя, чтобы найти точное направление.

Отдохнув немного, Сергей Степанович попросил меня повторить тот прием, который он только что проделал.

Это не только для практики тебе, сколько для порядка. Проверка должна быть обязательно.

Я поднялся несколько выше временного воздушного трона Кузьмина, чем сильно потревожил вершину дерева. Я понял, что вершина совершенного покоя не имеет, а ее движения имеют как бы форму хорды окружности – по часовой стрелке и обратно. Зная отчет по буссоли, я пытался найти в окуляре пирамиду, но это оказалось делом почти невыполнимым. Я согласовывал направление поиска с движением вершины лиственницы, и так несколько раз, пока не разглядел пирамиду и ее визирный снаряд. Отчет у меня получился на градус больше.

- Запишите румб двести восемьдесят один и, пожалуй, две минуты; фу-у, чуть не задохнулся, даже голова закружилась.

- Учись, художник, геодезистом будешь, – одобрил мою выдержку Сергей Степанович и пожал мой ботинок, так как до руки ему было не дотянуться, – спасибо от лица руководства! Можем спускаться…

- Разрешите я немного посижу здесь… Такие таежные дали во всех оттенках голубого и синего с земли не увидишь… Подтяните повыше, до моих ног хотя бы, флагшток, флаг здесь у меня и шнуры есть.

Над вершиной могучей лиственницы поднялся белый флаг. Это сигнал строителям пирамиды, которые придут сюда следующим летом. Белый не выцветает, и летом он смотрится ярче других, даже оранжевых, которыми геодезисты пользуются в снежных горах Тянь-Шаня и Памира.

Флаг небольшой, чуть больше метра, но хлопал на ветру, как большой, он даже всхрипывал, как парус, как бы благословляя наш первый удачный рабочий день на синих сибирских просторах.

Было что-то забавное, может грустное, а может и по-доброму символичное в том, что и на западе, и на востоке гремят и ворочаются войны, а мы, советский рабочий и инженер, поднимаем флаг в далекой тайге в середине Советского Союза, рассчитывая на мирный труд в близком и далеком будущем…

- Сатана там правит бал, там правит ба-ал! – неожиданно долетело до меня, и мурашки прошли по спине.

- И людская кровь рекой по клинку течет булата…

Мысли о войне постоянно вторгаются в наши повседневные дела. Но здесь у нас нет радио, а газеты в таежные становья приходят с большим опозданьем. Но с этим надо смириться, привыкнуть – это не голод. Но я все же пытаюсь представить, как наши южно-енисейские ребята где-то под Великими Луками сдерживают наступление немцев, и это происходит в лесу, где-то на старых руслах заболоченной реки. А есть ли там леса, не знаю? Возможно, они еще и не добрались до фронта, а мучаются в учебных полках где-нибудь под Бердском или под Омском в Чертовой Яме. Даже если напишет кто-то письмо, будет лежать – сюда никто не перешлет. Впрочем, адрес Ново-Ерудинской почты известен в нашей конторе. Деловые письма могут туда поступить.

Спустившись на землю, я услышал участливый вопрос Сергея Степановича:

- О чем задумался, Василич?

Я не сразу нашел, как точнее выразить мысль о том, что мы занимаемся не первоочередным делом – нас народ не поймет.

- Максималист, – тихо сказал инженер, – ты знаешь, что у нашей армии нет карт, армейских карт ни нашей страны, ни Германии. Хорошо, если наши разведчики достанут немецкую карту о наших областях… Конечно, важнее бы сейчас печатать карты мест, где идет война, но… да будет тебе известно, что мы живем задним умом, как говорил наш классик – «ошибками отцов и поздним их умом…».

- Знаю, и он же сказал: «…печально я гляжу на наше поколение…» – он мог сказать, а я не могу, и Вы не сможете, Сергей Степанович, не хотите, не захотите…

- А если захочу, если я уже написал?

- Значит, Вам предстоит судьба Бориса Корнилова, Мандельштама, моего брата, еще не состоявшегося поэта, но расстрелянного именно за стихи…

- Пойдем на дорогу, может, поймаем попутную машину до Викторовска, – это сказал Сергей Степанович, и я так подумал, но не успел сказать. Инженеру, возможно, показалось обидным, что я не ставлю на первое место в жизни нашу работу, его профессию. Не зря же он назвал меня максималистом. Я, может, не совсем точно перевожу этот термин на понятный язык, но мне он кажется синонимом слов показушник, квасной патриот, трепач…

- Жизнеспособность государства определяют два главных фактора – дороги и карты, только за ними идут промышленный потенциал, энергоресурсы, хлеб… – как бы между прочим, развивал свою мысль Сергей Степанович, следуя за мной по нагорному редколесью.

- А пушки вместо масла? – пошутил я крылатой фразой тридцатых годов.

- Пушки нам принесут победу только временную… Без карт и дорог нам не уйти от своей убогости, несмотря на то, что имеем огромные достижения в фундаментальных науках. Мы не в состоянии подсчитать даже наш пятилетний план…

- Мне это непонятно! Есть же у нас прикладная математика! В самом деле, мне непонятны причины нашего постоянного недомогания, каюсь, не добрался до Маркса, но вся наша пояснительная литература мне кажется уклончивой…

- Вот именно, мягко сказано, – уже начинал сердиться Сергей Степанович, зная, что не туда, не в ту степь клонится наш разговор, и, чтобы отклониться от опасной темы, добавил:

- Мы с тобой, Василич, представляем одну из редчайших профессий – и карты, и дороги, и учет того, что есть на земле и под землей – все это приводим в систему мы, геодезисты. И на фронте мы были бы почетными работягами: без инженерно-артиллерийской разведки невозможно толковое наступление с артподготовкой. Да, без нашей помощи можно разве что прямой наводкой в упор расстрелять вражеский танк, если он идет на твой ствол… Так что успокойся, успеешь еще туда… Хотел бы я быть плохим оракулом, но мне кажется, что эта война никогда не кончится.

Наступали светлые сумерки. Редколесье, опускаясь на западный склон горы, как-то незаметно перешло в настоящую тайгу с ветровалом и буреломом (какие точные слова) в долине ручья, которую мы не заметили утром, направляясь от автодороги к пологой вершине горы. Мне казалось, что мы забираем немного влево… Дальний рокот мотора доносился справа. Обойдем эту мокрую падь и выправим направление.

- Как же не кончится война, если тыл не может восполнить ежедневные потери?

- В этой войне все решат людские резервы… Это ж война непростая, а идеологическая, вопрос ставится об уничтожении всего с потрохами. Будут, конечно, передышки в войне, пока подрастут новые солдаты, накопится оружие, реализуются новые открытия в науке… так или иначе, все наше будущее – это война…

Я выбрал дорогу поудобнее, в обход лесных завалов. Размышления о войне я не хотел поддерживать. Я молчал. Шел, торопясь, и молчал. Впрочем, была и польза от этого разговора – я убедился, что наша история, это не только летопись дома Романовых, но и история войн, как опорных пунктов, на которые, как на геодезические знаки, опирается наша История – Ледовое побоище, Куликово поле, взятие Казани, Полтава, Северная война, Наполеон, Кавказская война, Крымская война, Туркестан, Шипка-Шейново, Японская, Германская, Гражданская, и пошло, покатило, и вот Вторая мировая, Великая Отечественная. Безымянные могилы в чужих краях и в наших болотах и лесах.

Неожиданно вышли на дорогу. И тут Сергей Степанович заблудился – не знал, в какую сторону ехать на Викторовский, если подвернется запоздалый грузовик или бензовоз. Я то понял, что он меня отвлекает от нудного разговора о войне…

- Расскажи, Василич, как женился, и потопаем пешком на Викторовский. Если догонит машина – проголосуем, – и он всерьез было направился в сторону Брянки – на юг.

Я поплелся за ним и не сразу понял, что это не шутка, а опасная усталость, потеря ориентации от перенапряжения. От недоразумения нас выручил бензовоз, идущий на Соврудник. Мы втиснулись в кабину и рассказали водителю, как заблудились на дороге. Это его очень развеселило и от предложенной нами оплаты он отказался.

- Вы же на работе, не могу с вас брать деньги. А за рассказ, что заблудились – спасибо, посмеемся в гараже над москвичами.

Во дворе зимовья, именуемого здесь заезжей, мы нашли нашу двуколку, взятую на Еруде, и запряженную в нее усталую лошадь, выделенную нам на Ерудинском конном дворе – Карюху.

Сергей Степанович спросил меня, хотя знал, что я ничего не знаю:

- А где же наша Маруся-Бирюса?

Я промолчал. Мне с первого взгляда не понравилась Маруся – нам нужен был рабочий, который не боится коня, может поддержать костер до нашего прихода, когда мы будем возвращаться к нашей палатке мокрые, битые грозой. Для нашей мало обустроенной таежной экспедиции я был против женщины вообще…

Но… ерудинские товарищи, которые являлись нашими работодателями, почему-то настаивали на ее присутствии, и Сергей Степанович согласился взять ее. Моя отстраненность беспокоила его, и он прямо спросил, что я думаю по этому поводу.

- Кому-то надо избавиться от этой дуры, вот ее и подсовывают нам – накрасилась, рот до ушей, маникюр с черным трауром, да с ней не о чем говорить.

Сергей Степанович пытался превратить в шутку мои придирки, но я все же сказал ему, что нам все технические идеи и возможные варианты «Вангашского ряда» придется обсуждать без ее присутствия…

- Да нет, Василич, ты просто чересчур подозрителен… напуган…

- Я просто не желаю, чтоб кто-то непрофессионально докладывал о каждом нашем шаге. Я хочу рисовать, я хочу молчать, думать, учиться геодезии на натуре, на природе, у Вас, у опытного специалиста, а уходить из палатки, пока эта фея будет вылазить из спального мешка, мне унизительно…

- Ладно, успокойся, – примирительно ворчал Старик Сергей, – надо привыкать к условиям, которые имеются, и научиться выполнять работу, наступая на горло собственной песне…, кто это сказал?

- Я согласен с Вами и с Маяковским…

Это было на Еруде два дня тому назад. А сейчас ночь на Викторовском зимовье, мы стоим у двуколки и не понимаем, почему лошадка не освобождена от сбруи и тянущих оглобель.

- Что, Карюха, бросили тебя? Пить хочешь?

И Карюха отвечает расслабленным тихим стрекотом носа…

- Дадим пить лошадке, – я ищу пустое ведро по стенам подтоварника, пока Сергей Степанович распрягает лошадь. Она тычет мордой в ведро, но вода, взятая мной из пожарной бочки, видимо застоялась, и животное брезгливо фыркает носом… Я беру у СС поводок узды и мы с Карюхой идем искать ручей, который должен быть тут, за огородами.

На нарах в зимовье тяжело дышали усталые люди, пахло сивухой и черемшой… Все же лучше попытаться заснуть в подтоварнике под крышей, в спальном мешке.

- Что, ее там нет? – спросил Сергей Степанович. Он имел ввиду нашу горе-работницу, но я ему посоветовал придержать конягу, пока я достану овес и выдам Карюхе запоздалый ужин.

Я почему-то ожидал, что наш первый рабочий день, первый отрекогносцированный пункт мы отметим спокойным чаепитием, если не у ручья в тайге, то в чистом зимовье. Я ожидал, что наш лагерный рабочий, как называется Маруся в хозцеховском приказе, организует перловую кашу с растительным маслом.

- Я ей еще на Еруде объяснил распределение продуктов на первые десять дней…

Под спальные мешки удалось достать немного сухой соломы, и пока Карюха общипывала с брезента последние овсинки, мы забрались в мешки и попытались последовательно пережить все дневные события, чтобы скорее заснуть. Так посоветовал Сергей Степанович…

Неустойчивая вершина лиственницы и просветы на далеком горизонте доводят меня до головокружения, и я пытаюсь удержаться и выбрать более удобное положение на дереве… Мой бок продавливает что-то твердое и слабая ноющая боль незаметно сковывает правое подреберье. Я пытаюсь изменить положение, но боюсь не удержаться… Какой-то резкий запах вторгается в нос. Я пытаюсь открыть глаза, но не могу и в страхе просыпаюсь…

Серый холодный рассвет. На земле, на мусоре, на сенной трухе сидит Маруся. Розовый нос Сергей Степановича пока в горизонтальном положении, а я не знаю, что делать. Наконец он кряхтит, пытаясь подняться, видит Марию и говорит ей хриплым голосом:

- В письменной форме объясните самоотстранение от работы… Сейчас прошу отвернуться или погулять.

Мария смотрит ошалелыми глазами на меня, на СС, снова на меня, и с ее ресниц падают мутные слезы:

- Я же вас искала, идиоты несчастные... – кривит Мария накрашенный рот и начинает вздрагивать, то ли плачет, то ли ее колотит с похмелья от утренней прохлады…

Знаем, что говорит она неправду, но хочется поверить, что она действительно шла туда, откуда мы ушли от дороги на пологую вершину горы Источной, но из бензовоза мы могли бы увидеть ее, идущую нам навстречу. Не хотелось ничего уточнять, добрые намерения тоже нужно принимать во внимание.

Пока я увязывал вещи в двуколку и запрягал Карюху, из зимовья выкатился заспанный полураздетый мужик, по каким-то приметам вольный сын тайги – старатель.

- Ах, вот она где, птица наша сизая! – и вдруг повеселевший мужик хватает Марию и пытается ее тащить к двери зимовья, но ей удается вырваться и проскочить к телеге за мою спину. Я не сильно испугался, когда рычащий весельчак кинулся в мою сторону, но все же в растерянности встретил его левым прямым от плеча, как говорят – всем корпусом. Сергей Степанович бросился поднимать мужика, который, как ребенок малый, никак не хотел встать на ножки твердые, но все же очень быстро пришел в себя и попытался убежать… Я оглянулся и увидел Марусю с дробовиком в руках. Такую решительную, что я действительно испугался, но тут же вспомнил, что патроны уложены в моем рюкзаке – нельзя возить заряженное ружье – это написано в наставлении.

- Ты, парень, забери эту штуку, а то и действительно пальнет… – лепетал разбитыми губами теперь уже жалкий искатель приключений, – я же кореш ее, Ленька, а она, ишь ты, задом бьет, шуток не понимает… дура…

- Иди! – скомандовала Мария, – и мужик неровной походкой направился за огороды, где речка, свалка и уборная без двери…

- Ребята, – уже плачущим голосом просит Маруся-Бирюса, – давайте уйдем отсюда, я потом все объясню, давайте, их тут много…

- Отступать как-то неудобно, – пытается вставить свое мнение Сергей Степанович, – разве что от греха подальше…

Но Сергея Степановича начинает бить смех; вроде бы ни с чего. Тут я вспомнил картину Делакруа "Свобода на баррикадах", и точно, там наша Маруся с длинным ружьем в руке, очень похожая на сегодняшнюю…

- Выводите лошадку … Вот туда, по восточной дороге на Антолик… Я вас догоню.

За огородами у речки старателя я не нашел. Возможно, он ушел куда-нибудь к знакомым, чтобы не предстать перед корешами с разбитой мордой и не схлопотать дробовой заряд в ягодицу.

Я выбрал место, где можно было подойти к речке, чтобы нормально умыться. Разнылась левая рука, распухли средний и безымянный пальцы, хорошо бы с полчаса пополоскать в холодной воде… Тренер в школе говорил: «Ребята, рука – инструмент хрупкий, без перчатки применять нельзя!» как бы сейчас не было перелома. Надавил на безымянный, и пронизывающая боль прострелила меня до пятки. Нужно наложить щепу, туго перевязать, что еще? Заживать будет долго. Как же я буду на деревья лазать в поисках видимости... Позор какой, не скрыть! А если Мария действительно не умеет запрячь лошадь в телегу, привязать вещи… От обиды даже голова разболелась, самое время еще поспать бы немного, но надо догонять наш отступающий отряд.

Я шел спортивным шагом уже минут тридцать, когда на прямом участке каменистой дороги увидел своих, действительно отступающих, товарищей. Маруся, сидя на бочке, хлестала Карюху правой вожжой, а Сергей Степанович на длинном поводу вел лошадку, выбирая менее каменистые участки дороги. Когда я поравнялся с ними и предложил сделать остановку для завтрака, они не сразу мне ответили, только слабо улыбнулись. Я сказал, что преследования нет, подбитый ушел в поселок искать опохмелку, а те, на нарах, еще храпят – пинком не поднимешь.

- Пройдем еще немного, будет более удобное место для стоянки и костра, да мы еще с волнения и не проголодались...

На стоянке Мария расплакалась. По ее словам выходила такая криминальная история: она приехала, привязала лошадь под навесом и решила заглянуть в зимовье, вот ее и схватили и начали обнимать, как старую знакомую… Они когда-то на Бирюсе пытались работать в одной артели, но что-то не получилось, их всех судили. Эти-то вывернулись, а ее муж Ленька и Пашка Окунь мотают срок – сидят.

- Они говорят, что Ленька не мог им вернуть какой-то долг, и он меня заложил как бы, – сквозь слезы, заикаясь, жаловалась она, – вот видите, все порвали, даже нижнюю рубаху, – и Мария вывернула себе на голову вязаную теплую фуфайку, – видите? Вот я и рванула к вам… Посидела в лесу, а вас нет и нет…

- Мы приехали на бензовозе, еще одиннадцати не было… Смотрим, тебя нет, заглянули в зимовье… Подумали, что ушла к знакомым, а этих твоих бывших связчиков будить не стали, не догадались.

- Ой, господи, ребята, как мне хорошо с вами, я ведь всего боюсь…

- И медведя боишься, и бурундука?

- Нет, этих я не боюсь, – утирая слезы и успокаиваясь, объясняла Маруся, – чего их бояться… Продукты воруют они у человека, это точно – неразумные они…

Я попросил Марусю распрячь и спутать Карюху, пусть попасется. Пока варилась каша, заказанная еще вчера, Сергей Степанович выстругал удобную шину для пальца и туго зафиксировал перелом, как нас учили на военной подготовке. Был даже такой курс – санподготовка.

- Не беспокойтесь, Сергей Степанович, у меня все быстро зарастает, я вас не подведу.

- Постой-ка, Василич, сейчас, – сказал Сергей Степанович и, казалось, вспомнил что-то важное, – где наша аптечка и моя полевая сумка?

- Все в бочке под инструментом и этюдником, достать?

- Да, подожди, я сам…

И достал СС небольшой желто-коричневый обломок горной породы, завернутый в пергамент, и подал мне:

- Вот, полижи, квасцами алюминиевыми отдает и окисью меди, мне знахарь в якутской тайге дал, говорит, кость хорошо срастается, как на собаке… Забыл, как по-ихнему называется…

- Барчин, нет?

- Почти, но не совсем… Бракшун, вот как! Отколи кусочек с грамм, раствори в теплой воде, скорей усвоится. Говорят, что все звери знают чудодейственную силу этого камня – на скальные кручи, к залежам этого минерала, копытами выбиты тропы… Их инстинктам можно доверять…

Вкусная перловая каша с белым американским салом и еще более белым фруктовым сахаром, чай, укрепленный листьями бадана, сделали свое дело – я заснул и видел сны о синих горах, за которыми течет Енисей и где на береговых высотах можно разглядеть пирамиды и записать румбы. Потом снилась бочка, которую не удавалось закрепить вертикально на телеге-двуколке. Дело в том, что в этой бочке, которую Маруся-Бирюса взяла для таежной ягоды, были уложены и мой этюдник с масляными красками, и наш рабочий инструмент: теодолит, буссоль, сигнальные фонарики и бутылка спирта. Неожиданно меня охватило сомнение: а правильно ли установлен футляр теодолита – не я устанавливал – надо проверить, и я проснулся от этой служебной заботы.